Оттенки холода

— Я не хочу туда возвращаться. Мне плохо там. Никогда раньше Сандер не слышал от него таких слов. Он вообще никогда не слышал, чтобы Робби о ком-то плохо отзывался. Исключение составляла Ива, но это было в детстве, и наверное, это нормально. Если подумать, Сандер вообще мало знал о семье Робби, и даже бывал у них в доме очень редко. Но сейчас, когда Робби сказал все это, Сандер вспомнил, как много лет назад слышал что-то подобное от Ивы тоже. — Почему? Они сидели у берега, глядя как серебрится под луной вода в речке. Этот день был очень странным. И не только из-за поцелуя. Странным, потому что Сандер не чувствовал себя неловко из-за этого поцелуя. А еще, потому что странно было сидеть вот так с Робби, как ни в чем не бывало, и чувствовать, что он сейчас расскажет что-то очень важное. Странно было вдруг понять, что Робби может об этом серьезном говорить, что он уже не маленький мальчик. Робби украдкой взглянул на него, подобрал камень и бросил его в реку. — Это сложно. Ты скажешь, что я придумываю. Сандер тяжело вздохнул — Ты сегодня, прямо, на себя не похож. Обычно, тебя не заткнуть. Робби фыркнул и взял новый камень, но теперь просто вертел его в руках. — Понимаешь, я…короче, я не знаю, как это объяснить… — А ты попробуй. Я не спешу. Робби бросил на него быстрый взгляд, как будто пытался определить, правду ли Сандер говорит. — Мне стыдно перед ней. — Перед кем? — Перед Ивой. — Перед Ивой? — удивленно переспросил Сандер. — Почему? — Стыдно перед ней из-за мамы. Мама у Робби была странной, это Сандер и сам давно заметил. Она редко когда вообще выходила из дома, здоровалась через раз, враждебно смотрела на тех, кто приходил к ним в дом, хотя и укрывалась за вежливой улыбкой. Если подумать, ничего такого уж удивительного. Может, ей просто не хотелось ни с кем общаться. А все равно у Сандера было ощущение, что с ней что-то не так. — А что сделала твоя мама? — Это глупо, — Робби как будто не хотел Сандеру ничего рассказать или стыдился. А Сандер вообще-то был не из тех, кто выпытывает. И едва ли он хотя бы раз в жизни задал Робби столько вопросов подряд. Обычно, то, что Робби хотел рассказать, он выдавал целым текстом, и потом, в конце Сандер вставлял пару словечек. — Моя мама меня слишком сильно любит, — наконец, сказал он. — Это я заметил, — ухмыльнулся Сандер. — Она от тебя, прямо-таки, без ума. — Ты не понимаешь, — Робби мотнул головой и взял в руку целую горсть камней. — У нее двое детей. Я ведь не один. Это ненормально. — Робби, я ничего не понимаю. Ты можешь нормально объяснить? Я знаю, что твоя мама любит тебя, что она ОЧЕНЬ любит тебя. Но она, наверняка, любит и Иву тоже. Просто ты младший, может поэтому… — Нет! — резко оборвал его Робби. А потом уже тише добавил. — Я не дурак. Я могу отличить, когда…вот представь, что ты ничего из себя не представляешь, что ты ничего не добился, ты просто школьник со средними отметками, который себе даже омлет сделать не умеет, а с тобой обращаются так, будто ты принц Уэльский. Как будто ты какой-то… — в раздражении он бросил сразу все камни в воду, некоторые из них не долетели, застучали по прибрежной гальке. Сандер внимательно смотрел на Робби, ожидая, что он скажет дальше. Но Робби долго молчал. Сандер глядел на него, и ему казалось, что Робби словно стал меньше. Особенно когда так сидел, с прижатыми к груди коленками, с растрепанными волосами. — В последнее время все стало хуже. Мне приходится выцарапывать у нее каждый выход на улицу. Она заставляет меня клясться, что я буду осторожен, что не собираюсь связываться с плохой компанией, курить или еще что-то из ее списка. И звонит мне по сто раз, даже когда я в школе. Она принижает все, что делает Ива, все что она делала, а я у нее вундеркинд и лучший мальчик на свете. Ива ненавидит меня. И я себя ненавижу, потому что я ведь знаю…знаю, что я не заслужил всех этих похвал, всех тех привилегий. Она лучше меня, это очевидно, и мне противно, что даже несмотря на эту очевидность, мама принижает все, что есть у Ивы, все, чего она добилась. Что она открыто унижает ее при мне. Ива ненавидит меня, — повторил он, обхватив колени руками. Сандер оцепенел от таких откровений. Да, мама у Робби была странная, но не настолько же. Конечно, он замечал, что Робби она сильно любит, но никогда не видел этой четкой линии разграничения, которая пролегала в ее отношении к Иве и Робби. Ива просто казалась трудным подростком. Может слегка недолюбленным, но не в таком же смысле. — И сегодня…в прошлый раз, когда Ива уезжала, они с мамой сильно поругались. Я до сих пор не знаю, в чем дело, но скорее всего в том же, в чем и обычно. Она тогда сказала, что больше никогда не приедет. Но вернулась. Она столько всего мне привезла…и мама с ней была милой. Мне даже показалось, что все будет в порядке. Но потом мама съехала с катушек, — он вдруг рассмеялся. — Можешь себе представить такое, она просто взяла и выкинула все эти вещи! Я думал, Ива взбесится, но она и слова не сказала. Боже, мне было так стыдно…я спросил ее, зачем она это сделала. Знаешь, что она ответила? Что это все «грязные» вещи, и я достоин большего, что если я хочу, то она может пойти и купить мне все то же самое. Дура. — Эй, — Сандер наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо. Вся эта история казалась ему какой-то откровенно надуманной. Если бы не эпизод с выброшенными вещами. Это было так странно и неестественно, что даже верить в такое не хотелось. Робби поднял на него глаза. Чем я могу ему помочь, подумал Сандер. Что могу такого сказать, чтобы он повеселел? И как вообще можно после такого повеселеть? Поцелуй казался таким далеким событием, и дрожащий в его руках Робби тоже. Как будто даже всего этого не было. — Во-первых, Ива любит тебя. А во-вторых, ты лучше, чем принц Уэльский, — он улыбнулся. — И я считаю, что хвалить тебя есть за что, — конечно, это была самая кривая на свете попытка его утешить, и Сандер немедленно пожалел, что сказал все это, но Робби улыбнулся тоже. Из-за того ли, что ему действительно от этого полегчало или просто для того, чтобы быть вежливым с Сандером, который постарался его утешить. — Не уезжай больше, — вдруг попросил он. — Робби… — Знаю, знаю. Фигню сморозил, — он махнул рукой, а потом уставился на Сандера долгим немигающим взглядом. И в его глазах это «не уезжай больше» читалось открытым текстом. Что я натворил, подумал со страхом Сандер, и побоялся, что Робби это тоже сумеет прочитать в его глазах. — А твой отец? Как он к этому относится? Взгляд у Робби прояснился. — Никак. Предпочитает торчать на работе с утра до вечера, чтобы ничего не видеть и не знать, — он снова начал бросать камни в воду. — Давно она…твоя мама такая? — С самого детства. Была такой, сколько я ее помню. Просто раньше это мне не так бросалось в глаза. Я был идиотом, и купался в ее похвале и обожании. Думал, что заслужил все это, ведь я такой охрененный и неповторимый, — последнее он сказал с глубоким сарказмом. — Робби… — Ну, что? Я могу трезво оценить себя и свои возможности, — сказал он серьезно. Я знаю, что я не «самый умный», не «самый красивый» и мои провалы в тестах по истории уж точно не связаны с тем, что «мне намеренно хотят занизить оценку», никто не завидует мне и не хочет меня убить. Никто не хочет меня осквернить или запачкать. Всем плевать, понимаешь? Всем в мире на друг друга плевать, — добавил он уже тише. — Вот скажи мне, — вдруг начал Робби с жаром снова. — Ты поцеловал меня только, потому что сам этого хотел или потому что я канючил? Из жалости поцеловал? — Какая еще жалость, Робби, ты о чем, — раздраженно бросил Сандер. Он был раздражен еще и потому что, немного, это все же было правдой. — А почему тогда? Ты не мог сделать это по собственному желанию, я точно знаю. Ты пожалел меня, пожалел мальчишку, у которого сегодня день рождения. Ты чувствовал себя виноватым из-за того, что ничего мне не подарил, и злился на себя за то сообщение про подарок. Ты злился на себя за то, что отвратительно вел себя со мной на той вечеринке. Да? Я угадал? Ты подумал, ну ладно, это всего лишь никчемный поцелуй, от меня не убудет, и ему приятно. Так? Скажи мне, Сандер. — Ты с ума сошел, — посмеялся Сандер, который поверить не мог, что их разговор внезапно перетек в такое русло. — Скажи, — не унимался Робби, глаза у него ярко блестели. — Что я должен сказать? — Правду. — Все это похоже на какую-то дурацкую мелодраму, — Сандер ничего не мог с собой поделать. Ему отчего-то было смешно. Он все никак не мог понять, почему Робби вдруг переменился в настроении. Ведь все было хорошо. Ну, относительно хорошо, пока не начался этот разговор про его маму и Иву. — Из жалости, — ответил за него Робби. — Точно знаю. А сейчас, наверное, думаешь, «и зачем только я это сделал. Надеюсь, он понимает, что это всего лишь поцелуй, надеюсь, он ни на что не рассчитывает». Сандер поднялся с земли. Он был зол. Потому что этому пацану каким-то образом удалось пролезть ему в голову. Робби все еще сидел на земле, почти у самых ног Сандера. И Сандер тоже кое-что прочел в его глазах. Надежду. Надежду на то, что все это окажется неправдой. Это его шокировало, заставило почувствовать себя самым последним на свете кретином. — По-твоему, я целую всех, кто меня об этом хорошо попросит? — Я не знаю, — Робби смотрел ему прямо в глаза, и казалось тут же поймет если только Сандер попробует соврать. Но и правда ему вряд ли бы понравилась. — Ты скажи мне. — Я не целую всех, кто меня об этом хорошо попросит, — прошипел Сандер. — Ты дорог мне, и я всегда буду тебя любить. Я просто хотел… — он схватился за голову. — Не знаю, я просто хотел тебя порадовать. Я хотел выполнить твое желание. — Но по своей воле ты бы никогда меня не поцеловал? — Нет, — быстро ответил Сандер. — Хорошо, — Робби тоже поднялся и зашагал прочь. Галька хрустела под его ногами, он схватил скейт и закинул его на плечо. — А что ты хотел услышать?! — вдруг взорвался Сандер. — Что чудо произошло? Что я…что я влюбился в тебя? Робби обернулся, и Сандера ранило его взглядом. Господи, ну что он творит? Все же было так хорошо. Нет, ничего хорошо не было с самого начала. И не стоило его целовать. Ну неужели ты действительно думал, что у этого поцелуя не будет никаких последствий, спрашивал он себя. Думал, что Робби просто поблагодарит тебя и счастливый, вприпрыжку отправится домой, так ты думал? — Извини, — уже более спокойно сказал Сандер. — Я не хотел, чтобы так получилось. Как вообще так получилось? И, глядя себе под ноги, он услышал, как Робби тяжело вздохнул. — Ты ни в чем не виноват. Это все я. Ты всегда шел у меня на поводу, — он даже рассмеялся. — Извини за эту истерику, не знаю, что на меня нашло. Конечно, Сандер понимал, что Робби врет. Что ему больно. Что вся эта напускная веселость всего лишь ширма, за которую Робби решил быстренько спрятаться. Но что можно было сделать? Соврать ему? Этого Сандер не хотел. Не хотел так поступать с Робби, которого он действительно любил, но не так, как Робби того бы хотелось. — Давай вернемся. Мама там, наверное, с ума сходит уже. Сандер кивнул, и они зашагали вместе. — Робби, мне кажется, твоя мама больна. Очень серьезно больна. Скажи об этом отцу. Или, хочешь, я с ним поговорю? — сказал вдруг Сандер, когда они уже прошли в молчании большую часть пути. — Больна? — Робби нервно улыбнулся. — Нееет, она просто своеобразная…странная. Но она ничем не больна, я бы знал. Сандер поразился его наивности. Такой искренней и детской. — Ты сам сказал, что все это ненормально. — Да, сказал, — Робби остановился и взглянул на него округлившимися от удивления глазами. — Но я не имел в виду, что она какая-то психованная. Она просто такая, какая есть. — На твоем месте «своеобразие» и «странность» — это последнее, чем я бы стал оправдывать ее. — Но ты не на моем месте. Я лучше ее знаю, и она не больна, — упорно стоял на своем Робби. Этот день медленно превращался в самую настоящую катастрофу. Медленно? Нет, он превращался в катастрофу со скоростью света. Ведь вот недавно, Сандер целовал Робби, и Робби, кажется, тоже был счастлив. А теперь, Сандер говорит, что не влюблен в него, признает, что это был просто обычный поцелуй и ничего более, и в конце добавляет вишенку на этот торт — «твоя мать ненормальная». Вряд ли Робби именно так хотел провести свой день рождения. Хрупкое перемирие между ними рушилось, за этим днем неизбежно последует еще большее отстранение. Сандер чувствовал себя погано. Робби не заслуживал такого отношения к себе. Если нет чувств (по крайней мере тех, которые нужны Робби), вообще не стоило его касаться. Не стоило целовать. И в то же время Сандер, как будто только сейчас всерьез задумался об этих самых чувствах. Робби влюблен в него… Как он мог такое прозевать? Прозевал. Потому что долгие годы только и делал, что копался в себе и своих ощущениях, не обращая никакого внимания на чужие чувства. Ему даже в голову не приходило, что Робби…начнем с того, что Сандер только сегодня осознал, что Робби-то вырос, и да, Робби может влюбиться. Но влюбиться в Сандера… — Слушай, — Робби вдруг остановился. Положил скейт на темный гладкий асфальт. — Ты не очень обидишься, если я поеду вперед? — он сказал это совершенно обычным, будничным голосом, может с толикой сожаления. Так, как будто ничего не произошло, и ему просто нужно спешить домой. — Нет. Конечно, нет, — на самом деле, так даже было лучше, подумал Сандер. Каждый пройденный вместе шаг как будто отдалял их от друг друга еще больше, как будто расширял эту неловкость, возникшую между ними. Даже в самых безумных фантазиях он бы себе не мог представить, что этот день так закончится. А он и не закончился еще. Ведь впереди еще празднование. Они снова столкнутся. — Еще увидимся, — Робби махнул ему рукой, а потом встал на доску одной ногой, другой оттолкнулся и поехал по теплому и, размягчившемуся от жары, асфальту. Сандер глядел ему вслед, абсолютно не представляя, как теперь жить, делая вид, что ничего не произошло. Он думал о Робби, о его матери, вообще обо всем, что Робби рассказал, и какая-то неясная глухая тревога зарождалась у Сандера в сердце. Выходит, что у этого пацана и так все было не очень круто по жизни, а Сандер еще добавил от себя. Как давно это с ним происходит? Эта влюбленность? Или любовь? Что это вообще? Как оно возникло? Почему? Ведь Сандер никогда не был к Робби особенно участлив. Он позволял Робби находиться рядом с собой, просто слушал его, и никогда не проявлял к нему интереса. Пройдет, подумал он с надеждой. А потом вспомнил, как говорил себе почти то же самое пару лет назад, когда ему хотелось, чтобы Робби нашел себе друзей. Все стало только хуже. Луна в небе была похожа на желтую стекляшку, на которую кто-то подышал. Мутная и тусклая. И впервые за все лето Сандер с радостью подумал о своем скором отъезде. А еще наивно и трусливо подумал о том, что Робби это тоже поможет. Когда тебе четырнадцать год может изменить многое. Эти мысли его успокоили, и постояв немного посреди пустынной улицы, он зашагал вперед. И действительно. Уже гораздо позже, когда Сандер пришел к Робби в дом, когда увидел, как всем весело, и Робби в том числе, он снова убедился в том, что был прав. Робби абсолютно не походил на того, чье сердце было разбито. Его мама совсем не была похожа на сумасшедшую, которая третируют свою дочь и возносит сына. Его отец не был похож на того, кто предпочитает просиживать на работе день-деньской, лишь бы не соваться домой. А его сестра не была похожа на девушку, которая ищет любви у всяких мерзавцев, которые и ногтя ее не достойны. На какой-то миг Сандеру даже показалось, что все произошедшее и сказанное за этот день было просто его фантазией, и в этой фантазии он предпочел остаться. И, кстати, радостно подумал Сандер, у Робби есть друзья. Их много, как оказалось. Но вот, что странно — ни одного из них Сандер не знал. Может, одного только Йенса. Знал только имя и сейчас по рассказам Робби Сандер просто выцепил его в толпе, узнал, хотя до этого никогда не видел. Они весело болтали и смеялись, и лишь однажды Сандер поймал взгляд Робби, его улыбку, которая сползла с лица и тяжело повисла в уголках губ, но увидев это, Сандер предпочел малодушно отвернуться. Сделать вид, что отвлекся. Наверное, еще никогда в жизни он не презирал себя так сильно. Я не люблю его, подумал Сандер. Он всего лишь мальчишка. Подросший, да. Но мальчишка. И мне не следовало так с ним поступать. Надеюсь, он простит меня когда-нибудь, и будет счастлив с кем-нибудь еще.                   *** Когда самолет взлетал, у Сандера привычно перехватило дыхание, и он привычно крепко держался за подлокотники. У него всегда было такое чувство, что если пошевелиться, самолет накренится от его веса, и случится беда. Этой своей глупой фобией он ни с кем не делился. Как, впрочем, не делился ни одной из своих фобий. А их было предостаточно. Например, он до жути боялся иголок и запаха дезинфицирующих средств, вообще больниц. Но иголок больше всего. Иголок со шприцев или швейных. Он отлично помнил, как в детстве (ему было лет семь) мама что-то штопала, а потом отвлеклась на звонок. Выяснилось, что пока она шла к телефону со своим шитьем, проворонила где-то иголку. Несколько дней подряд Сандера преследовала навязчивая идея того, что он случайно наступит на эту иголку, и она, пройдя по венам, доберется прямо до сердца. Сердце взорвется, и Сандер умрет. Он целую неделю жил с этим страхом, но маме ничего не говорил, ходил по дому в кедах и старался не присаживаться на диван или кресла в гостиной. Потом иголка нашлась, и можно было бы вздохнуть свободнее, но страх этот с Сандером все равно остался на всю жизнь. Он чертовски боялся высоты. Ноги слабели, стоило ему даже на вшивую стремянку влезть, перед глазами все начинало крутиться, вестибулярный аппарат махал ему ручкой, казалось, еще немного и Сандер свалится. Этот страх он тоже держал при себе. Но больше всего на свете он боялся умереть. Страх банальный и распространенный, наверное. Кто не боится умереть? Религиозные фанатики, безумцы, люди в агонии, для которых смерть это избавление. Стоило ему только подумать об этом, подумать о том, что жизнь закончится, все утрачивало цвет. Одна только мысль о смерти как будто приближала ее, как будто она уже стоит за порогом и поджидает, пока Сандер выйдет за дверь. Он не был, как некоторые, одержим идеей того, что именно, потому что смерть так близка и неотвратима, что только, потому что она может нагрянуть в любой момент, люди должны барахтаться активнее. Он не был одержим идеей увековечить себя в истории, оставить после себя что-то такое, вещь, глядя на которую люди будут вспоминать о нем. Ему-то с этого что? Он умрет, и больше ничего не почувствует. Он не будет смотреть на все это с пушистого облачка и радоваться от того, что люди восхищены тем, что он сделал. Он не верил в метафизику, в потусторонние миры, в Ад и Рай и в то, что люди получают по заслугам. И вот когда мысли эти приходили, а часто они являлись, когда Сандер был весел, посреди праздника жизни, когда алкоголь лился рекой, когда воздух казался дурманяще свежим, когда лицо девчонки в его постели, казалось безбрежно прекрасным, когда он стоял у мольберта, когда смеялся над чьими-то шутками — тогда он вдруг удивленно смотрел вокруг себя, словно не понимая, чья это вообще жизнь. В такие моменты все казалось особенно бессмысленным. Если он умрет, а за смертью ничего не следует, то зачем все это вообще? Но чаще он, конечно, просто жил. В конце концов, если постоянно думать о смерти, а еще о том, что ничего не имеет смысла, то так и с ума сойти не ровен час, правда? Когда самолет набирал высоту, а стюардессы, с застывшими на губах улыбками, катили тележки с едой, тогда и Сандер разжимал подлокотники. Высокого же он о себе мнения, если думает, что его вес способен накренить самолет. Если не смотреть на иголку, просто закрыть глаза, то и этот страх можно присыпать землей. А высота…ты просто притворяешься смелым, замираешь от страха, глядя вниз, но главное — фасад. Если никто не заметил твоего страха, то, считай, тебе удалось подчинить его себе. Вы можете жить с ним в содружестве. Страх не управляет тобой. В Лондоне у него появился новый страх. Вообще-то этот страх был с ним всю жизнь, но тут расцвел буйным цветом. Подвести маму. Он думал об этом почти каждый день, и засыпая, радовался, что желание учиться все еще при нем. Что он еще дико увлечен искусством. Радовался даже тому, что на этот раз сильнее, чем в первый год метался в своих предпочтениях. То преклоняясь перед художниками древности, то испытывая трепет перед эксгибиционизмом Трейси Эмин*, то вообще убегая в архитектуру. В какой-то период он целыми днями вырисовывал здания, вдохновлённый деконструктивизмом, в котором ему виделась настоящая свобода творчества. Но и это ушло. Все эти метания говорили о его глубокой заинтересованности тем, что он делал. А значит, пока можно было не переживать. В этот год все было хорошо. Он был образцовым студентом и стал образцовым сыном, как и обещал себе. Теперь мама, хоть и находилась в сотне километров от него, а все равно получала внимания даже больше, чем когда он был рядом. Они стали ближе, Сандеру так казалось. Например, наконец, смогли говорить о личных жизнях друг друга. И Сандер впервые и напрямую спросил у нее, почему она не выходит замуж и неужели у нее никого нет. Она шутила, что главного мужчину своей жизни уже встретила, и в конце концов женщине для счастья не обязательно быть замужем, а она и так счастлива. В это с трудом верилось. Как кто-то может быть счастлив в одиночестве? На это она ему отвечала, что ни минуты своей жизни не чувствовала себя одинокой. А особенно с тех пор, как они появились у друг друга. Все снова сводилось к Сандеру. Конечно, это прекрасно, что она его так любила, он тоже любил, но… — Мама, я же не всегда буду рядом с тобой. Вдруг мне взбредет в голову переселиться на какие-нибудь острова Кука. Что ты тогда будешь делать? — Не понимаю, каким образом это сделает меня одинокой, — смеялась она. — А ты? — Что, я? — Не прикидывайся дурачком. — Хм…ну, кажется, я тоже уже встретил главную женщину своей жизни, — он тоже смеялся, а мама сначала воодушевилась, спросила, кто такая, как зовут. Но потом поняла и назвала его засранцем. — Но вообще-то есть одна девушка, ничего серьезного. По крайней мере, пока. — Отправь мне фото. — Мама! — Что? Я хочу посмотреть на эту девочку. Вообще-то это даже и отношениями-то назвать было нельзя. Бритт появилась в его жизни одним холодным декабрьским утром, когда он стоял в гигантской очереди за кофе в «Monmouth Coffee Company» и по своей обычной привычке скетчил всю эту пеструю толпу. Руки у него заледенели и, строго говоря, положение было не самым удобным для рисования. Но это было его любимое место, и ему нравилось рисовать «живое», а не замерших на постаменте людей или предметы. Жующие, пьющие, злящиеся, мерзнущие, с похмелья, спешащие, клерки и полицейские, уличные музыканты, жмущиеся к друг другу парочки. Бритт влетела в эту толпу, сказала, что ужасно спешит и ей срочно нужен двойной эспрессо, что это вопрос жизни и смерти, и удивительное дело — ее пропустили. У нее была какая-то изумительная способность — заставить всех вокруг поверить, что она нуждается в той или иной вещи или человеке гораздо больше, чем другие. Она вышла из кофейни, довольная собой и абсолютно расслабленная. Похоже, она уже не спешила никуда. Это была довольно живописная картина — то, как сильно человек, получивший свое в этой толпе, отличается от других. Такая беззаботность. Расстегнутый ворот пальто, волосы, рассыпанные по плечам, и торжествующая улыбка победителя. — Эй, я тебя сразу узнала! Он пытался переворошить в голове все знакомые лица, пытаясь вспомнить, где мог ее видеть. Но так и не вспомнил. Оказалось, что они учились в одной школе. Надо же было такому случиться. В смысле разве не чудо, что мы встретились тут в гигантском городе, говорила она. Говорила, что приехала в Лондон в этом году, что даже получила стипендию в Университете Гринвича, что изучает там юриспруденцию. И Сандер подумал, что, пожалуй, ей это подходит. Они вместе пообедали, и Сандеру нравилась безудержная энергия, с которой она рассказывала о своей учебе, о жизни в родном городе, о жизни в этом городе, о жизни вообще. У нее было столько планов. Единственным ЕГО планом пока было доучиться, не вылетев раньше времени. Их «отношения», которые представляли из себя редкие встречи, совместный ужин и постель, завязались быстро. Оба были довольно заняты для того, чтобы часто видеться. Они не признавались друг другу в любви, но что-то их связывало, что-то такое, благодаря чему они все еще продолжали созваниваться с друг другом и даже хранить друг другу верность. И Сандер совершенно точно испытывал к ней какие-то теплые чувства. С мамой в тот год они говорили не только о девушках. Болтали о той самой Трейси Эмин, о Захе Хадид* (все равно выходило, что о девушках). О всех тех мужчинах и женщинах, которые стали голосами своего поколения в искусстве. И это было удивительно — наконец-то стать маме почти ровней. Взглянуть на нее по-другому. Совершенно неожиданно она стала для него не только мамой, но и вдохновением, той силой, которая поддерживала в нем огонь, и Сандер удивлялся, почему раньше они говорили так мало. Почему раньше он никогда не слышал ее историй про то, почему она вообще увлеклась искусством. — Наверное, мне было лет пятнадцать. Я и подумать не могла, что обычная поездка в Италию все перевернет в моей жизни. Знаешь, в тот год, наконец, открылась церковь Санта-Мария-дель-Кармине*, ее долго реставрировали после пожара. Отец был одержим идеей свозить туда нас с матерью. Наверное, он что-то такое почувствовал, — она смеялась в трубку. — Потому что когда мы оказались в часовне, я чуть с ума не сошла. Не могу описать тебе это чувство, которое возникает, когда ты видишь что-то и понимаешь, что эта вещь предопределит всю твою дальнейшую жизнь. Мне хотелось остаться там навсегда и мне было страшно, потому что когда ты чувствуешь эту предопределенность, когда понимаешь, что тебе от этого никуда не деться — ты боишься. Предопределенность — это вообще страшно. Вот, еще минуту назад ты чувствовал себя совершенно свободным, и даже не знал, чем хочешь заниматься по жизни, а в следующую минуту тебе словно перекрыли навсегда выезд из страны. — Странное сравнение, — но Сандеру это чувство казалось знакомым. — Даааа, — мама гремела тарелками. — Ждешь кого-то? — спросил Сандер. — Вообще-то да. Но это не мешает мне болтать с тобой, так что не обращай внимания. Иногда мне немного скучно ужинать в одиночестве, и я зову своего оруженосца составить мне компанию. — Оруженосца? — Робби все еще отлично справляется с этой ролью, несмотря на… — она запнулась. — Что-то случилось с Робби? — живо спросил Сандер. Вообще-то он старался не говорить о нем, даже не спрашивать маму, а когда она сама начинала что-то рассказывать, Сандер предпочитал перевести разговор на другую тему. Но сейчас…ее тон показался Сандеру подозрительным. И вздох, который последовал за его вопросом, сказал Сандеру, что подозрения не безосновательны. — Робби…как бы тебе это сказать…изменился. — В каком смысле? — Ничего ужасного, но некоторые просто попадают в плохие компании, как наш Робби. Он слишком добрый. — Мама, ты можешь нормально объяснить, что с Робби случилось? — Он с какими-то приятелями ограбил магазин. — Что? — Сандер даже рассмеялся от неожиданности. Робби, грабящий магазин? Такое даже во сне никому не могло привидеться. — Может, это и плохо, но я благодарю бога за то, что в этой компании был один совершеннолетний. — Зачем они сделали это? — Сандер присел на свою кровать все еще не в силах поверить, что это правда. Робби — грабитель — звучало, конечно, комично, но мама совсем не шутила, рассказывая об этом. — Не знаю. Определённых причин у них, наверняка, не было. Кроме скуки. — Боже, — Сандер выдохнул. — И что в итоге? Кто-то пострадал? — Пострадали только кошельки их родителей. И тот парнишка, которому не повезло быть совершеннолетним. Знаешь, мне совсем не нравится эта компания. У него ведь были такие хорошие друзья, не пойму, что между ними такого произошло. Может быть, ты поговорил бы с ним? Он послушает тебя, — мама глубоко вздохнула и замолчала, ожидая его ответа. Нет, подумал Сандер. Он последний человек на земле, которого Робби бы послушал, особенно после того, что было летом. К тому же, если раньше они перебрасывались хотя бы редкими «привет-как-дела», то сейчас общения и вовсе не было. Все новости о Робби Сандер узнавал только от мамы, да и то, потому что не успевал вовремя сменить тему. Как это будет выглядеть? Он молчал почти год и теперь полезет к нему с разговорами по душам? Да Робби пошлет его на хрен в два счета. Особенно, если, как говорит мама, он «изменился». — Он подросток, мам. Так что не вижу поводов для паники, такое иногда происходит. — Но с тобой ведь не происходило. К тому же, подросток — это не смертельный диагноз, и вовсе не значит, что нужно просто пережидать в сторонке. Ему нужно помочь, я это чувствую. — Ну, вот и помоги, — Сандер разозлился. Почему, даже спустя столько лет, он должен нянчиться с Робби? Увещевать его. Нет, не должен, и не будет. У него есть родители в конце-то концов, сестра, друзья. — Ладно, — Сандер понял, что зря повысил на нее голос и немедленно в этом раскаялся. — Извини за это. Я просто…у меня нет на это времени. Когда дело касалось Робби, сами мысли в его голове меняли форму. Вообще, весь его мыслительный процесс был направлен на созерцание, и редко когда сильные эмоции сотрясали его разум. Даже те ужасные мысли о смерти, о неизбежном и бессмысленном конце всего сущего — даже эти мысли были плавными, выточенными, размеренными и спокойными. Это напоминало рыбалку посреди озера. Можно было сколько угодно сидеть в лодке и ждать улова, а заодно разглядеть все красоты вокруг. Но как только в эти мысли вторгался Робби, наступал хаос. Лодка превращалась в беспомощное каноэ, которое несется по бурной реке, несется обязательно к отвесному речному уступу, чтобы сорваться вниз. Сандеру это не нравилось. — Понимаю, — она вздохнула, и потом они еще проговорили какое-то время, но уже не про Робби. Мама казалась беззаботной, но Сандер знал, что она действительно переживает. Изменился? Если Робби до сих пор спокойно идет с ней на контакт, и если проделка с магазином — единственное подтверждение этим изменениям, то можно не волноваться, сказал себе Сандер. Но зачем-то разыскал его в социальных сетях. Вопреки ожиданиям, ни его Фейсбук, ни Инстаграм не отражали каких-то драматических перемен в жизни. Никаких намеков. С чувством выполненного долга, но ощущая себя полным придурком, Сандер отложил телефон, и вскоре вообще забыл об этом инциденте. Времени у него действительно не было. Жизнь вихрилась вокруг него, не давая оглянуться. Теперь он уже меньше таскался по вечеринкам, всего себя посвящая учебе, поиску своего стиля и той формы, в которой этот стиль отразился бы полнее всего. Но поиски были бесплодны. Все срывалось именно в тот момент, когда ему казалось, что он приблизился к тому, что искал. В какой-то момент Сандер очнулся у себя в квартире, выглянул в окно и понял, что очередной учебный год катится к концу. Второй год. А он ни на йоту не продвинулся в своих поисках. Единственное, что его радовало так это то, что год прошел без эксцессов. Сандер все еще был на хорошем счету, его все еще хвалили. Но этого было недостаточно. Недостаточно для мамы. Нужно было торопиться, и Сандер не понимал, почему именно в тот год эта мысль посещала его чаще всего. В родной город на этот раз он приехал уже поздним летом, прихватив с собой и Бритт тоже. — А я тебя знаю, ты же дочка Ингелбрэксов! Надо же, как выросла! — мама втянула Бритт в дом, и лукаво глянула на Сандера. Между ними установилась та идиллия, которая может установиться только между двумя женщинами, которых связывает один мужчина. Сандер понял, что его персону предадут забвению на ближайшие час-два. Или вернее так, в ближайшие час-два он будет единственным предметом их обсуждения, но вовсе не значит, что в это время ему положено быть рядом. Поэтому он ушел к себе, оставив их наедине с друг другом. В его комнате ничего не изменилось. Никогда и не менялось. Старый компьютер, стопки книг, изрисованные его выдуманным алфавитом, стены, древний глобус, который принадлежал еще деду, какие-то листы с почеркушками, пришпиленные к стенам, и даже на кровати все то же старое фланелевое покрывало, на котором было так приятно лежать зимой, «Звезда смерти», которую ему подарил Якоб сто лет назад. Все те приятные мелочи, которые делали для него эту комнату особенной, из-за которых сюда хотелось возвращаться. Его буквально накрыло какой-то волной ностальгии по давно ушедшим денькам. Снизу то и дело раздавались взрывы смеха, и Сандер сам тоже улыбнулся. Похоже, мама с Бритт поладили. Несмотря на то, что Сандер не был тут больше года, в комнате было свежо и чисто. Через раскрытые настежь окна, врывался теплый ветер, луч солнца падал на пол, и был похож на направленный специально свет софита. Сандер подошел к этому солнечному кругу и поставил в него ногу. Тепло. Все, что связано с этим домом и городом, неизменно оставляло в его душе это чувство тепла. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул этот запах лета, деревьев, старых книг, услышал велосипедный звонок, какое-то тонкое жужжание прямо возле уха. А когда открыл глаза и глянул на свою босую ногу, которая все еще стояла на солнечном круге, улыбнулся. Надо же, божья коровка. Он наклонился, чтобы снять ее и выпустить в окно, и заметил какую-то книгу, лежащую под кроватью. Потянулся за ней, пытаясь одновременно и божью коровку не потревожить, и вытянул книгу. «Граф Монте-Кристо». Растрепанная, толстенная. Сандер сел на пол, положил книгу себе на колени, а божья коровка ходила по его голой стопе. «Говнюк» На иллюстрации, которая изображала сговор Данглара и Фернана Мондего, Данглару кто-то пририсовал рога и хвост, над Мондего красовалась эта красноречивая надпись. Миллион лет назад они с Робби лежали тут в одной постели, прячась от дневной жары. И Робби, прямо-таки распирало от желания пожаловаться Сандеру, как его раздражают эти двое из книги. Сейчас Сандер уже ни за что бы не вспомнил по сколько лет им тогда было. Но это воспоминание так же, как и все в этой комнате, дохнуло на него теплом, и со спины как будто привалилось мягким объятием. Он поводил пальцем по иллюстрации, а потом закрыл книгу с громким хлопком. Божья коровка, возмущенно жужжа, взлетела и упорхнула прямо в раскрытое окно. Двадцать пятое августа. Он мог бы приехать еще неделю назад, чтобы поспеть к пятнадцатилетию Робби. Но намеренно приехал позже. Потому что места рядом с Робби ему уже не было. Связи были разорваны, и единственное, что осталось — это воспоминания, которые и всплывали-то только, когда Сандер приезжал домой. — Сандер? Все в порядке? Он повернул голову. Бритт стояла в дверях. — Да, все просто замечательно. Она улыбнулась ему, подошла и села рядом, обняв со спины. — Здесь очень мило. И они сидели так еще очень долго. Ее голова на его плече, ее рука в его руке. Все было просто идеально. Тепло и спокойно, как не было уже очень давно. Сандер вспомнил о тех временах, когда думал, что нужно уезжать из этого места, что тут нет никаких перспектив и ничто его тут не держит. Какая глупость. Это место и чувства, которое оно вызывает, нужно было сохранить любой ценой. Что бы ни произошло. — Хочешь, сходим сегодня поужинать куда-нибудь? — предложил он. Бритт кивнула. Вечером они вышли из дома, в душную уличную сумятицу, в запахи травы, прогретого за день асфальта и, болтая, направились в ресторан. И снова, все было прекрасно. Даже слишком чудесно. Глядя на Бритт, Сандер думал, что влюбился. Она была немного суетливой, временами слишком энергичной, но по большей части понимала, что ему нужно. Когда он хочет побыть один, а когда нуждается в ней. С ней даже его мысли пришли в порядок. Это была такая размеренная, упорядоченная любовь (если ее можно так характеризовать), в которой Сандер нуждался. Они мило поужинали в крошечном местном ресторанчике, и Сандер посадил Бритт в такси. Ее ждали дома. Время близилось уже к часу ночи, воздух, наконец, стал прохладнее. Хотелось так и идти целую вечность, слушая как потрескивают фонари и как его собственные шаги гулко отражаются в этой тишине. Как с ним бывало до этого уже сотню раз, Сандер погрузился в свои мысли. В такие моменты, для него вообще никаких звуков не существовало. В этом году ему исполнялось двадцать, и поверить в то, что время так быстро пролетело, по-прежнему, было тяжело. Теперь оно еще сильнее ускорило бы свой бег, и Сандеру тоже нужно было спешить. Тем сильнее он радовался тому, что в его жизни появилась Бритт, что она была такой…удобной? Звучит, конечно, хреново, но…а что, собственно, плохого в этом слове? Удобно. Если с кем-то удобно, это же не обязательно равняется эгоизму. Да, она не вызывала у Сандера сильных эмоций. За нее не хотелось убить, ради нее не хотелось творить великие дела, но разве это плохо? И почему всегда нужно ходить по острию и щекотать себе нервы? Нет, это не для него, никогда и не было. Он охранял свой разум от этих бурь, потому что где-то на уровне подсознания знал, что если вступит на эту территорию, если даст себе волю, то пропадет. И между тем, все эти уговоры, все эти воззвания к самому себе казались таким притворством. Он говорил себе, что его все устраивает, но если бы это действительно было так, наверняка, Сандер бы не рефлексировал по этому поводу так часто. Человеку, у которого все хорошо, вовсе не обязательно каждый раз обращаться к самому себе с этими прокламациями — «Все хорошо. Сегодня ты прожил отличный спокойный день». Какая глупость. Если бы только можно было обуздать эти мысли, вышвырнуть их из своей головы, потому что у него были и другие темы для размышлений. Например, то, что несмотря на это спокойствие, ничего выдающегося из-под его рук не выходило. Все это было хорошо, может, немного, лучше, чем хорошо. Но не более того. И разгадка этому, словно постоянно маячила перед глазами, что-то неразборчиво шептала ему в ухо, но понять было невозможно. Тут он снова вспомнил о Робби. О дне рождения Робби. Это был первый, с тех пор, как они познакомились, день рождения, на котором Сандер не только не был, но с которым даже не поздравил. Вспомнил еще прошлый день рождения, и остановился посреди улицы. Сейчас ему стыдно было даже подумать о том, что он тогда сделал. Возможно, из-за этого проклятого поцелуя они с Робби отдалились. Хотя нет, Робби-то не отдалялся. Это Сандер. Над головой что-то мигало. Глупые мотыльки бились о фонарь. Отскакивали, видели, что их товарищи умирают, но все равно летели. В детстве этот факт Сандера погружал в глубокую печаль и задумчивость. Почему они это делают? Потом он узнал, но тогда стало еще грустнее. Мотылек ориентируется на свет, ищет его, находит, слепнет, но чтобы выбраться ему снова нужен свет, и тогда гибель. Сандер и сам так долго смотрел на этот фонарь, что глазам стало больно. В столбе света кружилась другая мелкая живность, достаточно разумная для того, чтобы не подлетать сильно близко. И он вдруг провел какую-то дурацкую параллель между собой, мотыльками и теми насекомыми, которые просто крутятся у света, видят его, но не подлетают близко. Это природа показала ему наглядный урок. Все спокойствие, которому он так радовался до этого момента, вдруг куда-то ушло. Выходит, чтобы добиться чего-то, чтобы прикоснуться к этому свету, ему тоже нужно подлететь так опасно близко? Думая об этом, он вдруг услышал чей-то дружный смех, но когда, наконец, отвел взгляд от фонаря, никого не заметил. Улица была пустынна, а он единственный прохожий. Но потом, когда глаза привыкли к ночному мраку, он все же разглядел неподалеку от себя какое-то движение и снова смех. Нужно было возвращаться домой. Мама, наверное, ждет его. Впереди развертывалось довольно интересное зрелище. Какие-то пацаны лежали прямо на дороге. Головы на бордюрах, а ноги вытянуты на асфальте. В такое время тут бывало мало машин, но опасность все равно существовала. Но им, похоже, на это было плевать. Потому что они смеялись и курили одну сигарету на троих. В темноте ясно виднелся тлеющий и вспыхивающий, временами, огонек, когда кто-то из них затягивался. Они что-то тихо говорили друг другу, а потом взрывались от смеха. Пьяного смеха, а еще у Сандера было сильное подозрение насчет того, что это не просто сигарета. Ну и ладно, какое ему дело. Он уже прошел было мимо, и пацаны не обратили на него, ровным счетом, никакого внимания, как вдруг в этой их бессвязной пьяной болтовне, Сандер безошибочно различил знакомый оттенок. Голос и смех настолько непохожие на все остальные, что не узнать было просто невозможно. Он остановился на миг, думая над тем, стоит ли подходить, но потом та застарелая привычка, все же взяла вверх. — Робби? Настала его очередь делать затяжку, и когда услышал свое имя, он так и замер с сигаретой, поднесенной ко рту. — Ого, — коротко выдал Робби. Сигарета, от которой почти ничего и не оставалось, все-таки коснулась его губ. — Ты что…ты что тут делаешь? — Сандер глядел на него сверху вниз. — Что я, по-твоему, тут делаю? Разве не видно? Двое других пацанов рассмеялись. — Эй, Робби, кто это? Робби на это ничего не ответил. Так и лежал себе с разметавшимися волосами, абсолютно спокойный, так, будто они с Сандером только вчера расстались. Он смотрел на Сандера ровным и безмятежным взглядом, так словно ему до Сандера нет никакого дела. И это было настолько не похоже на все их предыдущие встречи, на все те встречи, которые происходили после того, как Сандер куда-то уезжал, что на какой-то миг Сандер даже поймал себя на мысли — а не обознался ли он? Нет, конечно, нет. Это был Робби, тот самый Робби, и конечно не так Сандер планировал с ним встретиться. То есть, он вообще ничего не планировал, но все же… Те, другие, откровенно пялились на Сандера. Один из них даже слишком любопытно, и как-то зло. Робби сделал затяжку и передал сигарету парню рядом, а тот передал дальше, слишком увлеченный разглядыванием. — Парень, иди куда шел, — сказал кто-то из них, но Сандер не понял, кто именно. — Да, иди куда шел, — кивнул Робби и пьяно улыбнулся. Все хором засмеялись, и гул этого смеха разнесся по тихой округе. Разве это не то, чего ты хотел, спросил он у самого себя. Вот оно. Наслаждайся своим триумфом, вздохни спокойно и иди дальше, послушай этих ребят. Они еще шпана — ну, да, обкурились, может выпили. Обычное дело. Тебе-то что до этого? Он вдруг вспомнил ту историю, которую про Робби рассказывала мама, вспомнил, как она просила Сандера поговорить с Робби, и вспомнил, как сказал, что у него на это нет времени. Сейчас уже совершенно точно было не время для того, чтобы корчить из себя заботливого старшего брата. Но и уходить вот так просто… Сандер снова глянул на Робби, да он, в принципе, и не отводил от него взгляда. Как ему удалось улизнуть из дома, и как же его рассказы о гиперопекающей маме? С какой-то странной злостью и раздражением Сандер подумал о том, что Робби тогда все насочинял. И ему захотелось даже уколоть его по этому поводу вот прямо сейчас. Он заглянул в глаза, которые сейчас были черными как два оникса, и устыдился. Уколоть подростка, очень по-взрослому, да. Но он еще подумал о том, что ему совершенно не хочется видеть Робби, лежащим на дороге в два часа ночи. Не хочется, но кто спрашивает сейчас о его «хотениях»? Тем более, Сандер точно знал, чем чреваты его попытки увести отсюда Робби. Даже заикаться не стоило. Впервые он обратил внимание на тех, кто лежал рядом с ним. Один персонаж абсолютно его не заинтересовал, а вот взгляд второго ему не понравился. Стоять тут и дальше, тупо пялясь на Робби, было глупо. — Рад был тебя увидеть, — бросил он напоследок и зашагал прочь, злясь на себя и еще почему-то на Робби. Почему он вечно крутится вокруг опасностей? Что за привычка у него такая? Да, наверное, Сандер преувеличивал. Подумаешь, опасность, курить косячок с друзьями на пустынной улице. — Кто это был? Этот вопрос, как и последующий ответ, конечно, долетели до ушей Сандера. — Никто. Ответ, может быть, совсем не взволновал бы его, если бы не тон, которым это было сказано. Если бы не оттенок, холодный и безразличный, который четко в нем ощущался. Никто. Как будто жирная клякса с пера, которое до этого было нерешительно занесено над бумагой. Как легко ему жилось без Робби в Лондоне, как успешно он отодвигал все мысли о нем в дальний ящик, и как странно все менялось, стоило его ноге ступить на родную землю. Он вспомнил времена детства, когда Робби был с ним почти каждую минуту его жизни (кроме, разве что, ночи), и то, каким привычным казался этот факт. Он просто был рядом, как все те вещи, которыми мы себя окружаем, необходимые нам, но так плотно вошедшие в нашу жизнь, что они нам уже не кажутся удивительными. Отберите у человека эту вещь, и он будет беспомощно хлопать глазами, разводить руками, не понимая, как дальше существовать. И почему только ему в голову постоянно лезут такие поганые аналогии. Вещи и Робби. Любовь и удобство с Бритт. Никто, повторил Сандер про себя. Черное, круглое, пустое. Он еще не понял, как к этому относиться. Не было в нем вселенского разочарования, но и приятным этот факт тоже не был. Но покоя, того, которого Сандер, как ему казалось, достиг, лишило. На кухне все еще горел свет, когда Сандер добрел до дома. Мама спала за столом, уронив голову на книгу, которую читала. Это был один из ее любимых женских романчиков, где все всегда заканчивалось хорошо и драма заключалась только в том, что главная героиня не могла выбрать с кем же из двух возлюбленных ей все-таки остаться. И какие бы испытания не выпадали на долю героев, в конце они всегда сливались в «сладостном поцелуе» или «жарком объятии». — Мам? — он осторожно дотронулся до ее плеча, чтобы не напугать. Ему стало стыдно от того, что она так долго ждала его. Да и зачем вообще ждала. — Мама, вставай. Она подняла голову и удивленно взглянула на него. — Боже, который час? — Уже поздно. Пора спать. — Как твое свидание? — она сонно улыбнулась, закрывая свою книгу, на обложке которой красовалась гейша на каком-то ядовито-синем фоне. — Отлично. Но с ног валюсь, — соврал Сандер, которому просто хотелось поскорее оказаться в своей комнате. — Тогда спокойной ночи, — мама широко зевнула, отодвигая от себя книгу. — Спокойной ночи, — Сандер уже было ушел, но потом вернулся, и поцеловал ее в лоб. — Ничего себе, — мама глянула на него удивленно. — Какой ты нежный сегодня. Он ей на это ничего не ответил, улыбнулся напоследок и пошел к себе. А когда поднялся в комнату, когда открыл двери, первым на что упал его взгляд был «Граф Монте-Кристо», которого Сандер так и оставил лежать на полу. Какая-то необъяснимая тревога сжала ему сердце. В окне Робби не горел свет, и это не потому что он спал. Надо было поднять его с той дороги и привести домой. А вообще можно же было вернуться назад и все-таки сделать это, потому что идти не так далеко. Но, конечно, Сандер этого не сделал. Потому что через полчаса свет в окне все-таки вспыхнул. Зря распереживался. Робби кинул что-то на кровать, постоял так немного, глядя куда-то вперед, а потом широко улыбнулся, и Сандер почему-то улыбнулся вслед за ним. Впрочем, его улыбка быстро растаяла, когда он понял, почему Робби улыбается. В комнате он был не один.