Оттенки холода

В следующие дни не произошло ничего выдающегося. Сандер занимался домом, приводя в порядок эту «экосистему», до которой у мамы редко доходили руки. Разгребал чердак, чинил скрипучую лестницу у крыльца, менял смесители и ещё переделал кучу дел, которые не доставляли такого уж беспокойства маме, но когда оказывались завершёнными, не могли не порадовать. Дом был старый и в нем регулярно что-то да ломалось. Трубы текли, полы гнили, крыша ветшала. Всем этим нужно было заниматься, и, конечно, не раз в год. Что-то во всех этих занятиях было медитативное. Чем тяжелее было дело, чем больше оно требовало сил и смекалки, тем сильнее отдаляло от тех мыслей, к которым Сандер не хотел возвращаться. Ему нравилось доводить себя до полного изнеможения, браться за такое дело, после которого руки дрожали и пот лил в три ручья, когда единственной мыслью, оставшейся в голове, было желание отдохнуть или жажда, голод, что угодно. Что угодно «физическое». Что-то приземленное, такое, что заваливало своей тяжестью вход на территорию самокопаний. Когда сегодня с утра он вышел на крыльцо, то с удивлением обнаружил, что ночью прошел дождь. Как всегда бывало после летнего ливня, все вокруг стало ярче, запахи земли и травы стали острее, даже серое стальное небо сияло как-то по-особенному. Сегодня у Сандера в планах было выкорчевать кленовый пень, который смущал маму своим присутствием уже второй год. Дерево было относительно молодое, но так стремительно зачахло от какой-то болезни, что мама тогда, еще два года назад, решила от него избавиться. Это было по-своему печальное зрелище рубить дерево, которое в тот год единственное стояло голым посреди буйной уличной зелени. — Как это замечательно все-таки, — сказала она вдруг, глядя на то, как Сандер, вооружившись ломом и топором, принялся за то, что осталось от несчастного клена. Сандер воткнул лом в землю и обернулся. Мама сидела за столиком, курила и смотрела на него с какой-то особенной нежностью. — Что именно? — Сандер улыбнулся ей. — Взросление. У меня такое ощущение, что я буквально вчера носила тебя на руках и ты ревел на пляже, потому что боялся песка. — Глупость какая. Не боялся я песка, — он взглянул на маму скептически. — О, боялся! Еще как боялся! И моря тоже. Начинал вопить, как только мы туда приближались, и еще не хотел ставить свои ножки на песок. — Выдумкииии, — протянул Сандер, снова взялся за лом, но не мог перестать улыбаться. — Иногда я безумно скучаю по тем временам. Но когда вижу, каким ты стал…в общем, вряд ли трехлетний Сандер выкорчевал бы мне пень во дворе. Сандер обернулся, с наигранно возмущенным видом взглянул на нее. У него в голове вдруг промелькнула шальная мысль. Если спросить ее про тех людей, что она на это скажет? Расскажет ли? Ведь он даже и не пытался никогда спрашивать, думал, что это ее обидит. Почему он вообще решил, что это должно ее обидеть? У него же даже в детстве и в подростковом возрасте не было, как у многих приемных детей, этого бунта. Он никогда, даже в минуты гнева, не позволял себе оскорблять ее дурацкими высказываниями про то, что она ему не мать. Так что, спроси Сандер ее, она бы ответила спокойно, она бы все рассказала. Пень, хоть и остался от сравнительно молодого дерева, но поддавался с трудом. Сандер уже обкопал его вокруг, и корни подрубил, а все равно никак его приподнять не удавалось. — Мам, а почему ты решила меня взять? Она замерла с сигаретой, поднесенной ко рту. — А как тебя можно было не взять? Мне пришлось передраться с кучей дамочек за тебя, знаешь ли. — Мам, ну я серьезно! — Ну, так и я серьезно. Ты был очаровательный малыш. Я не знаю, как это объяснить. Между нами возникла связь. Я только взглянула, и сразу поняла, что должна вырастить именно тебя. — А бабушка с дедушкой не были против того, чтобы ты брала чужого ребенка? — Я не хочу слышать слово «чужой» в таком контексте, — она нахмурилась, но улыбка быстро вернулась на ее лицо. — Мама была немножко против — да, но когда я привезла тебя им, они мгновенно растаяли. Ох, помню, как дед сажал тебя в люльку своего старого "Нимбуса"! Боже, это было безумие! Как вспомню тебя, крошечного в этой дребезжащей зверюге, так в дрожь бросает. — А я этого совсем не помню. — Потому что тебе было три года. Даже намека, никакого проблеска, как бы сильно он не пытался переворошить свою память. Как будто кто-то залез ему в голову и устроил там генеральную уборку. Деда не стало слишком быстро, чтобы он успел сделать что-то такое, что бы Сандер уже запомнил на всю жизнь. — А этот «Нимбус» еще цел? — Цел. Стоит в гараже в старом родительском доме в Буйоне. — Тебе никогда не хотелось меня вернуть? — Вернуть? — мама даже опешила от такого вопроса. — Я же не туфли по скидке брала. Что ты говоришь! — Но ведь такое бывает. — И это ужасно. Ты мой сын с первого взгляда, и мысли у меня никогда такой не было. Тогда Сандер снова вернулся к своему занятию, ворочал этот треклятый пень, приподнимал его ломом, но ничего не выходило. Он даже и не заметил, как солнце, расправив золотые плечи, уперлось ему прямо в спину. После дождя летом оно всегда палит как-то особенно сильно. Сандер подумал, что мама, наверное, и не знает, кем были его родители. Откуда ей знать, если она пришла за ним в обычный детский дом? Сын с первого взгляда. Надо же, подумал он, как звучит. Улыбка вернулась на его лицо, а очередное усилие, которое он приложил, используя лом в качестве рычага, наконец, оказалось удачным. Там, в земле, что-то хрустнуло и пень, скрипя, приподнялся. Мама позади Сандера захлопала в ладоши.Он раскланялся перед ней, как будто только что завершил удачное выступление. Какой чудесный день был. Сандеру нравилась и эта свежесть, и то, что они говорят с мамой, даже этот дурацкий пень ему настроение поднял. — Робби! Робби, мальчик мой! — мама вдруг поднялась из-за стола, не вынимая сигареты изо рта. Сегодня она курила ее так запросто, без всяких приспособлений. — Поди-ка сюда на пару минут, мне нужно кое-что тебе отдать! — она махала рукой, глядя вперед. Сандер тоже посмотрел. Робби со своим «приятелем» шли домой. Конечно, пройти мимо он не мог. Он был так растерян, что Сандеру его стало жаль. Робби распахнул калитку и вошел с таким видом, словно идет на плаху, бросил на Сандера короткий взгляд, а потом мама взяла его в оборот. Сказать, что все это было неожиданно, значило ничего не сказать. Сандер и не заметил даже, когда он вообще появился на дороге, а мама как будто нарочно его высматривала. И что она там собиралась ему передать? «Приятель» вошел вслед за ним, но остался стоять во дворе, когда мама увела Робби в дом. Сандер воткнул лом в землю, и в этот момент парень вдруг подал голос. — Ты Сандер, да? Я — Тео, — он даже руку протянул, и Сандер какое-то время недоуменно пялился на эту протянутую ладонь. Лишь спустя пару секунд сообразив, что надо бы ответить. Он стянул перчатку, и тоже протянул ладонь. Они пожали друг другу руки. На вид ему было примерно столько же, сколько и Робби, но он был выше. — Робби про тебя рассказывал. — Неужели? И что же он говорил? — Говорил, что ты его чуть ли не вырастил, — он улыбнулся, и улыбка эта удивительным образом преобразила его лицо. Осветила. Сандер даже удивился, как это ему могло в прошлый раз показаться, что он не внушает доверия. Улыбка была искренняя, из таких которые не подделаешь. Ну, или перед ним стоял социопат. — Он преувеличивает, — отмахнулся Сандер. — Так ты его… — Я его парень. — Оу, — Сандер почесал в затылке. — И давно вы встречаетесь? — Пару месяцев. О, твоя мама, кстати, очень милая, — добавил он быстро. — Эммм…спасибо, — Сандеру вдруг стало смешно. У него складывалось ощущение, будто этот парень хочет произвести на него впечатление. Что казалось странным, потому что до этого он кидал на Сандера одни только испепеляющие взгляды. Но это его еще и успокоило. Если уж он хочет произвести на Сандера впечатление, то Робби ему уж точно не безразличен. — И я ей не нравлюсь. — С чего ты это взял? — Сандер снял и вторую перчатку, бросил обе на стол, и сам сел, чувствуя приятную усталость во всем теле. — Она так смотрит на меня. Как будто я снабжаю Робби крэком, — он усмехнулся. — Но ты ведь не снабжаешь? — Максимум, чем я могу его снабдить, так это хорошим косячком. Да, я не ханжа, подумал про себя Сандер. Вспомнил, как он выговаривал маме насчет того, что «это просто безобидный косяк». Но эта информация, по поводу того, что кто-то снабжает Робби косяками, как-то совсем не пришлась ему по душе. И уж он-то знал, что не одними косяками они там балуются. Он еще раз глянул на этого парня, окинул его оценивающим взглядом с ног до головы. Как будто этим взглядом можно было бы прямо сейчас высветить все его грешки, вплоть до количества косяков, которые Робби выкурил благодаря ему. И почему-то то успокоение, которое появилось от его улыбки, у Сандера стерлось. Что-то с ним все же было не так, а что именно Сандер не мог понять. Но он снова пришел к выводу, что парень этот ему не нравится, в этом вопросе Сандер с мамой был солидарен. — Мама просто очень любит Робби. — Я его тоже люблю. Это было похоже на сцену из подросткового американского кино. Выпускной вечер. Парень приходит за девчонкой к ней в дом, чтобы сопровождать ее. Но пока дожидается, вынужден торчать наедине с суровым папашей девчонки, перед которым нужно предстать в хорошем свете. Но папаша…нормальный папаша, никогда не доверится до конца и не поверит в чистоту побуждений. Как бы красиво пацан не говорил и как бы аккуратно не был повязан его галстук. — Ну, это круто. Не обижай его, — Сандер сказал это полушутя. — Он и сам в состоянии, кого угодно обидеть. Тот Робби, которого Сандер знал, никогда и никого не мог обидеть. Он терпеть не мог, когда из-за него кому-то было некомфортно. Сандер не успел развить эту мысль. Мама и Робби вышли из дома. Робби все еще был растерян, смущен, но как будто повеселел. Даже его лицо стало каким-то другим. Как будто тот Робби, которого Сандер знал много лет назад, снова вернулся. И его улыбка, которую Сандеру удалось поймать, была точно такой же, как в детстве. Чудесная и лучезарная. — Что ты ему такого сказала? — спросил Сандер, когда они с мамой снова остались одни. — Он, прямо, расцвел весь. — Я не собираюсь делать за тебя твою же работу, — мама вытащила из пачки новую сигарету, зажала ее между пальцами, но потом вдруг передумала, отложила и даже пачку от себя отодвинула. — Не понимаю, о чем ты, — рассмеялся Сандер. Но она ему так ничего и не сказала. Весь этот день Сандер провел в домашних делах, отчаянно пытаясь сделать как можно больше, потому что завтра уже нужно было улетать. Но теперь физический труд потерял для него всю свою прелесть. Он не отвлекал, и не замещал собой другие мысли, от которых Сандеру хотелось избавиться. А потом почти уже ночью, он зачем-то соврал маме, что идет встречаться с Бритт. Но ни к какой Бритт не пошел. И вообще, когда вышел на улицу, удивился — зачем соврал? Показалось, что если скажет правду, мама начнет задавать вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. Что еще страннее, он даже и не знал, куда собирается, а ноги сами привели его к реке, к тому месту, где он играл, когда был маленьким. И то, что он тут вдруг оказался не один, Сандера совсем не удивило. Робби сидел, с прижатыми к груди коленями, рядом валялся рюкзак. — Что ты здесь делаешь? — А ты? Сандер не мог бы это как следует объяснить. Какая-то сверхъестественная сила потянула его сюда. Сила, которой он не смог противиться. Робби поднялся с земли, схватив рюкзак. — Я уже собирался уходить, так что… — Уже ночь, почему ты вообще торчишь тут один? — Уже не торчу, окей? — огрызнулся Робби. — Я же сказал, что собирался уходить. — Слушай, я не то совсем имел в виду… — Может, тебе пора научиться более связно излагать мысли? Ты постоянно говоришь то, что «не имеешь в виду». Сандер взглянул на него удивленно. Робби был странный. Он выглядел в точности как зверек, на чье жилище покушается хищник. — Прости. — Что? — Робби удивленно захлопал глазами. — Прости за… — Сандер развел руками. — За то, что я веду себя как придурок. Не понимаю, почему это со мной происходит. — Может, потому что ты на самом деле и есть придурок? Сандер глянул на него недоуменно, а потом рассмеялся и хлопнулся на голую землю. Робби сел рядом. И они долго сидели молча, а потом Сандер вдруг спросил. — Он хороший? Просто скажи мне правду. Ты любишь его? Люблю ли я его, подумал Робби. Конечно, конечно, я люблю его. Он хороший, самый хороший человек, которого мне когда-либо доводилось встречать и мне так больно всякий раз, когда твоя мама плохо смотрит на него. А главное, знаешь что? Главное — то, что он любит меня. Он хвалит меня и поддерживает, он всегда приходит вовремя. Каким-то чудесным образом, он каждый раз знает, когда мне плохо, когда я на грани, когда готов совершить какую-то глупость. Всегда рядом. Когда я не прошу, когда отвергаю его, когда веду себя с ним, как скотина. Он заставляет меня поверить в то, что я не так уж плох. Он заставляет меня верить людям, которые хвалят меня, потому что после того, что случилось с мамой, я уже не мог верить. Все мне казалось обманом, притворством, фальшью. Везде я видел подвох. Да, я люблю его. Но не так, как тебя. Не так. Если бы тебе только удалось вынуть мое сердце и взглянуть на него под солнечным светом, ты бы увидел какое оно…как много в нем места я отвёл тебе и как несправедливо мало для НЕГО. Я никогда не хотел быть таким человеком. Никогда не хотел, чтобы кто-то оказался на моем месте. Но как только увидел, как только понял, что и меня можно полюбить со всей силы и так неудержимо, как бы мне самому этого хотелось, я не устоял. Я забрал его себе без остатка, и теперь не знаю, как со всем этим быть. Как так выходит каждый раз, что ты на целые месяцы выпадаешь из моей жизни, а когда появляешься снова, то я все на свете забываю? Все на свете мне становится противным и ненужным. Так же нельзя. Нужно знать себе цену. Нужно идти дальше, выбросить все это из головы. И полюбить, по-настоящему, полюбить того, кто так сильно тебя любит, того, кому ты важен, того, кто помогает тебе и слушает твоё нытьё даже в три часа ночи. В три часа ночи, когда ты внезапно просыпаешься от страха, что остался один во всем мире. Я не знаю, чего боишься ты, твоя голова — слишком сложный механизм. Иногда, мне кажется, будто ничто в этом мире не способно тебя поколебать. Я бы хотел хоть раз в жизни увидеть тебя действительно злым или испуганным. Хотел бы, чтоб на тебя наконец-то обрушился шторм. А если говорить о моих страхах, то я боюсь одиночества. Причём обоих его видов. Ну, знаешь, того, которое возникает даже в том случае, когда ты окружён толпой, но не чувствуешь единение ни с кем из этой толпы. И того, настоящего, осязаемого, которое возникает, когда ты действительно один. Один в родном доме. Когда тени кажутся длиннее, звуки громче, когда ветки деревьев, бьющиеся в окно, обретают образ чьих-то страшных костлявых пальцев. Я этого до жути боюсь, до дрожи. Стыдно в таком признаваться. Иногда даже болтаю сам с собой, чтобы не так страшно было. Ты, наверное, посмеялся бы, если б только узнал. Знаешь, что я сейчас понял? Ты бесстрашный. У тебя нет страхов, мне даже не нужно лезть в твою голову, я в этом почему-то и так уверен. — Я же уже говорил тебе, — Робби отряхнул колени. — Он хороший. И да, я люблю его. Сандер вздохнул с облегчением. — Я почему-то тебе тогда не поверил. Люблю ли я его? Ну, конечно, люблю, снова подумал Робби. Наверное, поэтому я здесь, да? Моя любовь настолько сильная, что на точно такой же вопрос ему я не смог ответить. Струсил, огрызнулся, выставил его виноватым, и сбежал. Как же противно… — А эта…девушка…ну, которая с тобой была? Она твоя, прям, девушка «девушка»? — Робби с любопытством взглянул на Сандера. — Девушка «девушка»? — он рассмеялся. — Ну, в смысле, у вас любовь и все дела или так…дружите? Конечно же, он хотел услышать от Сандера, что они просто дружат, что она какая-то его родственница, да и вообще, с чего он взял, что они знакомы? Это просто девчонка, которая проходила мимо, но пройти почему-то решила очень рядом с Сандером. Он хотел, чтобы Сандер удивился, чтобы округлил глаза, покрутил пальцем у виска и сказал бы, что Робби, должно быть, сошел с ума, потому что никакой девушки там и вовсе не было. И, может быть, тогда Робби сию же минуту, счастливый, убежал бы к своему Тео. Он бы обрадовался, что Сандер по-прежнему никому не принадлежит. И раз так, то не имеет особенного значения, даже если он не принадлежит и самому Робби. — Вроде как…думаю, да. У меня вообще-то небольшие проблемы с определением этого чувства, — он снова рассмеялся, но тихо, как-то даже неловко. Как будто стеснялся того, что говорит. Как будто это его «небольшие проблемы с определением этого чувства» были сравни «я до сих пор не умею делить дроби». — В смысле, как понять, что это именно оно? — Я думаю, что если ты не можешь точно сказать, любовь ли между вами, то никакая это не любовь, — не задумываясь выпалил Робби. Сандер взглянул на него и хитро улыбнулся. — Черт, каждый раз забываю, что тебе уже не пять. — Мне казалось, ты понял это и хорошо запомнил еще в прошлом году. Нет, совсем не это Робби хотелось ему сказать. И сказал он это зря, потому что Сандер сразу поменялся в лице. Стал серьезным. — Прости. Я не это…в смысле, я не хотел этого говорить. — Ничего. А, знаешь, ты прав. Мне уже давно это нужно понять. Но не выходит, — он со смешной досадой пнул носком кроссовка камень, а потом улыбнулся. — Жаль, что ты вырос. — Ну, прости, — Робби тоже рассмеялся. Ему одновременно было и больно, и хорошо на душе от того, что они, наконец, нормально разговаривают. Может быть, он бы даже предпочел, чтобы и не говорили. Потому что от каждого такого разговора его глупая вера в то, что Сандер, наконец, «взглянет» на него, разгоралась с прежней силой. Пора уже было сложить оружие и выставить белый флаг. Пора было отпустить его. — На что это похоже? — Что? — растерялся Робби. — Любовь. — Оу, — Робби почесал в затылке, а потом замолчал надолго. Этот вопрос застиг его врасплох. — На что похоже? Похоже на Луну, — он поднял голову. — И на Солнце тоже. Все зависит от человека. — А твоя на что похожа? Стой, не говори! Я сам угадаю. — Окей, — усмехнулся Робби. — Твоя похожа на Луну. — Да ну? И почему же? Сандер улегся на землю, заложив руки за голову, и глядя на эту самую Луну. Она сегодня была полная и яркая, окруженная редкими облаками, как фатой. И Сандер пристально разглядывал ее, как будто там, в ее пятнах, прятался точный ответ на этот вопрос. — С Солнцем все понятно, — сказал он задумчиво. — Оно гигантское, пошлое, и без слез на него не взглянешь. Оно жестокое. Тебе совсем не подходит. Наверное, тот чья любовь похожа на Солнце — сумасшедший. Я бы от такого держался подальше, — Сандер нахмурился, и то с какой серьезной миной он все это сказал, вдруг рассмешило Робби. — А Луна, по-твоему, не жестокая? Это она с виду такая душка. А как же отливы и приливы, затмения, из-за которых люди раньше с ума сходили? — Ты что, серьезно сравниваешь почти шесть тысяч кельвинов с какими-то затмениями? — На Луне днем почти сто тридцать, и этого тоже достаточно для того, чтобы ты умер. В этом плане твои шесть тысяч не играют почти никакой роли. — Но разница-то все равно есть. Вероятнее всего ты бы выжил на Луне. На Солнце у тебя не было бы никаких шансов. Но вообще-то, когда я спрашивал на что похожа любовь, я имел в виду другое. — Я понял, что ты имеешь в виду, — Робби прижал к себе рюкзак и взглянул на профиль Сандера. Тёплое чувство, которое появилось в желудке, поднялось к солнечному сплетению, а затем остро вонзилось в сердце. Пусть бы он нашёл своё счастье. Неважно, где и с кем, пусть даже и не со мной. Лишь бы только нашёл. Это чувство наполнило его теплом и какой-то возвышенной радостью. Успокоило. Вся та тревога и отчаяние, которые бродили в нем уже несколько лет как будто рассыпались на атомы. И вместе с тем, как же сильно сейчас хотелось Робби его коснуться. В последний раз, одним только пальцем может быть, и этого было бы достаточно. Чувство какой-то вселенской нежности вдруг набросилось на него, затопило собой все тело, так что в какой-то момент Робби даже растерялся. Оно горячо колыхалось в груди, щипало глаза, оно стояло у горла и мешало вздохнуть. Оно как будто было в воздухе, давило на него с неба, оно было повсюду. Так что если бы даже сейчас он поднялся и побежал, куда глаза глядят, если бы попытался найти укрытие, то не смог бы спрятаться. Везде бы оно его настигло. — И? — Сандер повернул голову и взглянул на него выжидающе. — Это не объяснить в двух словах.Ты поймешь, когда почувствуешь. — Надеюсь, — сказал он и отвернулся, долго лежал молча, так что в это время Робби мог беспрепятственно на него смотреть. И в душе крепла какая-то странная уверенность, что в последний раз Робби его таким видит. Как будто уже завтра все перевернется с ног на голову. По сути, так оно и будет. Ведь завтра Сандер уедет. Снова. Но ладно, ничего в этом страшного нет, подумал Робби про себя. Ведь он сказал себе, что пора его отпустить, что Робби и самому уже невыносимо жить, придавленным этой старой детской любовью. Пора сделать настоящий вздох, и сейчас он даже верил, что это у него получится. — Надеюсь, что у тебя все будет хорошо, Робби…ну, с тем парнем. Да и вообще. Ты этого заслуживаешь. — Ты чего такой добрый сегодня, — Робби усмехнулся. — Потому что завтра сматываешь удочки? Сандер рассмеялся в ответ, поднялся вдруг с земли и уселся напротив. — Разве я был с тобой зол когда-нибудь? — Ну, вообще-то пару раз бывало, — кивнул Робби. Но когда Сандер попросил его привести примеры, он так ничего и не вспомнил. Это нельзя было охарактеризовать одной лишь простой фразой «был зол». Это было безразличие в минуты, когда Робби хотелось, чтобы его любили, это была простая привязанность, вместо любви. И это его в свое время обижало. До сего дня. Сегодня ему как будто открылась другая сторона их «отношений», вообще человеческих отношений, и то, что как бы сильно ты кого-то не любил — этого почти никогда не бывает достаточно для того, чтобы тебя полюбили в ответ. И честно говоря, сегодня он чувствовал себя каким-то особенно уставшим от всего этого. Из-за того, что у них случилось с Тео, из-за мамы, которая разрушила его жизнь, из-за отца, который ничего не сделал, чтобы это предотвратить, из-за Ивы, перед которой Робби все еще испытывал стыд. Сегодня ему просто хотелось, чтобы его любили. Любили по-настоящему, и он знал, что эта любовь совершенно точно находится не здесь, не рядом. Что это не Сандер. Как не печально это признавать. Что ж, в жизни так бывает. — Я тоже надеюсь…надеюсь, что у тебя все будет хорошо, Сандер. Я желаю тебе счастья. Честное слово. Дома мама еще не спала. — Все нормально? Сандер сел в кресло напротив. — Наверное. — Наверное? — мама заглянула ему в глаза. — Что-то случилось? Он глянул себе под ноги и вздохнул. Ничего не случилось, но и случилось одновременно много всего такого, что он не мог в себе идентифицировать. От чего вдруг возникла в нем эта странная грусть? Тоска, которая его словно к земле придавила. Чувство утраты, и самое мерзкое — как будто он совершил какую-то гигантскую ошибку, которую можно было исправить, а он даже и не попытался. — Не знаю, — он улыбнулся. Потому что и действительно ведь не знал. Случилось ли что-то или он себе надумал. Ему не нравилось все это чувствовать — единственное, что он знал абсолютно точно. Мама плотнее закуталась в свою шаль, которая у нее была наброшена на плечи. — Кажется, я окончательно запутался в себе, — он стиснул пальцами виски, и рассмеялся. — Мне нужно такое же откровение, которое с тобой случилось тогда, в капелле Бранкаччи. Мне кажется, я начисто лишен воображения, а еще эмпатии. Мне кажется, я не могу чувствовать чего-то очень важного, что все уже давно испытали. Почему так? Как будто…как будто все, что я чувствую поделено на половину, как будто я ничего не могу ощущать полностью. Иногда это меняется, но чаще… — он замолчал ненадолго. — Но чаще я как будто просто плыву по течению. И иногда это настолько ужасно, что кажется, если бы передо мной кого-то убили, я бы просто перешагнул через труп и пошел бы дальше. Мама внимательно наблюдала за ним. — Я ненормальный. Мама потянулась к нему, взяла его руку в свою. — Ты нормальный. Слышишь меня? Ты нормальный, — она сжала его ладонь. Ее рука была какой-то лихорадочно горячей и влажной, а его напротив — холодной. — Мне кажется, я даже то, что все же чувствую иногда и то выдумал. Как будто это игра какая-то. Как будто мне просто страшно быть не таким, как все. — Тебе страшно быть не таким как все? — Да, — он рассмеялся. — Да. — Но почему? Милый, ты создаешь чудесные вещи, ты уже не такой как все, и всегда таким был. Это с тобой уже давно произошло. Так зачем этого бояться? Ты должен это принять, и жить с этим. Я горжусь тобой, таким, какой ты есть. — Ты не знаешь, какой я, мам, — он выдернул у нее свою руку. Думал, она станет с ним спорить. Скажет, что отлично его знает, но она не стала. — Что ж, допустим. Не буду говорить, что знаю тебя как облупленного, но все-таки… Я думаю, ты боишься. Очень сильно боишься, почувствовать что-то действительно сильное. Как тогда в детстве, с песком. Знаю, знаю, не лучшее сравнение. Но ты всегда таким был. Тебя безумно долго приходилось приучать к чему-то новому. — Не думаю, что это одно и то же. — Почему ты решил рассказать мне об этом именно сегодня? Что-то ведь случилось, правда? И ты знаешь, что почувствовал сегодня что-то такое, что тебя напугало. Что-то смутило твой покой. Сегодня ты бы точно не смог «перешагнуть через труп». Ведь я права? Знаю, что права, можешь даже не отвечать. А знаешь, что еще я думаю? Тебе нужно вдохновение. И ты его все эти годы не чувствовал. Я знаю, что когда почувствуешь, ты создашь что-то действительно гениальное. Помяни мое слово, — она откинулась в кресле, все еще наблюдая за Сандером. Он размышлял над ее словами. Она была права от самой первой до последней буквы, и это его поразило. Но соглашаться с ней не стал, потому что ему всегда казалось, что все эти разговоры про вдохновение — самый настоящий бред. Если опираться на вдохновение, то можно и за целую жизнь ничего не создать. У него не было времени, чтобы сидеть и ожидать этого озарения. Но она его и напугала тоже. Что если это правда? Вдохновение…он понятия не имел, что это такое, как оно ощущается. Так же, как не имел понятия о любви. И ему казалось, что это непременно что-то разрушительное. На следующий день в самолете все в его голове более или менее прояснилось. Он уже мог с облегчением вздохнуть и вчерашний день казался каким-то выдуманным. Начинался его последний год в университете. Год, за который многое предстояло сделать. Год, в который Сандер не собирался давать себе спуску. Работать, работать, работать. Когда самолет оторвался от земли, и от этого у Сандера привычно перехватило дыхание, все его мысли как будто снова оказались на полочках, в полном порядке, и он был почти счастлив, что все, наконец, так, как и было прежде. Хаос — не то, что ему нужно. Чтобы создать что-то, не обязательно нужно что-то разрушить. В этот год он много с кем общался и знакомился, много и прилежно учился. Устроился на работу, и старался сделать так, чтобы единственное свободное время приходилось на ночь, на сон. Старался не останавливаться, старался быть везде, знать всех, заводить знакомства с нужными людьми, много читал. Его отношения с Бритт были прекрасными. Все за, что он брался у него выходило замечательно, но чего-то выдающегося по-прежнему не было. Все было стабильно хорошо, даже прекрасно, но чего-то все еще не хватало. На Рождество приехала мама. Сандер сам ее пригласил. В его голове снова зрела какая-то слепая уверенность в том, что надо забрать ее сюда, что тут ей будет лучше. Снова уже родные места казались ему не более чем детской привязанностью, и он злился на себя всякий раз, когда воспоминания оттуда всплывали в его голове. Он старался не задумываться, почему так отчаянно хочет выбросить все это из головы. А когда мама сказала, что Лондон ей совсем не нравится, Сандер даже разозлился на нее. Она подхватила простуду на третий день своего приезда, и все планы Сандера порушились из-за этого. Ведь ему хотелось по-настоящему показать ей город, ведь она даже ничего толком и не увидела. Говорила, что не любит большие города, а потом и вовсе захотела уехать домой раньше положенного срока. — Я тут никогда не поправлюсь. Этот климат не для меня. Хочу к себе домой. Он назвал ее ребенком, но перечить не стал и купил ей обратный билет. — Ты ведь приедешь этим летом? Сандер не чувствовал в себе никакого желания возвращаться, но сказал, что обязательно приедет. — Точно? — Ну, конечно, — он улыбнулся, — Что ты как маленькая. Она была укутана в свое пальто, и шарф, и от того сколько слоев одежды на ней было, действительно казалась какой-то маленькой и бледной. И Сандер вдруг почувствовал острый укол вины. Как будто она заболела из-за него. — Обязательно приезжай. Я буду тебя ждать. И прости, что так вышло. Со мной всегда такое, в новом городе обязательно нужно пройти боевое крещение какой-нибудь болячкой, — она усмехнулась. — С тобой точно все будет в порядке? — Ну, если только самолет не рухнет, а в остальном, что со мной может случиться, — она хотела посмеяться, но вместо этого сильно закашлялась. Прямо до слез. — Я чувствую себя свиньей, — признался ей Сандер, когда кашель прекратился. Он усадил маму на скамейку. — Знаешь, что? Посиди тут, я куплю билет и себе. — Что? Не сходи с ума! — Все равно сейчас выходные, не хочу, чтобы ты одна была дома, к тому же в таком состоянии. — Ну ты и паникер, — хохотнула мама. — Это всего лишь простуда. И слышать ничего не хочу! — Мам… — К тому же вот-вот начнется регистрация. Я в состоянии о себе позаботиться. Сандер предпринял еще несколько попыток убедить ее, но она упорно не хотела его слушать. Он отпустил ее с тяжелым сердцем, и потом еще неделю мучался виной, хотя мама звонила и вполне бодрым голосом сообщала, что родные пенаты творят с ней настоящие чудеса. К тому же, тут есть Робби. Он ведь и так почти каждый день к ней приходил. Сандеру вовсе не обязательно так беспокоиться. У Робби все хорошо, говорила мама. Здорово изменился. И тот парень оказался не таким уж плохим, как ей вначале показалось. Общение с ним Робби, кажется, даже на пользу. — Они такие милые дети, помогают мне по дому. Знаешь, ступенька на крыльце снова провалилась. Я думаю, нужно менять эту лестницу полностью. А как твои дела? И от каждого такого разговора он потом отходил долгие часы. Значит, все теперь хорошо? Изменился? Это же прекрасно. Он ловил себя на ужасной и постыдной мысли, что чувствовал себя спокойнее в те времена, когда мама рассказывала, что у Робби проблемы. Это было отвратительно — чувствовать такое, и после каждого разговора о том, как у Робби все замечательно, Сандеру требовалось все больше и больше времени для того, чтобы просто заснуть. Он лежал в своей квартире, иногда один, иногда обнимая спящую Бритт, пытаясь вразумить самого себя. Пытаясь объяснить самому себе, что это не достойно — так думать. И с каждым разом убедить себя в этом было все сложнее. Они же все расставили по местам, пожелали друг другу счастья. Поставили точки. Тогда к чему все это? Однажды, листая ленту в Инстаграмме, Сандер наткнулся на страницу Робби. Они никогда не были на друг друга подписаны, и раньше Сандер даже из любопытства никогда к Робби не заходил. А сейчас вдруг лежал посреди ночи и разглядывал свежее фото. Робби был не один, и Робби был счастлив. С фотографии на него смотрели два улыбающихся лица, очень похожие на друг друга, как будто природа нарочно создала их настолько похожими, чтобы всем вокруг стало ясно — эти двое неспроста вместе, это чертова судьба. В ту ночь Сандер и вовсе глаз не сомкнул. Ему не хотелось называть то чувство, которое возникло внутри дурацким словом «ревность». Почему именно сейчас? Почему не год назад? Почему именно теперь, когда Робби счастлив? И неужели все это внутри Сандера прекратилось, если бы только Робби вновь остался один? Боже, о чем я только думаю, ему ведь всего пятнадцать, он еще мальчишка, размышлял Сандер. Оставь его в покое. Иногда убедить себя получалось. И тогда Сандер снова возвращался мыслями к своей работе и учебе. Для себя он уже решил, что в родной город больше не вернется. Может быть, летом, как и просила мама на пару дней, но не более. Может быть, он и в Лондоне не останется. К чему вообще привязывать себя к одному месту, когда целый мир еще не хожен? Он думал о вдохновении, о котором говорила мама, и пришел к выводу, что невозможно найти какой-то универсальный источник, что оно непостоянно и еще больше утвердился во мнении, что полагаться на него и ждать — глупо. А с другой стороны, ему казалось, что без этого пресловутого вдохновения у него никогда не получится создать именно то, что он считал, достойным мамы. Это тяготило. И к концу года он так устал от всего этого, что счастлив был, когда окончание университета, наконец, замаячило на горизонте. Он был рад даже тому, что мама стала звонить реже. Что не доставляет ему очередных поводов для бессонных ночей, не говорит о том, как чудесно поживает Робби. Ничего, кроме злости, к тому моменту от этих рассказов Сандер не испытывал. Злости, которой не находилось объяснения, и тем сильнее это его бесило. — Я решила взять небольшой отпуск, — говорила мама. — Может, съезжу в Буйон, хочу поглядеть на родительский дом. Ну, знаешь, прибраться, сходить на кладбище и все такое. В этот раз она ничего про Робби не сказала, и Сандер вдруг поймал себя на мысли, что ждал, пока она начнет рассказывать, что упомянет хотя бы вскользь. Но она говорила только о своих учениках, как ей жаль будет с ними расставаться даже на такой короткий срок. А Сандер удивлялся тому, насколько сильно она вообще привязана к этому городу и людям. Он точно знал, что даже эта поездка в Буйон будет для нее еще тем испытанием. — Хочешь, съездим вместе, когда я приеду? — О, нет, нет! Я хочу сама, к тому же, прямо сейчас…вернее на днях, — она рассмеялась в трубку, и закашлялась вдруг. — Мам? Все в порядке? Ты что, снова простудилась? — Боже, я пила кофе, не в то горло, наверное, попало. А потом она сменила тему. Они болтали о выставках, и мама жаловалась на то, что из-за своей нелюбви к разъездам вынуждена довольствоваться местным музеем и редкими заезжими выставками, и что прежде всего ей всегда хочется дотронуться до картины, а потом уже смотреть на нее. Конечно, такое нигде не дозволено. — Представь только, если бы каждый мог трогать «Камиллу в японском кимоно». Мне, например, всегда хотелось потрогать все эти утива на фоне, они кажутся такими удивительно выпуклыми, как настоящие. Она так тяжело вздыхала после этого, как будто невозможность дотронуться до картин и вправду была самым большим расстройством в ее жизни. — Чем ты сейчас увлекаешься? И Сандер рассказывал ей о тех, кого открыл для себя, о тех, кто производит на него впечатление. Мама всегда знала этих людей, одних лучше, других немного похуже. Она всегда знала гораздо больше, чем все те, кто Сандера окружал. Если задуматься, она была его единственным другом. Все, что он позволял другим узнать о себе было очень поверхностно. Даже для Бритт. Но, пожалуй, был еще один человек, который многое о нем знал, а то, что не знал, мог почувствовать. — Мам, а как там Робби? — он стиснул телефон и зажмурил глаза, немедленно пожалев о том, что спросил. Конечно, он мог бы сам спросить это у Робби, написать ему. Но все теперь казалось таким двусмысленным. И ему не хотелось стать поводом раздора…только вот с чего он вообще взял, что может этим поводом стать? В любом случае, что-то Сандера останавливало. — О, Робби… Робби просто замечательно, — мама, кажется, удивилась, что он спросил. — Все стабильно…стабильно хорошо. Я рада за него. — Отлично, — ему хотелось, чтобы она рассказала подробнее, но мама не стала, а Сандер не настаивал. В конце мая у него было ощущение, что он снова вернулся во времена первого курса. Тогда, почти целый год испытывал невероятный подъем сил. Может, это и было вдохновением? Снова он мог ночи не спать, а потом на занятиях не чувствовать себя уставшим. Работать и учиться, ходить по вечеринкам. И вот в конце этого самого мая, он так замотался, что вдруг понял, что не говорил с мамой почти две недели. Вспомнил, как она хотела съездить в Буйон, и что он даже не справился у нее о поездке. Позвонил, но она не взяла трубку, и перезвонила только ночью. И говорила таким тихим голосом, что Сандер едва мог различать, что она говорит. Сказала, что очень устала, но не хотела, чтобы он волновался, поэтому все же решила перезвонить. В Буйоне все было отлично, она вычистила родительский дом, и нашла там его первый детский рисунок. Просто удивительно, что он до сих пор сохранился. Оказывается, бабушка хранила его в своем сундучке с украшениями. — Да ну, — удивился Сандер. — А что это вообще было? — Ну, знаешь, поди, разбери теперь, что это такое, — она смеялась, и снова спрашивала, приедет ли он, говорила, что гордится им. И это его почему-то насторожило. А почему Сандер все никак не мог понять. Все же было в порядке. Учебный год подходил к концу, Сандер со всем справлялся отлично. — Знаешь, я подумала, что надо было мне все-таки тебя дождаться, и вместе съездить в родительский дом. — Можем поехать снова. — Да, конечно. Она долго молчала в трубку, так что Сандер даже подумал, что вызов прервался. — Мам? Ты здесь? — Да, да. — Ничего не хочешь мне сказать? — Хочу сказать, что люблю тебя. — У тебя точно все в порядке? Ты странная в последнее время. — Просто ужасно по тебе соскучилась. — Ты стала такой сентиментальной, — он улыбнулся, снова чувствуя вину за то, что не хотел ехать домой. — Да, наверное. Слушай, а ты веришь в то, что люди могут меняться? — Меняться? Нет, не думаю. — Совсем, совсем? — Да что с тобой такое, мам? — он смеялся. — Мне просто интересно. И кажется, что мы с тобой в свое время много, о чем…много, о чем важном не говорили. Он вздохнул, сбросил с кровати учебники и улегся. Много о чем не говорили? В каком-то роде она была права. Да. Между ними всегда была любовь и привязанность, но открываться они начали друг другу только в последние года два. — Я думаю, что люди не меняются. И когда кто-то говорит «вау, да он изменился» — это совсем не то, чем кажется. Думаю, можно что-то подавить в себе, держать это в узде. Знаешь, как больных животных держат в маленьких вольерчиках, подальше от здоровых. И еще думаю, что долго так протянуть невозможно. Почему ты спрашиваешь? Но она снова перевела тему. Она всегда делала это так умело, что даже если Сандер и беспокоился, ее новая «тема» каким-то образом заслоняла все сказанное раньше. Снова говорила про Буйон и в красках расписывала, какие там красивые туманы. Это было ее любимое природное явление, и она никогда не расстраивалась, если туман мешал разглядеть какую-нибудь достопримечательность. В тот день они проговорили до глубокой ночи. А потом Сандер уснул, и когда проснулся было уже пятнадцатое августа. Утром пятнадцатого августа он все еще торчал в Лондоне, и отвечал маме во время их разговоров, что у него тут еще есть дела. И однажды даже повысил на нее голос, когда она вновь спросила, собирается ли он приезжать. Он уже не ребенок, и у него теперь есть своя жизнь и свои заботы. Не обязательно спрашивать у него по сто раз, приедет, когда появится время. Но пятнадцатого августа что-то изменилось. Он проснулся очень рано, и даже утренний кофе не смог в себя влить. Рядом мирно спала Бритт, и это Сандера вдруг дико удивило. Как будто это было самой большой загадкой на свете — то, как она сюда попала. Она казалась такой чужой. И эта квартира. Вся его жизнь показалась ему какой-то фальшивкой. Как будто кто-то наверху дергает его за ниточки, а он, понимая это, не может эти ниточки срезать. Он сидел за столом своей маленькой кухни, бессмысленно пялясь в стену, а потом взял телефон и так же бессмысленно принялся листать ленту в Инстаграмме. Сегодня они с Бритт и парочкой друзей собирались в бар, и Сандер уже с утра не чувствовал в себе ни малейшего желания туда идти. Но знал, что пойдет. Может, ему даже будет весело, и потом он со смехом вспомнит этот свой утренний настрой. Может быть… Так и случилось. Вечером. Кроме того, что утренний настрой его никак не изменился, и Сандер весь этот вечер только и делал, что отсиживался у барной стойки, копаясь в телефоне. Хорошо, что до этого мало кому было дело. Он как-то автоматически ткнул по, вылезшему в «рекомендуемых» подписках, Робби. Поначалу даже не испытав по этому поводу и малейшего волнения. А затем увидел последнюю его фотографию. На ней Робби, улыбающийся и постриженный, держал руку прямо у губ. Сандер даже не сразу заметил, что на руке, прямо на костяшке указательного пальца у него сидит божья коровка. Сначала он, конечно, заметил глаза. Они были удивительные, да и всегда такими были. Так что нельзя было сказать, что Сандер только сейчас вдруг обратил на них внимание. Но именно на этом фото они приковывали внимание особенно. Потому что этот взгляд словно нес какое-то послание, словно фото это предназначалось лично Сандеру, да и вообще казалось, что такое ощущение может возникнуть у каждого, кто только взглянет на это фото. Ощущение какой-то причастности. Сандер поднял голову и глянул вокруг. Пахло разлитым пивом и сигаретами, резко чьими-то духами и деревом. На улице шумел дождь, а тут гремела музыка. И он вдруг задал себе вопрос. Что я здесь делаю? Почему я все еще здесь? Я хочу туда вернуться. Хочу вместо погибшего клена сам посадить дерево. Вишню, например? Приживется там вишня? Или персик. Хочу, чтобы солнце светило в лицо. А там особенное солнце, не такое как здесь. Даже облака. И слушать, как шумят деревья под окном. Они и тут шумят так же, и песни здешних птиц почти ничем не отличаются от того, как поют птицы в его городе. И все равно. Все такое одинаковое, но и разное до безумия. Как будто там есть что-то такое, что делает все эти вещи особенными, какая-то незримая магия. Он закрывал глаза и так остро, так ярко видел все это. Трепет белых лепестков ирисов, которые росли у мамы в саду, их толстые зелёные стебли, устремлённые к солнцу. Слышал мамин расстроенный голос (после дождя парочка ирисов непременно погибала). Видел, как низко над травой летают бабочки-капустницы, как потягивается соседская кошка, уснувшая в траве. Даже паутину, в центре которой сидит гигантский тонконогий паук, а вокруг гирляндами его жертвы. Слышал, как голуби рано по утрам воркуют, присаживаясь на подоконник. Ты просыпаешься от этого звука, поднимаешь голову, чувствуешь дуновение прохладного утреннего ветра, а потом засыпаешь снова. Робби перелезает через изгородь, листья и травинки в волосах, искусанные ноги, подранные колени, но такая радость в глазах. Я так рад, что ты здесь. Он так, конечно, не говорит. Но Сандер и сам отчетливо читает в его глазах. Сейчас читать это гораздо легче, как будто у него появилась возможность покинуть своё тело и взглянуть на все со стороны. Смотри! Муравей несёт богомола! Видал такое! Сандер, я поймал ящерицу, глянь! Я собираюсь поймать головастиков и вырастить из них гигантских боевых жаб! Сандер улыбнулся с закрытыми глазами. Я желаю тебе счастья. Но с тех пор как Робби сказал это, Сандер, кажется, и минуты не был счастлив. Все бежал куда-то, прятался, искал чего-то. И теперь, когда он глядел на это фото, та самая иррациональная злость вдруг стала такой предельно ясной. Никакой иррациональной она на самом деле не была. И ее природу он, конечно, понимал. Просто зачем-то запрятал эту мысль, как в тот вольер с больными животными. Долго она бы там не просидела. Или зачахла бы там же, или окрепла, сбила бы хлипкие ворота и рванулась бы к простору. Так и случилось. Он ревновал. Это было ясно, как божий день. Это чувство как будто вдруг выступило на пустую сцену, чтобы его разглядели и поняли как следует. Ты обычный человек, и не надо делать вид, будто обычные человеческие чувства тебе чужды. Ты можешь ревновать, и это не делает тебя плохим. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Мама как будто поняла его ещё прежде, чем он сам. И теперь ему немедленно нужно было вернуться. Он разозлился на себя, что так оттянул этот момент, что сидит здесь в толпе этих знакомых, но чужих ему людей. Может быть даже, вернувшись домой, он снова захочет обратно в Лондон. Но сейчас все его существо потянулось к родному дому, к маме, и…к Робби? Да, именно так. Перед глазами все еще стояло его лицо с фотографии. Взгляд исподлобья, черные почти глаза, с рукой у самых губ, с божьей коровкой, которая сидела прямо на костяшке указательного пальца. Сандер толком и не знал, что ему теперь со всем этим делать. Но он точно знал, что хочет видеть Робби, что хочет с ним поговорить. Просто так, о всякой чепухе. Он часть той силы, той самой незримой магии, которая и делала самые обычные вещи в родном городе такими уникальными. Ведь так? Да, именно так, как будто подтвердил ему внутренний голос. И Тео тебе не понравился, потому что ты ревновал. Все так просто. Боже, как все было просто… Бритт хотела утянуть его танцевать, когда в кармане вдруг завибрировал телефон. В таком ужасном шуме не было и единого шанса услышать того, кто ему звонил. И он оставил, пошел с ней танцевать. А потом выпил и смеялся с этими знакомыми-чужими, счастливый от одной мысли, что скоро это все закончится, что он их всех покинет, и уедет туда, где ирисы и горячее солнце коснется затылка. Телефон все звонил и звонил, и в конце концов, усевшись за барную стойку, Сандер вынул его из кармана, и обомлел. Робби? Робби ему звонил. Такого раньше никогда не было. Это какой-то знак, ни больше, ни меньше. Сквозь вязкую толщину музыки он не сразу расслышал. — Робби? — закрыл ладонью одно ухо, но и тогда ничего слышно не было. — Подожди минутку, я выйду на улицу. Ну, все. На улице так же шумело. Шёл рваный дождь, которой злобно бросался прямо в глаза, порывами налетал ветер, и вся улица была усыпана свежей зелёной листвой, как бывает после урагана. Сигналили клаксоны, машины проносились, взрезая лужи. — Робби, это очень странно, но я вот буквально сегодня о тебе вспоминал, — начал было Сандер. — Сандер? — Да, я слышу тебя, — рассмеялся он. — Я тебя отлично слышу. — Сандер, я… — он вдруг замолчал. И улыбка как-то автоматически слетела с лица Сандера. В последний раз Робби звонил ему очень давно. Он бы никогда…особенно теперь, он бы не позвонил просто так. И весь его душевный подъем, вся радость от того, что скоро он вернется домой, вдруг мгновенно рухнули в бездну. Стоило только собственное имя услышать. — Сандер, приезжай, пожалуйста. Твоя мама…она умерла. Пожалуйста, приезжай, — повторил он снова, а затем связь прервалась.