Оттенки холода

Едва ли в эту ночь он спал хотя бы час. Но по всему выходило, что именно час все-таки и спал. Потому что проснулся разбитым, с болью во всем теле, как будто этой ночью его сложили вдвое и сунули в шкаф. И там он и лежал, без возможности пошевелиться. Мысль о кофе, очень крепком кофе, мгновенно промелькнула в голове, но встать и варить его совершенно не хотелось. Время было еще раннее, потому что улица все еще молчала. Только и слышно было, как распеваются птицы. Если постараться, просто закрыть глаза, удобно устроиться еще можно уснуть, а потом проснуться уже выспавшимся и отдохнувшим. Это не его история, Сандер это точно знал. Поэтому он все же поднялся. Ноги замерзли. В комнате было прохладно, отсюда свежий ночной воздух еще не уходил. Через пару часов жара разрастется и захватит собой весь город, даже эту комнату. Сандер потер виски, пытаясь хоть немного смягчить ту тупую боль, которая развернулась где-то у лба, из-за нее теперь даже глаза открыть было тяжело. Не помогало. И он лег обратно, закрыл глаза, думая, что так хоть немного станет легче. А стало только хуже, потому что как только он закрыл глаза память и воображение подсунули ему картинки этой ночи, и теперь как бы сильно Сандер не жмурился, эти образы стояли у него перед глазами. Ничего ужасающего, если подумать, в этом не было. В этих образах. Тогда почему они преследовали его всю ночь и теперь тоже? Он просто позволил себе подглядывать, чего делать не стоило. Робби в комнате, его улыбка, а потом это…этот парень. Там, на улице, когда все втроем они лежали на дороге, Сандер не разглядел, как следует их лиц. Но отчего-то был уверен, что это был один из них. Возможно, тот, который злобно смотрел. Сандер и в комнате Робби его лица не разглядел. Зато разглядел, как они целовались, разглядел, как Робби упал перед этим парнем на колени, а потом проклял себя за то, что смотрит на это. Конечно, он тут же отошел от окна, выключил свет, улегся в постель. Но вся эта сцена, неотступно стояла перед ним. Он чувствовал себя так паршиво, будто ненароком прочитал чье-то письмо, стал тем раздражающим человеком, который в общественном транспорте пялится в чужие телефоны, как будто кто-то оставил рядом с ним личный дневник, а он не сдержался и прочел. На его пальцы словно налипла грязь, и кто-то застукал его за этим подглядыванием. Конечно, он понимал, что преувеличивает, что все это всего лишь случайность, а все равно было гадко. Еще хуже было думать о том, что произошло дальше. Воображение не та вещь, которую хоть кто-то на этом свете мог бы остановить. То, что Робби мог и вообще целовался с кем-то не шокировало Сандера, то, что он в свои пятнадцать мог спать с кем-то тоже. Даже воспоминание о том, что Сандер сорвал его первый поцелуй, не наполняло чувством собственного превосходства. Что в этом такого в конце-то концов — быть первым у кого-то? Даже если этот кто-то Робби. К тому же, Сандер ведь уже давно решил для себя, что это был просто поцелуй. Поцелуй, который даже разрушил между ними что-то. Он не ревновал, нет. С чего бы вообще? Ревность — пустое чувство. Надеюсь, это хороший человек, подумал он про себя. А потом вспомнил мамино «Робби попал в плохую компанию». Мама не стала бы раздувать проблему на пустом месте, и она знала Робби не хуже Сандера. Теперь, может даже и лучше. Сандеру не нравилось делать скоропалительных выводов, судить сгоряча тоже, но это словно был какой-то исключительный случай. Он к этому парню проникся каким-то глубоким недоверием, хотя не знал ни его имени, не видел его лица, и вообще понятия не имел, кто это такой. Сандер понял о нем только две вещи. Первое — они с Робби явно больше, чем друзья, второе — этому парню Сандер не понравился. Этот вывод можно было сделать из одного единственного взгляда, которым его сопроводили на дороге. И вот этот последний пункт вызывал в нем иррациональное чувство злости. Иррациональное, потому что с чего вообще Сандер должен злиться на то, что он кому-то там не понравился? Но он злился, и не мог себе объяснить почему. Пока он лежал так, с закрытыми глазами, тщетно пытаясь заснуть, откуда-то снизу потянуло запахом кофе. Мама проснулась. И раз уж, заснуть все равно не получалось, Сандер решил спуститься к ней. Она бы отвлекла его от этих мыслей. Он поднялся с постели, все еще чувствуя холод, ноги так и не согрелись. Со стола на него глядел старичок «Граф Монте-Кристо». А все-таки, как это было странно. То, каким Сандер увидел Робби в первый раз — крошечным малышом, веселым, улыбчивым и готовым на край света бежать по одному лишь зову Сандера. И то, каким он стал сейчас. Мог ли Сандер когда-нибудь подумать, что увидит его, собирающимся… Он мотнул головой, прогоняя эти дурацкие картины прошлой ночи, пытаясь остановить свое воображение. Что ж, время безжалостно, единственная вещь, которая в нем никогда не изменится — это скоротечность. Тут нечему удивляться. — Ты рано, — мама глянула на наручные часы, когда Сандер спустился. — Не спится что-то. — Наверное, привык к своей лондонской постельке, — она улыбнулась уголком губ. — А ты чего так рано? Сегодня же суббота? Кухня восхитительно пахла кофе и тостами, а еще абрикосовым джемом. Сандер уселся за стол, мама молча поставила перед ним чашку. — У меня дела. — Дела? Неужели? — он взглянул на нее лукаво, потянулся за хрустящим золотистым тостом и почувствовал, как слюна во рту собирается только от одной мысли о том, что этот тост сейчас покроется абрикосовым джемом. — Представляешь, — она налила Сандеру кофе. — У твоей старушки матери образовались срочные секретные дела. — У моей невероятной красотки матери, хотела сказать ты? — Льстец, — мама хлопнула его по плечу, а потом и сама села за стол. Она была какой-то бледной сегодня и нервничала. Это читалось в ее быстрой улыбке и суматошных движениях, когда она несколько раз порывалась за чайной ложкой, а потом вспоминала, что уже положила ее на стол. — Все в порядке? — Да, — она взглянула на него недоуменно, как будто понятия не имея, с чего он вообще решил задать ей этот вопрос. — Ты что-то нервная. — Потому что я нервничаю, — мама рассмеялась. — С чего бы? Что за дела у тебя такие? — Не скажу. — Что? — Сандер и сам рассмеялся. — Это те дела, о которых я подумал? — Ммм…возможно, — туманно ответила мама. — Ладно, не буду приставать. Они молча завтракали, но Сандер все равно смотрел на нее с любопытством. Неужели у нее кто-то появился? Он был бы безмерно этому рад, он был бы ужасно счастлив за нее. — Слушай, мам… — Что такое? — Ты говорила, что Робби связался с какой-то компанией. У него что… — он не знал, как сформулировать свой вопрос, чтобы это не прозвучало глупо, а потом все-таки решился спросить, как есть. — Он что, встречается с кем-то? — Так ты уже видел, да? — Ага, вчера ночью. Он торчал на улице в два часа и курил косяк с какими-то парнями. — Я так и знала… Я знала, что этот тип на него плохо влияет! — Мам, ну это просто косяк, — попытался успокоить ее Сандер. — Как он выглядел? — она мотнула головой. — В смысле не косяк, а этот парень…парни? — Не знаю, я не запомнил их лиц. — Тогда с чего ты решил, что Робби с кем-то встречается? — Ну, я просто предположил, — какое вранье. Но не рассказывать же ей, что он подглядывал за Робби, пусть и ненамеренно. — Он мне почти ничего не рассказывает. Но в их доме одни сплошные драмы. Это я и сама вижу. Знаешь, Ива в очередной раз вышла замуж, — судя по ее неловкой улыбке, замужество не считалось удачным. — А маму я не видела уже очень давно. Она никогда не была особенно приветливой и общительной, так что, может, просто сидит дома, но, подозреваю, что что-то со всем этим не так. Насчет того, встречается ли Робби с кем-то… Я… — она постучала ложкой по своей чашке и аккуратно положила ее на блюдце. — Я пару раз видела его…ну, знаешь, не то, чтобы я специально выслеживала, да они особенно и не скрывались. Видела, как они…ну…целовались. Сандер едва сдержал улыбку от того, как возмущенно она это сказала. Похоже, взросление Робби для нее тоже явилось чем-то очень неожиданным. Мама всегда его очень любила. — А ты не допускаешь, что никакого влияния нет? Что все это просто естественный процесс? В конце концов, он же не мог всю жизнь оставаться очаровательным малышом с ямочками на щеках, — сказал Сандер. Дымок от кофе лениво вился над кружкой, мама всегда добавляла в кофе немного корицы, и хоть Сандеру это не очень нравилось, он всегда пил и слова не говоря. — Естественный процесс? — она глянула на него удивленно. — Гниение тоже естественный процесс. И смерть тоже. Переходишь дорогу на неположенный сигнал, тебя сбивает машина — это тоже естественный процесс. Но если вмешаться в этот «естественный», как ты говоришь, процесс можно было бы кое-что изменить, разве нет? Ты мог бы убрать еду в холодильник, чтобы она не сгнила раньше времени, и заботиться о своем организме, чтобы в сорок лет тебе не понадобилось шунтирование, потому что у тебя ожирение. И в конце концов, ты мог бы переходить дорогу в правильный момент, чтобы тебя не раскатало по асфальту. — Но еда все равно сгниет, и ты можешь умереть в тридцать шесть даже без ожирения, а машина может раскатать тебя по асфальту, даже в том случае, если ты переходишь в положенном месте и на разрешенный сигнал. Мама неверяще взглянула на него. — Какой ужас… — Чтооо? — Сандер рассмеялся. — Не могу поверить, что воспитала такого фаталиста. Сандер снова рассмеялся. — Ты знаешь, что я прав. — Самое ужасное, что в глубине души ты сам знаешь, что не прав, и я не понимаю, почему ты так упорно отвергаешь Робби. Почему не хочешь ему помочь? — А я не понимаю, почему ты так упорно стоишь на том, что это именно я должен ему помочь. Помочь в чем? Он взрослеет, делает ошибки, и будет на них учиться, если он не глупец, конечно. Я не могу ворваться сейчас в его жизнь и учить чему-то. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Отобрал у него всех, с кем он дружит, запретил интересоваться тем, чем он интересуется? Он только станет от этого еще «труднее». Ты должна знать эту дурацкую присказку про запретный плод. Он растет в семье. Семья должна ему помочь. Не я. Его родные люди. — Уж кому, как не тебе знать, что родство — это не всегда кровь, — мама посмотрела ему прямо в глаза долгим немигающим взглядом. — Ладно… — она снова помешала кофе, все еще не сделав даже глотка. — Просто…забудь, — но она не сдержалась, и добавила. — Иногда мне просто хочется тебя растормошить. — Только не говори, что и мне нужна помощь, — ухмыльнулся Сандер. — Нужна! И я надеюсь, что эта девочка, Бритт, тебе поможет. Что она растормошит тебя, раз у меня не получилось. Сандер тяжело вздохнул. Ему хотелось сказать маме, что не нужно никому его тормошить, что он такой, какой есть, и ничто это уже не изменит. Но он знал, что это расстроит маму даже больше, чем его нежелание вытаскивать Робби из «трудностей». — И зачем же ты тогда вообще интересуешься жизнью Робби? — Мам, я люблю Робби, он же вырос у меня на глазах почти. Естественно, что мне интересно, чем он занят. Но это не отменяет того факта, что лезть в его жизнь я не хочу. — Ты противоречишь себе. Если бы любил его, то «влез» бы в эту жизнь, потому что я чувствую, что ему это нужно. — Ну, все. Я больше не хочу об этом говорить, — Сандер встал из-за стола. — Неужели нам больше нечего обсудить? — Мне уж точно ничего не хочется обсуждать, потому что я опаздываю, — она взглянула на часы, а Сандер подумал, что для свиданий как-то рановато. Может, это и не было свиданием. Но ему хотелось так думать. — Хорошего дня. Мама суетливо сгружала посуду в раковину, но, когда он сказал это, подняла голову и улыбнулась ему. — Знаешь, однажды может стать слишком поздно. — Ну и кто из нас фаталист, — Сандер закатил глаза. — Не хочу, чтобы ты винил себя. А я знаю, что будешь. Я знаю, какой ты на самом деле. — О, боже! Какой ты иногда можешь быть невыносимой, — он забрал у нее из рук чашку. — Ладно! Хорошо! Я поговорю с ним, попробую! Но если он не захочет меня слушать…да я понятия даже не имею, что мне нужно ему сказать! — Просто попробуй, — ее губы растянулись в широкой улыбке. — Довольна собой, да? — Очень! Она быстро поцеловала его в щеку и убежала за обувью. — И тебе хорошего дня! «Я знаю, какой ты» -, крутилось у него в голове. Как она могла знать? Даже он сам не знал. Голова все еще болела. И, кажется, боль становилась еще сильнее, стоило Сандеру только подумать о том, что он наобещал маме. Он снова уселся за стол и, наверное, полчаса просидел, глядя в одну точку. Глядя вообще на эту крохотную кухоньку со старым холодильником, но чистую и светлую. Его кухня в Лондоне была немногим больше, но уюта в ней не водилось. Он редко когда ел дома, может поэтому. Посуда, техника, мебель — все там было чужое. Вдруг, с какой-то тоской Сандер подумал о возвращении. Возвращаться не хотелось. Он даже жалел теперь, что столько летних деньков Лондон украл у него. Не Лондон, нет. Он сам, по своей глупости, из какого-то страха. Чего он боялся здесь? Пятнадцатилетнего мальчишку? Раньше боялся, что город этот утянет его в свои сети провинциальности, обыденности, размеренности и скуки, а теперь, что придется объясняться перед Робби. Что придется как-то начать с ним разговор, и теперь еще «наставить его на путь истинный». Снова он вернулся мыслями к прошлой ночи. Если между этими двумя любовь, все, конечно, будет сложнее. Сандер не собирался их разлучать. Да и с чего ему в голову вдруг пришла шальная мысль, что это получится? Он просто аккуратно разузнает о делах Робби, убедится, что не все так страшно, чтобы успокоить маму. А в том, что не все так страшно Сандер был уверен. У мамы всегда была склонность немного драматизировать. Все ее глупые романы. В любом случае, ему еще нужно было придумать, как подловить Робби, чтобы это не выглядело как-то навязчиво. Тут уж ничего изобретать не пришлось. Он решил применить свой старинный прием — выжидать. Было только утро, Робби уж точно не будет торчать дома весь день. Выйдет рано или поздно, и скорее даже рано. Поэтому Сандер просто взял книгу и расположился с ней за столиком во дворе. На улице было так прекрасно, что на миг он даже забыл про истинную цель своего выхода. Все утоплено в зелени, в суетливом птичьем перекрикивании, в такой тишине, которая заставляет прислушиваться к каждому звуку. С некоторых пор он обзавелся дурной привычкой курить во время чтения, и теперь казалось, что никакая информация в мире не сможет уложиться в его голове без сигареты. Привычка, которую он сам того не понимая, позаимствовал у мамы. Она курила столько, сколько Сандер себя помнил. Но всегда использовала мундштук, говорила, что не хочет, чтобы пальцы и ногти желтели, и что так безопаснее. Но выглядело это как отговорка. И еще он помнил, каким для нее потрясением было, когда он сам впервые закурил. Сандер тогда уже было приготовился слушать от нее отповедь, у него даже и аргументы в свою защиту были. Но она ничего не сказала. Сигарета просто дымилась рядом, уложенная на крышку от какого-то крема. Босым ногам было прохладно и щекотно от постриженной травы. У него даже читать получалось. Мысли не летели к посторонним темам, а вились вокруг предисловия к биографии Уильяма Блейка, которым Сандер по-настоящему увлекся в последние месяцы. Книга его так захватила, что, оторвавшись от нее вдруг, он испугался — а не ускользнул ли Робби, пока Сандер сидел вот так. Исключено. А что, если он будет не один? Эта мысль всего на мгновение спутала ему карты. Потом он подумал, что ничего такого в этом нет, пусть даже будет и не один. Снова принялся убеждать себя в том, что парень тот вряд ли так плох, как Сандеру показалось вначале. Что нельзя судить по одному лишь злому взгляду. Надо порадоваться за Робби, и если это действительно любовь, то что может быть прекраснее? В какой-то мере это даже поможет Сандеру снять с себя тот груз ответственности, который все еще давил на него из-за того поцелуя, из-за того, что он в какой-то мере отверг Робби. Любовь…любовь делает людей такими безразличными. Это не любовное великодушие, как многие считают, а именно безразличие. Ты прощаешь людям все их мерзкие поступки, не потому что душа стала шире, и на тебя обрушились все добродетели мира, а потому что тебе просто плевать. В возрасте Робби это чувство и вовсе может быть возведено в абсолют. И его поведение, которое маму так пугает, тоже может быть вызвано именно этой любовью. Разве это не самое естественное желание на свете — приблизиться к объекту своей любви, подражая ему, разделяя его интересы (пусть они даже немного попахивают криминалом)? Потерять себя в любимом человеке, особенно в начале отношений, особенно когда тебе пятнадцать — нормально. Он подумал вдруг о себе. Было ли когда-нибудь с ним такое? Всего однажды, в безумно далеком детстве. Но сейчас, когда воспоминаниями Сандер возвращался в то время, ему казалось, что тогда он себя накрутил. Потому что похожие чувства у него возникли несколько месяцев назад в галерее Тейт. Наверное, он часа три простоял, пялясь на блейковского «Навуходоносора». Это был его художник. Понимание это пришло к нему только глубокой ночью, когда он лежал без сна, глядя в потолок и вспоминая ужасные, навыкате, глаза Навуходоносора. На следующий день Сандер сходил туда снова, и простоял возле блейковских иллюстраций к «Божественной комедии». Он чувствовал какой-то нелепый трепет и восхищение перед силой этих картин. Перед страстью, которая читалась в каждом мазке. Блейк рассказывал историю своей жизни, своих страданий, и это было интересно. Это было гениально — то, как картина сублимировала в себе чей-то беспокойный разум. Так было почти всегда — какие-то более или менее сильные чувства он испытывал только к вещам, к искусству, книгам, картинам, музыке. Живые настоящие люди выпадали из этой системы координат. Как будто все они были недостаточно хороши. Все их эмоции и переживания казались мелочными. Его собственные переживания были ничуть не возвышеннее, но Сандеру казалось, что он все это успешно прячет в себе. Что никто не должен видеть его злым, грустным и растерянным. Однажды он прокололся, и больше этого допускать не собирался. Когда люди видят твои слабости, они всегда хотят на тебя с помощью этих слабостей надавить. Наверное, это не нормально — жить вот так, чувствовать то, что он чувствовал. Но Сандер просто представить себе не мог, что может всколыхнуть в нем чувства до такой степени, что ему уже невозможно будет сдерживаться. И для чего вообще он складывает все свои чувства в копилку. Возможно, разгадка таилась где-то далеко, в людях, которые его бросили еще в детстве. Сейчас, в свои двадцать, он впервые подумал о том, что хотел бы их увидеть, познакомиться с ними, понять, верны ли его догадки. И что тогда? Если бы он увидел, что кто-то из них похож на него, успокоило бы это его? Робби выбежал из дома как раз в тот момент, когда Сандер взял сигарету, которая почти уже сама себя выкурила. Он успел сделать одну затяжку, и увидел, как Робби, хлопнув дверью и нервно заправив волосы за ухо, прыгнул на скейт. Он был один. Это вызвало у Сандера противоречивые чувства. Он порадовался тому, что говорить с Робби будет легче, а с другой стороны и расстроился, потому что ему все же хотелось взглянуть на этого загадочного парня при свете дня. — Робби? Робби оглянулся вокруг испуганно и растерянно, как если бы ему вдруг послышался чей-то голос в пустом доме. — Эй, — Сандер махнул ему рукой. — Я здесь, — он неспешно затушил сигарету в крышке, на которой та до этого лежала. В какой-то момент ему показалось, что Робби проедет мимо, хоть и ясно Сандера видел. Но он не проехал, слез со скейта. Какие гигантские промежутки теперь случаются между их встречами. С прошлой прошел целый год. Робби подрос еще на пару сантиметров, похудел, хоть даже в детстве он никогда не был особенно пухлым ребенком. Что действительно изменилось, так это его глаза. В прошлый раз в них было гораздо больше «детского», сейчас они были как будто больше, но огонь нетерпения больше в них не горел. Они казались такими спокойными, как будто ничего в этом мире Робби уже не может удивить. — Что-то случилось? — спросил он так, будто они расстались только вчера. По сути, почти так оно и было, но сейчас Сандеру казалось, что прошлой ночью это был вовсе не Робби. В жару, которая непременно наступила бы, он был одет в широченное худи, как будто с чужого плеча, такое большое, что сам он в нем казался еще меньше, чем был. В джинсы, коленки которых пузырились и кеды с небрежно повязанными шнурками, так что один неверный шаг мог привести к падению. С худи на Сандера смотрела разверстая пасть ротвейлера. Вид у Робби был такой, как будто он вчера заснул в этой одежде, и вот проснувшись, не счел нужным переодеться. — Не хочешь присесть? Робби огляделся по сторонам, а потом уставился на Сандера прямым равнодушным взглядом. — Я вообще-то спешу. У тебя что-то важное? Сандер рассмеялся, таким непривычным для него был этот новый серьезный Робби. Куда он может спешить, высокомерно пронеслось у него в голове. Но он за эти мысли дал себе ментально подзатыльник. — У тебя все в порядке? — поинтересовался Сандер. Теперь уже рассмеялся Робби. — Эммм…да. У меня все в порядке. Почему ты спрашиваешь? — Просто, — Сандер пожал плечами. — Ну, присядь, я не отниму у тебя много времени. Робби, немного поколебавшись, все-таки отодвинул стул, сел и глянул на босые ноги Сандера. — Ну, так… — он ждал, пока Сандер начнет говорить. — Как жизнь? — Я же говорю, все прекрасно. — По тебе не скажешь. — Ну, я не на прием к королеве иду, так что пофиг. — А я не про одежду. — Тогда про что? А! Твоя мама разболтала, да? — он усмехнулся. — Ага, разболтала, — кивнул Сандер. — И что? Я должен перед тобой повиниться или как? — Нет, — Сандер перевернул книгу и положил ее к себе на колени. Как-то не так он начал свой разговор. Ведь знал изначально, что все это было плохой идеей. Но теперь уже свернуть все это было невозможно. Он задал свой главный вопрос, получил на него ответ, и теперь совсем не знал, что с этим делать дальше. Наверное, растерянность отобразилась на его лице, потому что Робби вдруг встал. — Слушай, я рад был тебя видеть, но мне действительно пора. Спасибо, что побеспокоился. Хоть это было и из-за мамы, — он улыбнулся. Вот сейчас он уйдет, пропадет где-то, и так как у них больше нет никаких точек соприкосновения кроме мамы, разговаривать будет не о чем. Ясное дело — у Робби теперь другая жизнь, у Сандера — Бритт, учеба, попытки стать чем-то большим чем простым ремесленником в своей профессии. Как будто и не было всех этих лет, которые они провели вместе. Самое странное, что эта грань между привязанностью и полным отчуждением стирается так постепенно, что ты и не замечаешь даже, как все пришло к тому, что тебя уже не волнует тот, кто некогда был важен для тебя. Это так подло и гениально одновременно. Ладно, хотелось сказать Сандеру, беги, куда бежал. Живи своей жизнью, а маме я все объясню. Снова. — Слушай, а вчера…кто были эти парни? Он не мог с полной уверенностью сказать, что задал этот вопрос, потому что беспокоился. — Мои друзья, — не колеблясь, выдал Робби. — А что? — Ничего, — Сандер пожал плечами. — Просто я их раньше никогда не видел. Интересно. — Ну, тебя год не было. Кто-то мог приехать, кто-то уехать, мало ли. Это все? — он нетерпеливо заправил прядь волос за ухо, и Сандер видел, что мыслями Робби уже где-то далеко. Никогда Сандеру не хотелось быть тем раздражающим взрослым, который задает глупые вопросы и хочет убедиться, что друзья надежные, что это действительно друзья. — Может, мне показалось, но один из них тебе не совсем, чтобы друг, — сказал он, ощущая себя полным придурком, но ему нужно было убедиться, услышать от Робби мысли по этому поводу. Робби громко и неприятно рассмеялся. — Ты в ночи это сумел рассмотреть? Сандер пожал плечами, предлагая Робби ответить на этот вопрос самому. — Он мой друг — это все, что я хочу по этому поводу говорить. — Ладно, ладно, — Сандер примирительно поднял руки. — Я не имею ничего против. Колючесть Робби его немного удивляла, хотя это и было естественно. Не надеялся же он в конце концов, что они сейчас будут вести разговор по душам. Вообще-то ровно такой реакции он и ожидал, так что ничего удивительного тут не было. — Все? — Да. Прости, что я…прости за эти дурацкие вопросы в общем, — Сандер улыбнулся и вздохнул с облегчением. — Бывает. Робби развернулся и зашагал прочь. Сандер растерянно взглянул на книгу, лежавшую у него на коленях, словно понятия не имел, как она вообще тут оказалась. То знакомое чувство из прошлого лета, немного царапнуло его по сердцу. Чувство, которое появилось у него на той вечеринке, а потом у реки, которое Сандер идентифицировал как ревность. Но царапина эта была настолько тонкой, даже не кровоточила, что он быстро вернулся мыслями к книге. Мама еще туфли снять не успела, но уже спросила, поговорил ли он с Робби. — Все, как я и сказал. И ты поставила меня в неловкое положение. — О чем это ты? — мама искренне удивилась. — Я пробуду тут неделю от силы, мы не говорили с ним совсем почти целый год, и тут я лезу со своими разговорами о его жизни. Как, по-твоему, это выглядело? Мама пожала плечами. — Выглядело так, будто тебе не плевать на мальчика? — Выглядело именно так, будто мне плевать. — Но тебе ведь не плевать? — Нет. — Тогда, какая разница, как это выглядело? Сандер хотел было ей возразить, но передумал. Он говорит себе и ей, что любит Робби, но что это за любовь такая, когда бросаешь человека на год, когда не интересуешься его делами, когда гонишь от себя одни мысли, и насильно заставляешь себя думать определенным образом? Когда дрессируешь в себе это равнодушие…разве это можно назвать «любовью»? Годы проходили, он становился старше, но путался в своих ощущениях и чувствах еще сильнее. Даже его коммуникационные навыки как будто становились хуже. Разговаривать с Робби теперь было словно говорить с ним впервые. Чем больше был промежуток между их «молчаниями», тем тяжелее давался разговор, тем неестественнее и натянутее он был. Мама устало вздохнула и упала на диван. — Ты молодец, что поговорил с ним, и все равно, как это там выглядело. Иногда нужно просто закинуть удочку и ждать. И знаешь, сегодня я узнала плохую новость. — Что такое? — Сандер присел рядом. — Насчёт матери. Я звонила Иве, и она сказала, что та в больнице. И уже довольно давно. Не могу поверить, что я была такой слепой. Мальчик там совершенно один. Естественно, что он предоставлен себе и… — она остановилась, и видно было, что в ней прямо-таки кипит негодование. — Почему я раньше не догадалась это сделать? Сандер глядел на нее во все глаза. Его удивляло то, как она переживает за Робби, как корит себя, и то, как сильно она хочет, чтобы и Сандер принимал живое участие в судьбе Робби. Раньше он не замечал за ней такой эмоциональности. Она всегда была довольно хладнокровной. Конечно, Робби всегда ей нравился, она любила его, но никогда раньше она не была ТАКОЙ. Как будто теряет своего собственного ребенка. — Он не один, мам. У него есть отец. Должен же он понимать свою ответственность. Мама взглянула на него удивленно. — Не понимаю, что с тобой творится. И, кажется, ты идеализируешь семью. Если у человека есть отец и мать вовсе не значит, что они подставят ему плечо в нужный момент, они могут стать для него худшими на свете врагами. Какой ты упертый, — она разозлилась, встала с дивана. — Если я сейчас продолжу с тобой говорить, то мы поругаемся. А я этого не хочу. Одно чувство среди всего спектра его блеклых эмоций все еще сияло так же ярко, как прежде. Этим чувством была любовь к матери и желание сделать для нее что-то по-настоящему великое, стать тем, кем она бы гордилась. Он как-то совсем не думал над тем, что для этого не обязательно становиться знаменитым и богатым. Что достаточно просто быть хорошим человеком. Что ей было бы довольно и этого. Ему не хотелось ее расстраивать, поэтому он тут же попросил прощения. — А знаешь что? — она ласково взглянула на него. — Это ты меня прости. Ты слишком добрый. — Не замечал за собой такого, — посмеялся Сандер. — Это правда. Ты всегда считаешь, что люди лучше, чем они и есть на самом деле. Скорее мне удобнее так считать, подумал про себя Сандер. — Может, его отец и вправду заботится о нем. Мужчины тяжело справляются с этим. — Какое клише, — посмеялся Сандер. — Не представляю мужчину, который справился бы с тобой, — она пихнула Сандера в плечо, а Сандер перехватил ее руку и резко поцеловал. — А из-за чего она попала в больницу? — вдруг опомнившись спросил Сандер. Когда мама рассказала, то он почему-то совсем не удивился. Выходит, тогда еще год назад, он был прав. — Бедный мальчик, — мама грустно смотрела себе под ноги. Бедный мальчик. Эта фраза потом преследовала Сандера почти весь оставшийся день. Возможно, если бы он узнал насчет мамы Робби раньше, то разговор между ними был бы совершенно другой. Хотя, если вдуматься, как бы он спросил про это? Тем более в тех обстоятельствах, когда Робби куда-то спешил, а Сандер задавал ему все эти вопросы только чтобы облегчить свою совесть. В конце концов, он так устал обо всем этом думать, что позвонил Бритт, и они договорились встретиться. Бритт развлекала его разговорами о своей семье, о том, что она ждет не дождется, когда снова сможет уехать, что она сделает все для того, чтобы теперь возвращаться сюда как можно реже. И Сандер в ее разговорах видел себя такого, каким был в первый год учебы. Но он был более чем уверен, что стремления Бритт никуда от нее не уйдут. Что она будет думать так и через год, и через два. В любом случае, он ее, конечно, не осуждал, и ей даже удалось отвлечь его от Робби. Но ненадолго. Вечером, когда солнце лениво опускалось за горизонт, когда жара спала, они с Бритт возвращались домой. Сандер внимательно слушал очередной ее рассказ, когда вдруг заметил Робби с этими его друзьями, катящих на скейте прямо к нему с Бритт. Хотел увидеть того ночного визитера при свете дня? Ну, вот, пожалуйста, получи и распишись. И хоть Сандер не разглядел его лица ни вчера на дороге, ни ночью, сейчас он почему-то безошибочно его узнал. Они с Робби были очень похожи. Только у этого черты лица были резче, лицо скуластее, а во взгляде карих глаз таилось что-то тяжелое и вселяющее беспокойство. На нем было то худи, в котором Робби был с утра. Теперь ясно, почему эта вещь на Робби Сандеру показалось как будто чужой. Это была мимолетная встреча. Робби на Сандера даже не взглянул. Зато тот, другой, обернулся, и Сандер обернулся тоже. — Кто это? — Бритт удивленно наблюдала за их немыми переглядываниями. — Никто, — ответил ей Сандер. Она недоуменно поглядела на него, но больше интересоваться не стала.