Оттенки холода

Действительно. Разобрать, что именно было нарисовано на пожелтевшем от времени листе бумаги было невозможно. Как бы сильно Сандер не вглядывался, а разгадки все не было. То ему мерещилась на этом рисунке машина, то майский жук, то это вообще больше походило на обычную бессвязную детскую мазню. Он дотронулся до листа. Холодный. «Прибитый» к холодильнику магнитиком, который он еще сто лет назад привез из Лондона. Английский кэб. Холодильник гудел, дребезжал. Сандер опустился на колени, и понял — все, потому что ножка у него была сломана. Позже починит. Позже? Почему не сейчас? Как будто у него были еще какие-то дела. Никаких дел не было. Но он еще раз сказал себе — «позже». Когда будет настроение. Он отошел от холодильника, сел за стол, не отрывая взгляда от рисунка, взял со стола чашку с остывшим кофе, и сделал глоток. Вкуса совсем не было. Это даже противно не было. Это было никак. Он допил все. Поставил чашку обратно на стол, и подумал, что она стукнулась об этот самый стол как-то слишком громко. Звук был даже громче, чем дребезжание холодильника. Теперь каждый звук в этом доме его изумлял. Изумляло и то, что он теперь мог заявиться в каком угодно часу, включить свет, греметь стаканами, да что угодно — и реакции никакой не будет. В первое время он по старой привычке делал все тихо. Но однажды разбил ночью тарелку, и никто не прибежал на этот шум. Наверное, тогда для него и случился тот самый момент озарения. Никто не придет сюда. Никогда. Что произошло в тот промежуток времени между звонком Робби и похоронами Сандер помнил уже смутно. Все было слишком быстро. И потом, когда все ушли, а он остался один дома в своем дурацком черном пиджаке и блестящих черных туфлях, он думал только о том, что это первый в его жизни пиджак и первые туфли. Думал о том, что туфли эти здорово натирали, а он почувствовал это только сейчас. Когда снял их, выяснилось даже, что они натерли ему здоровенные кровавые мозоли, так что и носки снять было тяжело. Все липло, отдиралось с трудом и болью. Он не мог даже вспомнить куда и как долго ходил, чтобы привести ноги в такое состояние. Неужели в туфлях всегда так? В любом случае, пробовать еще раз ему уже не хотелось. Он бережно убрал их в коробку и унес в гараж. И оттуда тоже быстро сбежал, потому что там стояла ЕЕ, видавшая виды FIAT PANDA, уже подернутая слоем пыли. Та самая, на которой Сандера в детстве возили в школу, не всегда, конечно, только в дождливые дни. Та самая, в которой всегда пахло мамиными духами, которые причудливо смешивались с запахами автомобильного ароматизатора, и кофе, который мама регулярно проливала на сидение. В бардачке ее солнцезащитные очки, которые она никогда не носила, инструкция к эксплуатации машины, помада оттенка 077 «Азия» и детские рисунки, которые ей дарили ученики. Немного мелочи в «кармашке» у рычага переключения скоростей, влажные салфетки, визитки людей, которые ей бы никогда не пригодились, рекламные буклеты, которые она забирала пачками, презирая тех, кто проходит молча, увертываясь от мальчишек и девчонок промоутеров, как от заразных. Непременно бутылка воды и запасные туфли для вождения. Он проглотил воспоминания об этих вещах, захлопнул двери гаража и вернулся в дом. А потом полночи просидел на кровати не в силах даже раздеться. Чувствуя себя каким-то одеревеневшим, сонным, но зная, что заснуть не получится. Какой-то сверхъестественной силой его все же тянуло к ее вещам. И даже неосознанно, наверное, он потом ходил по дому, трогая ее вещи, открывая ее шкаф. Старая, красная с бежевым сумочка, потертая у ручек и на ремешке, внутри пусто, только одинокая мятная конфетка. Бухгалтерские резинки, скидочная карта из «Colruyt», половинка какой-то таблетки. Ее черная блузка из органзы и платье с массивными зелеными цветами, которое вывалилось ему прямо под ноги, стоило открыть шкаф. Она это платье терпеть не могла, надела всего один раз и больше не притрагивалась, швейная машинка, с которой у мамы были весьма сложные отношения. Зачем он только открыл этот шкаф…но сердце билось ровно. Вопреки ожиданиям, слезы не подступили к глазам, в горле не встал ком. Это уже свершилось. Он погоревал и не хотел быть тем, кому каждая мелочь в жизни будет напоминать об утраченном. Поэтому, когда последние дела будут утрясены, он уедет отсюда, продаст этот дом и забудет про эти места. Бритт очень на него обиделась, ведь она узнала о случившемся гораздо позже и от своих родителей, и на похоронах ее не было. Сандеру хотелось, чтобы никого не было. Но кто-то пришел, кто-то, кого он не знал и те, с которыми уже давно не общался. Боже, они так много говорили… Даже сейчас он чувствовал отголоски той самой головной боли, вызванной их бесконечными «Мне так жаль», «Она была чудесной женщиной», «Как ты, держишься?», «Если тебе нужна будет помощь, я всегда рядом». Только Робби молчал. Он все слонялся вокруг, с заплаканными красными глазами, подросший и похудевший. Она умерла за день до его дня рождения, и он не спрашивал Сандера, как его дела и нужна ли ему помощь. За это Сандер был ему благодарен. На похоронах они и словом не обмолвились, на мессе и поминках тоже. И потом спустя пару дней тоже. На самом деле, Сандеру казалось, что и Робби раздражают все эти люди. Его собственный отец, который очень помог с похоронами, который тоже выражал Сандеру соболезнования. Пару раз Сандер поймал его взгляд, направленный на отца. Какой-то завистливый что ли. Как будто его раздражал сам факт того, что помощь оказывает отец, а не он сам. Он был потерянный и грустный, одинокий, глядел на все и всех вокруг своими большими кроткими глазами, иногда пропадал, но появлялся снова, бледный и растерянный. Первые в его жизни похороны. Сандеру казалось, что ему они давались тяжелее. На комоде ее украшения, которые она носила чаще всего. Серебряный браслет, тонкое колечко, похожее на обручальное, маленькие золотые сережки. Он листал ее книги, смеялся, потом падал на ее кровать, и лежал так, долго глядя в потолок. Сколько часов так проходило? Невозможно было понять. Потом он все равно оказывался возле холодильника с рисунком, снова думал о том, что холодильник слишком сильно дребезжит и нужно его починить. Но не чинил. Ее кружка в виде пончика с шоколадной глазурью, термос для кофе, ее любимая ореховая паста из Турции, над которой они долго смеялись, пытаясь читать по-турецки, и еще другая кружка гораздо проще, со следами недопитого чая. Все это еще оставалось здесь, и все это напоминало о ней поминутно. Наверное, нужно было поплакать, сделать какую-нибудь глупость, напиться. Но он не чувствовал желания к этому. То, что горело внутри, словно залили невероятным количеством холодной пены из огнетушителя. Робби пришел в один из таких дней, когда Сандер слонялся по дому, пытаясь избегать ЕЕ вещей, но и постоянно на них натыкаясь. С горящими глазами и даже разрешения войти не спросил. Сразу решительно поднялся к Сандеру в комнату, и потом еще долго собирался прежде, чем сказать то, что ему хотелось. — Робби? Что случилось? — Знаешь что? — он вдруг полез под ворот рубашки. — Это твоё. Я на это не имею права. Я не заслужил эту вещь. Не понимаю, зачем мне…мне ведь не нужно. Так что вот… Сандер наблюдал за ним с удивлением. Увидел, как выпрыгнула из ворота цепочка с кулоном. Он ее раньше никогда не видел. У Робби дрожали руки, он покраснел, пытаясь нащупать замок, расстегнуть. — Она дала мне ее почти год назад. Я честно не хотел брать…это должно принадлежать тебе, ведь она твоя мама и было бы разумно, было бы справедливо… — тараторил он. — Робби… — Я ей сразу сказал, я сказал, что не могу взять, но кого она слушала. Я сказал ей, чтобы лучше она отдала это тебе. Я ей говорил. — Робби… — Она была очень упряма. Так что прости, выходит так, будто я присвоил эту вещь себе. Выходит, что я… — Робби! — не выдержал Сандер. Его руки, которые все это время отчаянно пытались нащупать замок, опустились. Румянец пятнами раскрасил лицо. Глаза блестели и губы подрагивали. Этот его образ вдруг как-то больно хлестнул Сандера по сердцу. — Оставь, — он сам убрал кулон обратно за ворот рубашки. — Она знала, что делает. Значит, так было нужно. — Но ведь это должно принадлежать тебе. Я ведь… — Ты ей был очень дорог, Робби. Она бы не отдала тебе эту вещь просто так. Оставь, прошу тебя, оставь. Робби все ещё с сомнением глядел на него. — Знаешь… — в груди вдруг стало так тяжело, что Сандеру вдруг показалось, будто кто-то методично ломает ему ребро за ребром. Будто вся грудная клетка сейчас развалится, если он только скажет ещё хоть слово. — Когда мы с ней говорили в последний раз… — он приложил руку к груди, словно пытаясь предохранить сердце от падения. — Я ей нагрубил. Я сказал, что сам решу, когда мне приехать. А она столько раз просила. Она просила меня приехать, понимаешь? У Робби в глазах стояли слезы. Ему невыносимо было смотреть на такого Сандера. — Надо было мне с ней поехать ещё тогда, в Рождество. Ведь она уже тогда была больна. Почему она не сказала мне? Почему так со мной поступила? — Сандер… — Робби протянул было к нему руку, но потом опустил, не решившись дотронуться до него. — Почему она это сделала? — снова повторил он. — Неужели бы я не приехал в ту же минуту, если бы только узнал? Боже…боже мой, — он опустил голову, а затем обхватил ее руками, сжал со всей силы, как будто так хотел выдавить все эти мысли из своей головы. Это было невыносимо, смотреть на него, видеть, как он мучается, и быть абсолютно беспомощным перед этим горем. Что можно было такого сказать, что сделать, чтобы хоть немного облегчить его страдания? Робби понятия не имел. Его сердце просто разрывалось. Если бы только Сандер попросил, что угодно, если бы сказал, что может ему хоть немного помочь, Робби бы сделал это без размышлений. Что угодно. — Она знала, что приедешь, поэтому не сказала. Сандер вдруг поднял голову и взглянул на него изумленно. — Так ты знал? — он удивленно выпучил на него глаза, и Робби понял, что сейчас случится что-то ужасное. — Сандер, я…это не моя тайна. Она взяла с меня слово. — Так, значит, тебе она рассказала? Ты все знал, — повторял он как заведенный, глядя куда-то в пустоту. Потом встал с кровати и заходил по комнате, как раненый зверь. — Ты же никто ей, ты ведь даже не ее сын, ты всего лишь соседский мальчишка. Хотя, погоди-ка…- он рассмеялся, громко и жутко, так что от этого смеха у Робби мурашки по телу пошли. Нет, ему не было больно от этих его слов. Уже ничего бы не смогло причинить ему больше той боли, что он уже испытал. — Я ведь тоже не ее сын. — Сандер… — Да что ты все заладил, Сандер-Сандер-Сандер! — вдруг взорвался он, а потом уже тише добавил, — Убирайся… — в этом спокойствии, без сомнения, было больше опасного, чем в той вспышке гнева. Робби понял, что он не шутит, что все это всерьез, и впервые в жизни он Сандера испугался. Потому что никогда его таким не видел. Ни разу в жизни он не видел, чтобы Сандер на кого-то повысил голос, чтобы говорил такие обидные слова. Но Робби решил, что стерпит. Это всего лишь слова, от слов не идет кровь. На душе было погано, так погано, что он все бы сейчас отдал, лишь бы самому быть мертвому вместо его матери. Он встал с кровати, зашагал к выходу, но Сандер вдруг снова заговорил. — Постой, — его голос уже не вибрировал, и на долю секунды Робби было подумал, что он успокоился. Но он подошел. Очень близко, протянул руку, так что Робби испуганно отшатнулся от него. Не успокоился. Это было видно по его лихорадочно блестящим глазам, по губам, которые он поминутно облизывал. Он как будто был не в себе. Как будто какой-то другой Сандер из параллельной вселенной вдруг пришел сюда и занял его место. И казалось, что занял безвозвратно. Он сделал шаг, снова протянул руку. Робби не двигался. Пусть делает, что хочет. Пусть хоть ногами забьет. Но Сандер только «вынул» цепочку из-под ворота его рубашки. На мгновение она сверкнула мягким желтым светом, а потом Робби рвануло вперед, кожа на шее вдруг зашипела. Он едва удержался на ногах, а потом увидел, что Сандер идет к окну. Это было на уровне инстинкта. Потом он никак не мог себе объяснить то, что произошло в следующую минуту. Сандер хотел швырнуть сорванную цепочку в раскрытое окно, и это вдруг показалось Робби таким кощунством, что он не сдержался. Рванулся к нему, перехватил руку. Между ними завязалась борьба. — Отцепись! — Сандер оторвал от себя его руку. Робби не успел ему помешать. Он швырнул мамину цепочку со всей силы в раскрытое окно, и взглянул на него победно так, словно только что одолел какого-то ужасного зверя. Робби смотрел на него неверяще, на все эти черты лица, которые любил долгие годы, и которые были сейчас искажены гневом, слушал его прерывистое шумное дыхание, смотрел как бешено ходит его грудь, как будто он только что взбежал по лестнице. А потом залепил ему пощечину. Такую громкую и сильную, что казалось этот звон еще долго будет стоять у Робби в ушах. Ладонь зашипела. Сандер смотрел на него так, будто призрака увидел, а на щеке расплывалось яркое алое пятно. Казалось, все, что произошло потом, произошло за какие-то секунды. Но, между тем, Робби показалось, что он уже никогда не сможет забыть такого Сандера. Разъяренного, бледного как полотно, отчего след пощечины казался еще ярче. Теперь все, подумал Робби.Нужно было уходить. Это конец, точка. Никогда он такое Робби не простит. А ему откуда было знать…откуда ему было знать, что она умрет? Он только знал, что она больна. Она сама сказала, а Робби ей помогал. Но ведь он почти всю жизнь ей помогал, и когда обеспокоился ее состоянием, когда спросил, знает ли Сандер, она умоляла Робби не говорить ему. Сказала, что хочет, чтобы он спокойно доучился, что это ей важнее всего на свете. Он не виноват, это была ее тайна, не его. Если бы он рассказал, она бы не простила. Почему они такие…такие бескомпромиссные оба? И он уже собирался уйти. Пусть остынет, пусть придет в себя. Утром он все поймет, успокоится, и может быть, тогда Робби сможет ему все, как следует, объяснить. Если только Сандер захочет слушать. Он успел только сделать шаг назад, полшага, а потом почувствовал боль и то, как перехватывает дыхание от падения. Успел заметить перед собой два злющих глаза и подумать, что никогда в жизни на него никто с такой ненавистью не смотрел. Это было такое новое чувство, знать, что кто-то тебя ненавидит. Пусть даже Робби и знал, что долго это все равно у Сандера не продлится. В тот момент он все же здорово испугался. Так сильно, что когда Сандер придавил его своим весом, когда оказался над ним так близко, что его дыхание чувствовалось на губах, Робби попытался его оттолкнуть. И это Сандера, кажется, еще больше разозлило. — Что такое? Неужели это не то, чего тебе так хотелось? — спросил он ехидно. Робби снова попытался спихнуть его с себя. Но, кажется, чем больше он брыкался, тем сильнее его придавливало, а Сандер только смеялся над его попытками выбраться. — Что ж…пусть будет тебе подарок на день рождения. Ведь шестнадцать тебе уже есть, так? Робби почувствовал, как он просунул руку между их телами и потянулся к ремню. — Нет! — он выкрикнул это, надеясь, что так удастся вернуть прежнего Сандера. Что этот, чужой, уйдет. — Нет? — он немного приподнялся, с притворным удивлением взглянул на Робби. — Нет? Кого ты пытаешься обмануть? — у него были гигантские черные зрачки, сухие бледные губы, и пятерня Робби, отпечатанная на его щеке, была единственной деталью, которая хоть немного оживляла его образ. — Я все про тебя знаю, малыш Робби. Можешь не разыгрывать передо мной сцен. Я знаю, кого ты по-настоящему хочешь. Прикидывайся, сколько влезет, только я все вижу. Робби снова рванулся. Только не так.Ему хотелось уйти. Впервые в жизни ему хотелось уйти от Сандера, и больше не возвращаться. Хотелось, чтобы Тео пришел сюда, чтобы забрал его, чтобы сказал, что запрещает сюда приходить, что они уезжают, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но больше всего на свете ему хотелось, чтобы Тео простил его. Потому что несмотря ни на что, несмотря на всю эту боль, Робби любил Сандера. По-прежнему. Да даже как будто и сильнее в эту минуту. Удивительное дело. Хотя, чего тут удивительного. Не мог же он разлюбить его так, в один миг. Так не бывает, а если бывает, то и не было это никогда любовью. Видит все? Когда же он успел все это в нем разглядеть? В какой из тех дней, когда усердно делал вид, что Робби не существует на этой планете? Может, он увидел, понял все и ужаснулся? Решил, что надо сделать все только, чтобы Робби от него отвязался? Уехать. Завести девчонку, на которую он чхать хотел (Робби тоже кое-что видел), а потом приезжать раз в сто лет и относиться к Робби как к ребенку, замечать его не больше, чем замечаешь какой-нибудь предмет обихода, к которому так привык, что уже не находишь его чем-то удивительным. Может, он сумел разглядеть это «все» в тот день, когда Робби исполнялось четырнадцать? Ну, конечно, только слепой бы не разглядел. Он же и сказал тогда «я не влюблен», даже не понимая, как ужасно больно сделал. Робби был не дурачок. Конечно, он понимал, что взаимная любовь — это зверь еще более редкий, чем какая-нибудь шаровая молния. А, может, увидел даже раньше. Ведь это тянется уже так давно. Робби уже и не помнил, чтобы когда-то в его жизни был такой период, когда он не любил Сандера. Может быть ему бы и хотелось даже пожить свободным, узнать, каково это быть без НЕГО. Но не получалось ведь. — Отпусти меня, а иначе… — Иначе, что? — спросил он, не дав Робби договорить. — Закричишь? Но тут никого нет, кроме нас. Ведь он пожалеет, подумал Робби. Он же себя возненавидит. И, может, теперь уже навсегда закроется. Может, он даже и специально все это делает. Чтобы причинить себе еще больше боли? Чтобы потом замкнуться в этой оболочке из ненависти к себе и вины? Чтобы все было по-честному. В эту минуту он как будто услышал, как вдребезги разбивается сердце, такой волной жалости, любви и нежности его вдруг затопило. Что я за человек такой, подумал он. Разве можно так привязаться к кому-то, кто в упор тебя не видит долгие годы? И чем я провинился, раз заслужил такое? Я никому не делал зла. Точно не делал. — Отцепись, отпусти… — прошипел Робби, выдернул кое-как руку, которая была поймана в тиски его пальцев. Что он знал точно, так это то, что участвовать во всем этом ему не хотелось. Не хотелось быть источником чьей-то вины. Но руку снова поймали. Какой он был сильный. Или это Робби был такой слабый. Может, в глубине души ему все же нравилось лежать вот так под ним, и ощущать на себе его горячее дыхание, нравилось, что его глаза, наконец, устремлены только на него одного. Нравилось, ему это нравилось. И он это ненавидел. Сандер глядел на него своими сумасшедшими глазами так, будто все это прекрасно ему было ясно. Я ему не рассказала. И ты не говори. На самом деле, я чувствую себя такой виноватой из-за того, что втягиваю тебя во все это… — Я сделаю тебе больно, если не откроешь рот. Робби «не пускал» его. Одна его рука была вывернута за спину, другая с силой сжата у запястья, так что даже похолодела. Сандер поцеловал его сомкнутые губы, и прошептал эту свою фразу так же в сомкнутые губы. Робби казалось, что это его состояние быстро схлынет, что он одумается, попросит прощения. Но ничего не менялось, а как будто становилось хуже. — Я сказал, открой рот. И Робби послушался его, но когда он снова приблизился, когда хотел поцеловать и почти поцеловал, Робби его укусил. Сильно, так что Сандер резко отстранился от него, сел на нем, коснувшись губы и ошарашенно глядя на Робби. И в какой-то момент Робби показалось, что он готов даже ударить, столько ярости и какого-то удивления плескалось в его черных почти глазах. Он отнял пальцы от губы, на них была кровь, и на губе тоже. Робби и сам немало удивился тому, что сделал. И он действительно надеялся, что после этого Сандер выгонит его, что хотя бы накричит. — Пора с этим кончать, — своими ногами он стиснул ноги Робби. Руки теперь были свободны, но сбежать все равно не получалось. Робби теперь не мог отвести взгляда от его лица, на котором кровь казалась неестественной, словно пририсованной, не мог отвести взгляда от его пальцев, которые быстро расстегивали пуговицы на рубашке Робби, путались, дрожали и рвали те пуговицы, которые не поддавались. Робби всего однажды протянул руку, чтобы сбросить его пальцы с себя, но получил звонкий шлепок поверх ладони. Дойдя почти до конца, Сандер наклонился к нему. — Почему ты так себя ведёшь? От близости его губ и глаз, от близости его дыхания вдох застрял где-то в горле, да и выдох, наверное, тоже. Ему казалось, что кожа стала чувствительнее, потому что когда Сандер наклонился, когда ткань его рубашки и холодные пуговицы коснулись голой кожи на груди, это ощущалась как ожог. Пальцы, которыми он так остервенело расстегивал пуговицы, коснулись рта Робби, оттянули нижнюю губу. — Я прокушу тебе эти проклятые пальцы, если только посмеешь. Сандер усмехнулся, убрал пальцы. Из его губы все ещё сочилась кровь. — Не так ты себе это представлял, да? — спросив это, он, наконец, выдернул ремень из брюк Робби и швырнул в сторону. — В твоей романтичной головушке, наверное, совсем не укладывается, как такое могло произойти. Скажи, если я трахну тебя сейчас, ты отвяжешься от меня? —Я никогда тебя не держал. — Как же это… Каждый чертов раз ты заставляешь меня чувствовать себя виноватым, смотришь этими своими глазами так, будто…как будто я виноват в том, что не любил тебя. Ты держишь меня этим. — Неправда. Робби удивлялся тому, как это у него сейчас хватало сил, чтобы отвечать ему что-то, чтобы как-то сопротивляться ему. — Неправда? А если я тебя сейчас отпущу, ты сбежишь? Возненавидишь меня? — Нет. — Что, «нет»? — Я тебя не возненавижу. — Меня просто тошнит от тебя, — прошипел он с ненавистью, сжал его челюсть пальцами. — Бедненький маленький Робби. Робби, который долгие годы безответно влюблен, Робби страдалец. Зачем ты вообще сюда притащился? Это был тяжелый вопрос. Нет, на самом деле проще простого. Но если бы Робби ответил, то Сандер бы рассмеялся. Зачем притащился? Он же и сам себе ответил на этот вопрос уже раньше. — Тогда отпусти меня. Все просто. — Ты меня предал. И она предала. Робби хотел ему на это что-то ответить, но не успел. Губы у него теперь были с привкусом крови, теплый язык и горячее дыхание. Одной рукой он зачем-то еще сжал руку Робби, как будто страхуясь от его побега. Сжимал так сильно, что вены на ладони Робби взбухли и он мог чувствовать, как стучит на запястье пульс. Тебе нужно набраться терпения с ним. Когда он все поймёт, то уже не отпустит тебя никогда в жизни. Если ты готов на эту жизнь, то будь с ним рядом, даже когда он отвергает тебя. Когда она сказала это, Робби разозлился. Набраться терпения? Но почему? Почему всегда только он должен терпеть и ждать? Нет, не бывать такому. Он слишком устал и хотел быть счастливым прямо сейчас, а не когда-нибудь потом. Сейчас, когда его семья развалилась, когда в школе было полно проблем. Но чего греха таить, ее фраза про «не отпустит никогда в жизни» вселила в него надежду, вернула улыбку. Ненадолго, но все же. Когда он вышел и увидел Сандера, расслабленно сидящего на стуле, глядящего на него с удивлением, у него дыхание перехватило. Как будто вот только что он поднялся на ступень выше, как будто узнал, недоступную для Сандера тайну. Перехватило ещё и от такого, какой он был чудесный в тот день, как будто, наконец, отпустил себя. И смотрел на Робби не так как смотрел обычно, не безразлично, не холодно, не снисходительно. Именно в тот день Робби впустил в свое сердце робкую надежду на то, что не все еще кончено. Вернее, ничего еще и не начиналось, но в тот день ему казалось, что начнется. Конечно, не скоро, не завтра и не через месяц, но все же… И он был по-настоящему счастлив в тот день. Я не предавал тебя, подумал он, не предавал. Как бы я мог на такое вообще решиться? Знаешь, мне всегда казалось, что ему нужен какой-то толчок. Он талантлив, но страховщик. Сделает просто хорошо, иногда лучше, гораздо лучше, чем другие, но побоится переступить черту. Нужно, чтобы с ним случилось или что-то невообразимо прекрасное, или что-то такое, что разобьет ему сердце. Иногда мне кажется, что ему и не хватило бы чего-то одного. Должны случиться обе эти вещи. Боже, ты так внимательно слушаешь! Неужели что-то придумал? Пока он целовал, Робби свободной рукой обнял его за шею, притягивая к себе еще ближе. Не получит он такого удовольствия — не будет считать, что взял силой. Этого-то ведь он и добивался. Он был зол — да, хотел выместить свою злость на Робби, потому что Робби был причастен к этому злу. — Что, так быстро? — Сандер оторвался от него, взглянул победоносно. — А как же твой Тео? — По всей видимости, так же, как и твоя Бритт. Робби думал, он разозлится, или посмеется над тем, что Робби их сравнивает. Но он только скользнул по нему взглядом от лба к губам, и спросил: — У тебя хоть было когда-нибудь? — Я не берег себя для тебя, если ты об этом. В этот момент ему показалось, что что-то от прежнего Сандера вдруг мелькнуло. И неожиданно для себя Робби испугался. Теперь прежнего Сандера ему уже не хотелось. Пусть этот побудет еще немного. Но он зря опасался. Он вспомнил вдруг, как давно ещё в детстве, забирался сюда к Сандеру в постель, как мучил его своей пустой болтовнёй, как млел от его редких улыбок, которые Сандер иногда дарил в ответ на его рассказы. Тогда можно было обнимать его, и спать рядом хоть каждый день. Детство даёт такую свободу. У детства нет стыда за объятия и неосторожные слова. Но возвращаться туда ему не хотелось. Ему нравилось в этом теле и то, что мысли стали чище, острее, нравилось осознавать себя и свою любовь. В детстве он, наверное, и не понимал, какое это счастье — быть так близко к нему. — Это хорошо. — Что хорошего? — Быстро управимся. Теперь он уже быстро расстёгивал пуговицу на брюках Робби, тянул вниз замок, не глядя ему в глаза. — Будет больно. — Ничего страшного. Сандер усмехнулся. — Неужели настолько хочется? И не стыдно тебе? Перед своим парнем…что скажешь ему завтра? — Скажу, как есть, - запросто отозвался Робби. — Скажешь, что тебя трахнули, а ты и не сопротивлялся? — Скажу, что меня трахнул человек, которого я люблю всю свою жизнь. И да, я был не против. Сандер остановился. Взглянул на него исподлобья таким тяжёлым взглядом, что мурашки побежали по спине, а потом перевернул Робби на живот, словно пушинку, подтянул к себе так, что Робби стоял теперь почти на четвереньках, и рывком стянул с него штаны вместе с бельём. И Робби не смог сдержать ни стона, ни сердца, которое заметалось как бешеное, когда жёсткий деним брюк коснулся его обнаженной кожи. Ему теперь страшно было сказать что-то, страшно было двинуться. Но до тех пор, пока Сандер не наклонился над ним, не приник к самому уху, и не сказал: — Мне это не нужно. — Мне нужно. Я этого хочу, — голос, конечно, дрожал, но в нем было достаточно уверенности. Он больше не боялся этого Сандера. В конце концов не существовало никакого «этого» и «того» Сандера. Это был один и тот же. Тот самый Сандер, которого Робби любил, и ради которого готов был кровью истечь. И хоть страха перед ним в Робби уже не было, руки у него предательски разъезжались, как будто в теле уже никаких сил не осталось. А потом он ощутил движение позади себя, почувствовал, как брюки и трусы снова вернулись на место, и он теперь был одет, а Сандер поднялся и сел на кровати. — Уходи. Робби перевернулся, тоже сел, подтянув колени к груди, и услышал, как на улице вдруг разыгрался ветер, тёплый и порывистый, такой что приносит с собой короткие летние дожди, в преддверии которых лягушки начинают квакать громче, а сверчки, наоборот, затихают. — Робби, уходи пожалуйста. Он сидел, опустив голову, и Робби совершенно точно знал, что он стыдится того, что сделал. Что не может взглянуть в глаза. Не могу я его так оставить, подумал Робби. Что бы он там не сказал, что бы не сделал. — Я никуда не пойду, Сандер. Он придвинулся к нему ближе. Сел рядом и в глаза бросился след от пощечины, который все еще горел на щеке Сандера, его прокушенная губа и совершенно отрешенный взгляд, которым он смотрел куда-то в пол. Робби решился, аккуратно дотронулся до его руки, а потом взял его ладонь в свою. Это была нежная ладонь, маленькая, меньше, чем его собственная, несмотря на то, что между ними была пятилетняя разница в возрасте. Да, она была мозолистой, но самой нежной. Робби почему-то знал это наверняка. Даже несмотря на то, что сейчас было. Пожалуйста, будь счастлив. Будь счастлив, подумал он, глядя на эту ладонь. Он довольно часто повторял это про себя, даже в те моменты, когда Сандера не было рядом. И сейчас, прижимая его к себе, повторял. Кажется, это не очень-то помогало. Кажется даже, что с тех пор, как он начал это повторять, все стало только хуже. Может, потому что он не был в своих «молитвах» полностью искренен? Может, потому что мир, в котором Сандер был счастлив без него, на самом деле, был самым ужасным миром на свете? Ему и сейчас было грустно об этом думать. Неужели такой мир действительно появится? Потому что все это время, пока была жива его мать, Сандера тут что-то держало, а сейчас ничего. Сейчас он может никогда и не вернуться. Эта мысль была такой ужасной, такой эгоистичной, что Робби стало стыдно за себя. Из месяца в месяц, из года в год он даёт себе одни и те же обещания, а все равно проваливается. Все равно его сердце и душа тянутся к одному человеку, и ничего не помогает это исправить. Он подумал, что уже и не нужно. Нет смысла теряться в ком-то, втягивать кого-то в эти игры со своим сердцем, и делать кому-то больно. Потому что в конце концов это все равно ни к чему не приведет, это не помогает, а круг страданий только ширится, увлекая в себя как в водоворот. Робби больше не хотелось, чтобы туда попал еще кто-то. — Прости…прости меня за то, что я не рассказал тебе. Я очень хотел, но она взяла с меня слово, я не думал, что все так закончится. — А если бы ты знал? Если бы ты знал, как все закончится, ты бы рассказал мне? Нарушил бы слово, которое ей дал? Робби не знал, что на это ответить. Действительно не знал. Поэтому смолчал, опустив голову, но почувствовал, как Сандер в ответ сжал его ладонь. Его глаза теперь были кристально-зеленые, и во взгляде сквозило какое-то грустное спокойствие. — И ты меня прости. Я вел себя как животное, и нет мне прощения. Не понимаю, почему ты все еще не плюнул мне в рожу и не убежал. — Я думаю, ты все понимаешь, Сандер. Ты все отлично понимаешь.