Оттенки холода

Едва только первые лучи солнца поскреблись в комнату, Сандер раскрыл глаза. Хотелось переменить положение, перевернуться, но чужая тяжесть давила на плечо. Робби. Робби все еще был здесь. Его волосы щекотали Сандеру подбородок и шею, теплое размеренное дыхание обволакивало кожу. Ладони, сжатые в кулаки, были прижаты к боку, как будто он изо всех сил сдерживал себя от того, чтобы не обнять, и вышел победителем в этой своей борьбе. На его правой скуле темнел синяк от пальцев, и Сандер закрыл глаза. Что он собирался сделать с этим мальчиком? Убежать, смыться отсюда до того, как Робби проснется у Сандера бы не вышло. Если пошевелиться, Робби тоже откроет глаза, взглянет на него и тогда конец. Так что Сандеру пришлось бы встретить его взгляд в любом случае. Во сне он казался младше своих шестнадцати лет. Черты лица обретали какую-то безмятежность, которой он, кажется, уже давно лишился, а эти сжатые кулаки… На ум Сандеру пришло только сравнение с младенцами в колыбелях, которые почему-то спят так же. Что сказать ему, когда он проснется? Прости? Я вел себя как дурак, как самая настоящая скотина? Мне настолько стыдно, что я даже глядеть на тебя теперь не смогу? Ты не заслужил такого обращения? Меня так сильно тошнит от себя самого, что я хочу сбежать от тебя? Хочу стереть любое воспоминание о себе? Мне кажется, что все воспоминания обо мне у тебя плохие? Что все они приносили тебе боль. В сущности, так оно и было. Робби нахмурился во сне, как будто прочитал вдруг все его мысли, но безмятежность очень быстро вернулась на его лицо. Сердце Сандера забилось быстрее от страха. Я не готов сейчас, не готов отвечать перед ним прямо сейчас, дай мне время. Что я собирался сделать с этим мальчиком, снова спросил он у самого себя? Неужели можно было так забыться? Неужели я смог бы в действительности так с ним поступить? Конечно, сейчас, когда все это было уже позади, когда его кипящие гневом разум и сердце успокоились, казалось, что все это дикость, несвойственная ему. Никогда. Никогда бы Сандер так не поступил. Он просто хотел напугать. Ведь правда?.. Но почему-то в тот момент это желание напугать его, причинить ему невыносимую боль взвинтили в нем все, взбудоражили. Сейчас было противно это признавать, противно было признавать, что не все эмоции в нем были продиктованы той правдой, которая ему вчера открылась. В какой-то миг он с предельной откровенностью для себя понял, что хочет погубить это существо, раздавить его, сделать так, чтобы эти глаза больше не смотрели на него с таким укором. Почему ты не видишь меня? Я ведь так тебя люблю. Я всегда тебя любил. Слово любовь, особенно в таком долгосрочном значении вселяла в Сандера страх. Как будто быть привязанным к одному человеку означало гибель. Гибель его духа, его желаний, свободы. Это казалось странным, потому что у него ведь даже не было какого-то опыта, связанного с этим, у него никогда не было примера, увидев который, он бы решил, что любовь в состоянии чего-то его лишить. Эта уверенность сидела где-то внутри, была такой неоспоримой, как то, что завтра наступит очередной рассвет. Посмотри на него, говорил Сандер себе. Его руки боятся тебя коснуться. Разве он может тебя чего-то лишить? Он все еще мальчишка, школьник. Тебе нужно строить свою жизнь. Он останется здесь, а перед тобой целый мир. Особенно теперь. Он будет тянуть тебя к земле. Он будет тосковать по тебе, и ты будешь тосковать. Теперь уже да. Это обманчивая слабость. На самом деле, ему удалось привязать тебя к себе крепче, чем могло показаться. Тебе здесь не место, такой как ты не должен жить воспоминаниями. Сейчас как раз такой момент, когда нужно отринуть все это и расправить, наконец, крылья. Почему ты сдерживаешься? Почему ты не дал ему вчера то, чего он хотел? Ведь он хотел. Это четко читалось в его глазах. Тебе ведь даже винить себя не в чем. Ты оказал бы ему услугу. Почему ты выпустил его? Почему сдался? Ты слабак. Ты никогда ничего не добьешься. Ему хотелось закричать на этого невидимого человека, послать его к черту, отрицать все, что он говорит, но Сандер просто закрыл глаза. Время тягуче тянулось за окном. Робби снова пошевелился, во сне потерся щекой о плечо Сандера, судорожно выдохнул, как дети, которые засыпают после долгих рыданий. А потом перевернулся. Голова соскользнула с плеча, оказалась на подушке. Сандер был свободен, он бы сейчас запросто мог тихо подняться, перемахнуть через Робби и сбежать отсюда. Сбежать из собственного дома? И куда же ты пойдешь? Куда угодно. Весь мир передо мной. Больше никогда ни одно место не станет тянуть его, нигде он не задержится настолько, чтобы пустить корни привязанностей. Свобода. Шепотом он произнес это слово. Несмотря на значение, которое в нем заключалось, оно казалось таким тяжеловесным. Как будто для самого этого понятия не стоило изобретать какое-то слово. Как теперь все между нами будет, подумал он. Я не могу просто взять его и привести в ту новую жизнь, которую хочу начать. Место ли ему там? Я не могу остаться здесь. В этом он почему-то был уверен. Робби снова заворочался, а потом повернулся обратно, уже к Сандеру лицом. Под тонкой кожей век виднелись капилляры, ресницы мелко подрагивали, губы приоткрыты. Он казался маленьким и беззащитным. Потом открылись глаза, подернутые дымкой сна, но серьезные. Того нового выражения, которое застыло в этих глазах, Сандер раньше никогда не видел. Робби что-то решил. Что-то очень важное. — Эй, — его пальцы потянулись к губам Сандера, невесомо коснулись вчерашнего ночного укуса. Сандер не пошевелился. — Как ты? Сандер просто закрыл глаза, зная, что этого достаточно для того, чтобы Робби понял ответ. Его пальцы плыли по лицу Сандера, бережно касаясь кожи, но ближе он не двигался. Словно боялся спугнуть. Что если бы он был старше? Что если бы они были равны сейчас? Если бы можно было его забрать отсюда, с собой? Изменило ли бы это что-нибудь? Когда они были совсем маленькими, разница в возрасте Сандера не смущала. Он просто принял Робби и жил с уверенностью, что должен о нем заботиться, потому что тот младше. Позже эта разница стала огромной пропастью в их отношениях. Шестнадцатилетнему Сандеру не было дела до игр с одиннадцатилетним Робби. Хоть он и любил его по-прежнему как брата, хоть и пришел бы ему на помощь, и обидеть никому бы его не позволил. А сейчас? — Хочешь есть? — Сандер перехватил его руку, и ресницы Робби испуганно взметнулись вверх. В его глазах безошибочно читался немой вопрос «что я сделал не так?». Впрочем, это быстро ушло. — Неа, — Робби покачал головой. — А пить? — Сандер положил его ладонь рядом с собой, погладив сверху своей. — Скажи честно, — Робби вдруг поднялся на постели. — Тебе просто хочется сбежать, да? — в его голосе не было упрека или злости. Кто угодно на его месте, просто взбесился бы и уже сбежал, послал бы Сандера к чертям. Кто угодно уже устал бы искать взаимности. Сандер молча глядел на него, не зная, что ответить. Казалось, что в ответе не было смысла. Робби уже все про него знал. Сандер подвинулся к нему ближе, обхватил его за ноги, положил голову ему на живот, и тут же услышал вздох. Пальцы сначала осторожно, потом уже более уверенно вплелись Сандеру в волосы. — Почему ты сделал это со своими волосами? Всегда хотел спросить. — Хотел быть кем-то другим. Вернее, хотел сбежать от части себя. — Почему? Почему тебе этого хотелось? Сандер вспомнил то злополучное время в Лондоне, которое больше с ним никогда не повторялось. Время, которого он все равно со страхом поджидал. Не могло это явиться к нему только единожды. Рано или поздно это повторилось бы. Он никому так и не рассказал, что тогда случилось. И сейчас не хотел. Его слабости — это его слабости, ничего не изменилось бы, поведай он кому-то. Он вообще не привык говорить о таком, никогда не говорил. — Мне нравились твои волосы, — сказал Робби, так и не дождавшись ответа. — Нравятся и сейчас, — добавил он, предупредив вопрос Сандера. — Разве тебя никто не будет искать? — спросил Сандер как-то невпопад, и приподнял голову. Робби покачал головой. — Всем плевать. — А…Тео? — С Тео все. — Прости, — Сандер снова положил голову Робби на колени. — Ты тут не при чем. Причем. Еще как причем, подумал Сандер. Ему было жаль беднягу Тео. Жаль было и Робби, который, наверняка, мучился виной из-за этого парня. — Как твоя мама? Робби долго молчал. — На самом деле, я не знаю. Я к ней так ни разу и не сходил. Я боюсь всего этого…больниц, врачей, и ее боюсь. Сандер перевернулся. Теперь он лежал лицом к Робби. — Боишься? Ты? Не могу в это поверить. — Она изгадила мне жизнь. Не только мне. Иве, отцу, всем нам. Я не хочу ее видеть. — Робби… — Этой семьи больше не существует, я смирился, — он улыбнулся. Сандера эта фраза почему-то неприятно кольнула. Да, Робби еще был ребенок, раз говорил такие вещи. Что хуже, иметь проблемную семью или не иметь ее вовсе? Какой бы ни была его мать, она любила Робби. Ива тоже. Сандер ясно видел это в тот раз, в день его рождения. Его собственной семьи тоже больше не существовало. Он снова отвернулся, чувствуя, как пальцы Робби вернулись к волосам. Сандер представил, как там, в какой-то больнице, долгие месяцы лежит мама Робби. Одна, разлученная с единственным объектом своей любви, и пожалел ее. Нельзя было с ней так поступать, но читать Робби нотации Сандер не собирался. В конце концов, те кого мы любим всегда наносят самые страшные удары. Он понадеялся, что Робби поймет — так нельзя. Он вспомнил о собственной матери, хотя «вспомнил», наверное, не то слово. Забыть о ней не получилось бы при всем желании. Прошла всего неделя. Ее заострившиеся черты лица, до странного, высокий лоб и худые пальцы, сложенные на груди, преследовали Сандера во снах почти каждый день. Она считала благом то, как поступила с ним. Но правда в том, что это было предательством, которое Сандер не смог бы ей простить даже через сто лет. Она впутала во все это еще и Робби, заставила его молчать, это было ужасно, что часы, которые с ней должен был разделять Сандер, достались Робби. Она не имела права так поступать с мальчиком. — Ты еще планируешь возращение…в Лондон? — аккуратно спросил Робби. Его пальцы замерли, перестали бродить в волосах Сандера. — Не знаю, скорее всего да. У меня остались там дела. — Хорошо. На самом деле, Сандеру почему-то показалось, что Робби попросит взять его с собой. Но ничего такого. Он был до странного спокоен. — Кажется, я все-таки хочу есть, — вдруг сказал он. Руки совсем исчезли. Сандер почувствовал, как он неловко уперся ими в постель. — Чего бы тебе хотелось? — На твое усмотрение. И кофе. Хочу твой кофе, — сказал он, улыбаясь. — Я никогда не пил. — Мой кофе не очень отличается от обычного. Робби открыл было рот, чтобы что-то ему возразить, но губы быстро сомкнулись. Он как будто прикладывал усилия для того, чтобы сдержать себя от чего-то. При желании Сандер мог бы расколоть его как орех, выведать, что его гложет, но не делал этого. Почему-то именно сейчас он был точно уверен в том, что и сам Робби не хочет говорить о том, что его гложет. — Робби? — Сандер повернулся, глянул на него. — Я бы никогда не причинил тебе боль, ты же знаешь это? Уже позже, когда, сидя за столом, он наблюдал за тем, как Робби с аппетитом уплетает омлет и полирует все это свежесваренным кофе, Сандер подумал — все это чушь. Его метания. Неуверенность. Зацикленность на самом себе. Планы создать что-то великое. Ему не обязательно гореть на небосклоне, потому что жертва, которую он этим принесет не равноценна успеху. Вот он. Робби с наслаждением сделал глоток кофе, взглянул на Сандера поверх кружки и улыбнулся. Складывалось впечатление, будто вчерашней ночи и не было. Я не могу его тут оставить, сказал себе Сандер. Никакая слава мира этого не стоит. И наверное, уже одна такая мысль является символом того, что мне и не суждено сотворить что-то значимое. Настоящий художник не колебался бы. К черту… Я останусь здесь с ним, я буду заботиться о нем. Мы будем заботиться о друг друге. Я буду заботиться о нем, по крайней мере, до тех пор, пока он не поймет, что нельзя так запросто сбрасывать со счетов свою семью. Что он может стать тем звеном, которое снова объединит их всех вместе. А если не получится, что ж…я останусь с ним в любом случае. Я чувствую, что хочу этого, и я чувствую, что это правильно. Как только к нему пришло это осознание, на душе как будто потеплело. Он уселся за стол, подвинул к себе свою кружку с кофе. Это утро было чудесным, пусть и с примесью печали, но чудесным. Сколько еще таких можно провести, великое множество. Теперь он будет внимательно слушать все, что говорит Робби, сделает его центром своего мира. Он этого заслуживает. Я найду здесь работу. Мы будем вместе. Больше никогда и ни за что я не оставлю его тут, в одиночестве. — Кофе потрясающий. — Хочешь еще? — Неа, — Робби рассмеялся. — Большие количества кофеина плохо на меня влияют. Он сидел, обхватив ладонями кружку и испытующе поглядывал на Сандера. Для них обоих этот день был первым светлым со дня похорон. Сандер знал, что Робби тосковал по его маме ничуть не меньше самого Сандера. И в отличии от самого Сандера Робби на нее не злился. Это было глупо, но Сандеру хотелось сейчас же озвучить мысли, которые пришли ему в голову. Сказать, что теперь он Робби не оставит. Он не знал, с чего начать. Как выразить это так, чтобы не выглядело по-идиотски. Боже, какая разница как это будет выглядеть. Главное, что это правда. Он протянул руку, коснулся пальцев Робби. — Робби, я… — Не надо, — Робби все с той же непроходящей улыбкой взглянул на Сандера, отодвинул от него руки, которыми все еще сжимал кружку. — Прости, я просто хотел сказать, что… — Я знаю, что ты хотел сказать Сандер, и мне это не нужно. Я не хочу, чтобы ты оставался. Сандер пораженно взглянул на него. Он ожидал услышать, что угодно, но только не такое. Мысли смешались. На мгновение он почувствовал себя самым глупым человеком на свете. — Но я хочу остаться! — горячо возразил он. — Мое место здесь. Я просто не понимаю, почему ты так говоришь. Это все из-за вчерашнего, да? Я был не в себе. Знаю, это не оправдание, но все же…разве я когда-нибудь был жесток с тобой… — он тут же понял, что сморозил откровенную чушь. Потому что да, был жесток. Был жесток бесчисленное множество раз и всегда оказывался прощен. Что же сейчас? конечно, то, что случилось вчера отличалось от того, что было раньше, но Робби… Робби простил бы ему вещи и похуже. — Я думаю, остаться здесь это последнее, чего ты хочешь в своей жизни. — Я хочу остаться с тобой. — Мне не нужны такие жертвы, Сандер. То с каким спокойствием он все это говорил, поражало. Не со спокойствием даже, с холодностью. Как будто это решение уже было сотни и тысячи раз обдумано им и взвешено. Но вчера, вчера Сандеру казалось, нет, Сандер был уверен в том, что Робби на все готов, чтобы быть с ним тоже. Что же изменилось за эту ночь. К чему это самопожертвование. Никто и никогда не убедил бы Сандера в том, что за одну несчастную ночь все чувства сгинули. Что прошлой ночью Сандер разочаровал его так, что Робби теперь не хочет его видеть. К чему тогда эта утренняя ласковость? — О какой жертве ты говоришь? — Сандер рассмеялся. — Я не приношу никаких жертв, я действительно хочу остаться здесь с тобой. Ты единственный, кто у меня остался. Там никто меня не ждет. — Но ты можешь это изменить. Я не хочу, чтобы у тебя был только я. Сандер рассмеялся. — Ты издеваешься надо мной. Да? — Сандер поверить не мог, что теперь, наконец-то, когда он смог решить уравнение, когда ответ лежал у него перед носом, и оставалось только озвучить его вслух, все снова запутывается. В нем медленно вскипала злость. Он не ожидал, что сможет разозлиться из-за фразы, которую до сегодняшнего утра счастлив был бы услышать. Потому что она облегчила бы ему жизнь. Он бы смог уехать, не терзаясь муками совести. Наверное. — Ты мстишь мне. Это было самой большой глупостью на свете, и Сандер понял это, как только произнес. — Можешь думать, как тебе хочется. Но если ты останешься тут, я больше никогда в жизни слова тебе не скажу. Ты перестанешь для меня существовать. Сандер встал из-за стола, с шумом отодвинув стул. — Ты бредишь. Я не знаю, в какие игры ты играешь, но это выходит за рамки. — Я ни во что не играю, Сандер. Это то, чего я действительно хочу. Я хочу, чтобы ты уехал, потому что… — Я не хочу это слушать, — перебил его Сандер. — Но тебе придется. — Я сказал, что не хочу это слушать! — он сказал это громче, чем следовало. Выражение лица Робби изменилось. Холодность сменилась пониманием. Сандер чувствовал, как паника, не испытанное им до этого чувство, поднимается к горлу. Как она охватывает разум и легкие, так что дышать стало тяжелее. Потерять сейчас Робби казалось ему просто немыслимым. Только не теперь. — Послушай меня, — снова начал Робби, но уже терпеливо и спокойно. — Я тебя знаю, я знаю тебя с самого детства, и я знаю, что уехать для тебя будет лучшим решением. Это место не для тебя. Возможно, в первое время тебе будет казаться, что ты принял правильное решение, может быть ты даже будешь чувствовать себя счастливым, но потом…потом ты проклянешь даже этот дом, ты проклянешь меня. Ты возненавидишь меня, потому что тебе пришлось остаться. — Ты меня совсем не знаешь. Неужели я мог бы возненавидеть тебя из-за того, что мне придется провести тут всего еще только два года? Что за бред? Что за идиотский героизм? Ты не любишь меня? Робби, наконец, выпустил проклятую кружку из рук. — Ты прекрасно знаешь, что я никого и никогда не любил сильнее тебя. Ты знал это долгие годы, но предпочитал делать вид, как будто тебе ничего не понятно. — Так, значит, это все-таки месть, — усмехнулся Сандер. — Иногда мне кажется, что это тебе шестнадцать, — Робби улыбнулся, снова подвинул к себе кружку. Так вот какие мысли бродили в глубине его глаз, подумал Сандер. Вот, о чем он думал там в комнате. И все же, невозможно было в это поверить. Столько лет, если это правда, если он и вправду любил Сандера столько лет, то почему теперь, дождавшись взаимности, поступает так? Это не укладывалось у Сандера в голове. Конечно, это не было никакой местью, ясно как божий день. Это была жертва, которую он зачем-то приносил. — Я никуда не уеду, — он подошел к Робби, придвинул стул ближе к нему, и сел. — Я знаю, ты мне не веришь, и я это заслужил. Но даю слово, теперь все по-настоящему. Возненавидеть тебя? — он улыбнулся. — О чем ты вообще? Что бы ты там не говорил, я не уеду. Мое место рядом с тобой, — Сандер говорил это искренне. Это не было какой-то жалостью, каким-то способом испросить у него прощения за то, что произошло вчера. Во все, что он сейчас говорил, Сандер действительно верил. Робби холодно взглянул на него. Всякое тепло исчезло из его глаз. — Если ты не уедешь, мы никогда не будем вместе. Если ты не уедешь, я вернусь к Тео. — Ты этого не сделаешь, — Сандер неверяще покачал головой. — Оставайся, если хочешь проверить. Сандера снова захватил приступ злости и паники. В бессильной ярости он стукнул кулаком по столу, с такой силой, что кружки подпрыгнули. Он снова поднялся и чуть не опрокинул стул. Робби спокойно глядел перед собой. Сандер поражался этому его спокойствию в то время, как его самого раздирало на части столько чувств. — Я тебе все равно не верю. Тогда Робби тоже поднялся из-за стола. — Когда будешь уезжать, загляни ко мне, я должен кое-что тебе отдать. — Конечно, конечно, я к тебе загляну, но не для того, чтобы ты подарил мне какой-нибудь идиотский сувенир на память, — он попытался рассмеяться, но вышло только подобие улыбки. — Почему ты поступаешь со мной так…именно теперь? В такое время? На мгновение взгляд Робби смягчился. В его глазах ярко плескалась вина. Он говорит все это не всерьез, подумал Сандер. Такого просто не может быть, потому что… Потому что, это же Робби. Он никогда не смог бы причинить мне вреда. Может быть, это его способ удержать меня. Неужели он думает, я куплюсь на такое? Что я действительно разобижусь на него до такой степени, и сбегу отсюда? Какая чушь. Я шагу отсюда не сделаю. Когда Робби пошел к выходу, Сандер пошел за ним, уверенный в правильности своего выбора, уверенный в том, что Робби еще одумается. Было уже начало сентября. Лето еще не утратило своей силы, но утро было прохладным. К полудню жара снова придет. Но все равно, с каждым новым днем, ей будет отпущено все меньше и меньше часов. — Хорошего дня, Сандер, — сказал Робби. На его шее все еще была заметна тонкая полоска-кровоподтек от цепочки. Сандера задушило виной, отвращением к себе, и он ничего не смог ответить, глядя на то, как Робби выходит со двора, огибает изгородь и вот уже оказывается у дверей своего дома. Он повернул голову и почти сразу же заметил блеск. Цепочка болталась на кусте белой гортензии. Что теперь станет со всей этой растительностью, подумал Сандер? Мама заботливо ухаживала за своими цветами, пусть и не регулярно, но все же. Я тоже могу. Я остаюсь здесь, и я позабочусь о том, чтобы они не погибли. Он снял цепочку с пышной шапки белой гортензии. Замок был цел, порвались звенья. Всю следующую неделю Сандер возился с бумажками матери. Его повергло в шок, когда ее юрист сообщил ему о том, сколько она после себя оставила. Мама всю жизнь работала. Но это была работа, которая, как казалось, Сандеру не приносила особенно больших доходов. Они никогда ни в чем не нуждались, но ничего лишнего себе тоже не позволяли. После выплаты всех налогов и мелких долгов, которые у нее оставались, выходило так, что у Сандера теперь в распоряжении была сумма, которой ему хватило бы на то, чтобы безбедно существовать в ближайшие десять лет. Как она умудрилась все это скопить, при том, что четыре года оплачивала его обучение? — Что касаемо дома в Буйоне, — устало выговорил юрист, сухопарый с глазами навыкате, человечек. — Указания вашей матери на этот счет были предельно ясны. — Дом переходит в ваше полное владение, но продавать его она запретила. Тут есть приписка, если хотите ее пожелание. Я зачитаю. Сандер встрепенулся. Это было странно услышать что-то, продиктованное ею уже после того, как ее не стало. — «Чего бы это тебе не стоило, и насколько сильно тебе бы не хотелось туда возвращаться, я хочу, чтобы ты поддерживал этот дом в порядке. Проследи за тем, чтобы бабушка с дедушкой были хорошо устроены и не чувствовали себя брошенными. Люблю тебя». Сандер уставился на кипу бумаг, лежащих на столе. Еще никогда он не чувствовал себя таким одиноким. Юрист отложил завещание и сочувственно взглянул на него. — На этом все. Если у вас есть еще какие-либо вопросы, то я с готовностью на них отвечу. — Нет, все понятно. Они поднялись почти синхронно, пожали друг другу руки и попрощались. Сандер вышел из прохладной конторы в палящий уличный зной, и почувствовал слабость. Все это время, до этого самого мига, произошедшее казалось ему чем-то временным. Как будто это один из плохих периодов его жизни, которые просто нужно перетерпеть. Все проходит, и это прошло бы. Ему снились кошмары, но просыпаясь, он все равно жил в какой-то странной уверенности, что мама все еще где-то здесь. Что она на одной из своих многочисленных работ. А то, что они даже не видятся…ну так что ж, такое бывало кучу раз, когда он ложился спать, так и не дождавшись ее, когда они не успевали даже с утра увидеться. Потому что с утра она снова бежала на работу. Но сегодня с листов этого завещания, он как будто услышал ее голос с того света. И этот голос подтвердил ему, что ее больше нет. Что это не временно. Шатаясь, он с трудом добрался до дома. Нырнул в его живительную прохладу, припал спиной к стене возле входа. На вешалке у дверей все еще висел ее плащ, пара желтых лакированных туфлей стояла на обувной полке. Ее зонт. Кроссовки для бега. Брелок в форме игральных костей. Ее зажигалка. Потрепанная книга в мягком переплете, очередной глупый женский романчик, которыми она зачитывалась всю свою жизнь. Теперь Сандер понимал, что она в них находила. Призраки любви, которую сама она так и не нашла. Когда он подумал об этом, в груди стало так больно, словно кто-то давит на нее ботинком. Он закрыл глаза. В доме стояла одуряющая тишина, которую хотелось смахнуть на пол, чтобы она разбилась вдребезги. Его внутренности, разум все это как будто превратилось в одну пульсирующую рану, которую уже никто бы не смог исцелить. Никто, даже Робби, который теперь делал вид, что Сандера не существует. Он подумал о Робби и разозлился. Теперь все чаще это имя вызывало в нем гнев и жестокое желание вытащить его из проклятого дома, подстеречь его после школы, наговорить ужасных вещей, а потом забрать его к себе, запереть вместе с собой навсегда, заставить любить себя. Видеть улыбку на его лице, когда он возвращался домой в сопровождении друзей было невыносимо. Он теперь никогда не ходил один. Как будто боялся Сандера и знал все его мысли. В первые несколько дней Сандер еще пытался к нему подступиться, но потом понял, что это стена, которую не разрушить. Как быстро он сдался, уполз в свою нору и теперь, истекая слюной и бессильной злобой, наблюдал за тем, как веселый, улыбающийся Робби, ходит по городу. Свою главную угрозу Робби все еще не привел в исполнение. Тео больше не появлялся на горизонте. Но что, если они встречаются тайно? Что если переговариваются у Сандера за спиной? Что если по ночам, когда в комнате Робби горит свет и он расхаживает с телефоном, то говорит именно с Тео? Все эти подозрения, ревность и ярость пожирали Сандера. Он лишился покоя, пребывая постоянно в какой-то лихорадке, не мог спать и есть, поддерживая свои силы кофе и мелкими перекусами. Силы…для чего ему нужны были силы? Пару раз звонила Бритт. Но он ни разу не поднял трубку. С ней все было кончено. Сейчас, вспоминая эти отношения, Сандер удивлялся. Зачем они встречались? Чего хотели друг от друга? Они ничего друг другу не дали. Она не задела в нем ни одну струну. Так же, как и он в ней. Зачем она звонит теперь? Почему пытается быть вежливой до конца? Но откуда ты знаешь? Может быть, она хочет накричать на тебя, высказать все, что о тебе думает? Все же они были удивительно похожи. И теперь даже эта связь была разорвана. Так же, как и все. Разве ты не получил, чего хотел? Теперь ты достаточно одинок для того, чтобы быть свободным. Жизнь в этом доме сводила его с ума. Теперь, куда бы он не пошел, повсюду натыкался на мамины вещи, на ее запах, какие-то забытые мелочи, вроде жвачки, которую она вынула, положила на прикроватный столик, да так там и оставила. Ее одежда, ее книги и заметки, ее конспекты к занятиям, ее альбомы, в которых она делала свои робкие зарисовки. Бумажник с его детской фотографией. Ее сумочка, в которой всегда водилась куча всякой всячины. Стопка скидочных купонов, чеки из супермаркетов, морошковый крем для рук, пилка. Больничный браслет. Записная книжка с Джессикой Симпсон. Этой вещи, должно быть, лет двести. У мамы была странная привычка начинать свои записные книжки с конца. Телефоны, стихи, списки дел — все это было таким старым, что паста расплывалась. На внутренней стороне обложки еще его детской рукой было выведено «Сандер любит маму». Он даже и не помнил, когда написал это. Эта вещица заставила его улыбнуться. Но потом, когда он закрыл ее и убрал обратно в сумочку, все как будто стало в сто раз хуже. Боль стала нестерпимой, и вцепилась своими клешнями в самое сердце, с такой силой, будто это было ценой за то, что Сандер получил мгновение радости. В тот день она не отпускала его до поздней ночи. Потом ее хватка ослабла, и она оставила его спать, чтобы на следующий день приняться за него вновь. Робби приснился ему только однажды. Тот день в заброшенном здании. Его огромные карие глаза, доверчиво устремленные на Сандера, пухлые детские кулачки, вцепившиеся в футболку. Он проснулся посреди ночи и проклял все на свете. Что его разбудило? Это не было кошмаром. В кои-то веки, это не было кошмаром. Минута отдохновения, которую у него украли. Цепочка, которую Сандер починил, стянула во сне шею, прилипла к коже. Он проснулся, ощущая сосущую пустоту внутри. И злость. Никогда в жизни это чувство не жило в нем такое продолжительное время. И никогда в жизни он бы не подумал, кто вдруг станет этим источником злости. Мальчишка. Иногда, долго и бесцельно просиживая за столом на заднем дворе, он чувствовал, что с трудом удерживает в себе волны ярости. Если ты не уедешь, мы никогда не будем вместе. О, Робби, милый глупый Робби. Если я уеду нам не быть вместе на все сто процентов. Я забуду тебя в тот же миг, когда шасси самолета оторвутся от земли. Нет, даже еще раньше, в аэропорту, в зале ожидания, я наконец-то избавлюсь от твоей глупой любви, и от вины за то, что все эти годы позволял себя любить. Ты больше не понадобишься мне в моей новой жизни, и я буду счастлив. Я наконец-то вздохну свободно. Гнев был для него новым чувством, поэтому удержать в себе его надолго не получалось. Очень быстро злость отступала, уступая место другим чувствам. Тоске и печали по утраченному. По тем вещам, которые могли бы у него сейчас быть, если бы он когда-то был более внимателен, если бы не вертелся бы всю жизнь только вокруг собственной оси. Ведь в глубине души он понимал, понял еще давно, что с мамой что-то не так. Что она изменилась. Еще с того самого времени ее приезда в Лондон, по тому, как она иногда сокращала их разговоры, как увиливала от каких-то тем. Он заподозрил что-то неладное, но предпочел пройти мимо. И так всю жизнь. Так было и с Робби. Только дурак бы не заметил, что Робби влюблен, а Сандер не был дураком. Конечно, он заметил. Заметил, но почему-то решил спрятаться от этих чувств. Хотя и сам любил. Может, не так, как сейчас, но любил ведь. Вместо этого — побег, глупая игра в братскую любовь. Трусость и наивность тогда в день его четырнадцатилетия, когда Сандер подарил Робби тот поцелуй. Ведь еще тогда он знал, что мальчик влюблен, и почему-то подумал, что у этого поцелуя не будет никаких последствий. Почему он бежал от всего этого? Почему решил, что иметь привязанности — это плохо? Почему был в этом так уверен? Робби приходил домой в сумерках, не оборачиваясь бежал к дверям. Никогда не откликался на зов Сандера. Это становилось смешным, нелепостью, которая взвинчивала в душе Сандера злость до самых невероятных пределов. В эти последние недели он варился в котле из звенящих оглушительных эмоций и чувств, так что теперь даже сон не приносил ему облегчения. Его звонки и сообщения оставались без ответа. Сандер снова вспоминал тот месяц в Лондоне. Тогда было по-другому. Он слег, потому что не чувствовал в себе сил для элементарных действий, слег, потому что потерял интерес к окружающему миру и утратил значимость того, что делал. Сейчас с ним происходило что-то максимально противоположное. Сила и энергия, пусть и злая, бурлили в нем, сжигали его изнутри. Он никуда эту энергию не направлял, занимаясь только бесконечными самокопаниями, и от этого уставал еще больше. Так прошел месяц. Однажды ему удалось подстеречь Робби у дома. Тот шарахнулся от него, как от чумного, и Сандера это неприятно поразило. Как так вышло, что парень, который всю жизнь смотрел на него с благоговением, теперь встречает Сандера страхом. — Мне нужно поговорить с тобой. — Я уже сказал тебе все, что было нужно. — Все, что было нужно? — Сандер перегородил ему дорогу. Уже зажигались фонари, было прохладно, дул ветер и ветви деревьев трепетали под его легким напором. Робби поднял голову, глаза у него блестели решимостью, но на Сандера он смотрел с едва уловимым оттенком жалости. Это мгновенно разожгло в Сандере злость. Как он смеет? Как смеет так поступать с ним? — Все, что было нужно, — подтвердил Робби. Сандер с трудом сдержал себя от того, чтобы не схватить его за руку и не утащить к себе, где можно было бы популярно объяснить ему, что так поступать нельзя. Там он бы точно добился того, что Робби взял бы все свои слова назад. Он не узнавал себя. Тому Сандеру, который существовал на этой планете еще год назад подобное никогда бы не пришло в голову. Что можно было ему ответить? Слова любви были произнесены уже не раз. Сандер уже не знал, что должен сделать для того, чтобы Робби сломался. Что он хотел сказать теперь, когда подстерег его здесь, как воришка? — Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты поверил мне? Робби рванулся прочь, и на мгновение Сандера настолько изумило такое поведение, что он даже пошевелиться не смог. Робби уже схватился за ручку двери, когда рука Сандера сомкнулась на его запястье. Он поднял на Сандера глаза, и Сандер тут же убрал руку, чувствуя себя свиньей. Он ушел, подгоняемый ветром. На следующий день он увидел Тео. И это вызвало у Сандера чувство гадливости. Он не мог поверить в то, что Робби смог опуститься так низко. Что втягивает во все это абсолютно невиновного человека, что готов манипулировать им, его чувствами, единственно для того, чтобы доказать что-то Сандеру. Он видел в окно, как они вместе идут домой, как Робби искренне ему улыбается. Этого не может быть. Все же мысль о том, что Робби не идеальный никак не могла удобно улечься в его голове. Нет, конечно, нет, Робби никогда не был идеальным, но он бы ни за что не опустился до такого уровня. Он мог бы сам страдать, ущемить себя в чем-то ради кого-то, но никогда бы не стал использовать другого человека. Что ж, выходит Сандер ошибался. Он проследил за ними до тех самых пор, пока они не вошли в дом. Теперь окна в комнате Робби всегда были плотно закрыты жалюзи. Сандер не смог бы увидеть, что произошло дальше. Что с ним вообще такое? Больше месяца он торчит в этой дыре, выслеживая человека, который отвернулся от него в самый тяжелый момент жизни. Он пытается всучить этому человеку свою любовь как какой-нибудь торгаш, который хочет побыстрее сбыть с рук подпорченный товар. Как долго ты будешь этим заниматься, спрашивал он у себя самого. А потом, если вдруг получится, ты сможешь простить его за все это? Нет, нет, не смогу. Хотя…я так долго, целую вечность поступал с ним почти так же. Это наказание, и я должен его принять. Я должен все это перетерпеть. Он сломается, рано или поздно. Я же знаю, он любит меня, точно знаю. Рано или поздно он поймет, что поступает ужасно и вернется, и тогда все будет хорошо. Это было ужасно, все эти мысли были ужасны. Он чувствовал себя униженным. Он бы простил, но потом напоминал бы об этом Робби до скончания времен. Он бы уничтожал его своими упреками, разве это любовь? За месяц, который Сандер провел в таком состоянии, он многое о себе понял. Понял, что его страхи быть таким как все и опускаться в пучину грязных человеческих эмоций не безосновательны. Что ревность, злость, страх и жадность — это тоже про него, и даже то, что к нему они при необходимых условиях липнут даже охотнее. Он понял, что энергию можно черпать не только из возвышенного, а гораздо больше ее даже в этой злости, которую он теперь испытывал почти безостановочно. Спал он теперь урывками. Его беспокойный, поверхностный сон мог прерваться от малейшего шороха, и если Сандер просыпался посреди ночи, то потом часами лежал без сна, бессмысленно пялясь в стену. Он утратил все ориентиры, все свои мечты и стремления в этом доме и городе, думая единственно о том, как бы вернуть Робби. Так дальше продолжаться не могло. Чтобы дать себе хотя бы крошечную передышку, Сандер решил поехать в Буйон. Отъезд не должен был выглядеть так, будто он все-таки пошел на поводу у Робби. Да и если подумать, теперешний Робби не заметил бы, что Сандер уехал. Но собрался он посреди ночи, и сев на десятичасовой поезд, приехал в родной город матери почти к часу. Практически вывалился из вагона и тут же почувствовал живительный воздух этих мест, утопающих в зелени. На вокзале было немноголюдно, вещей у него при себе почти не имелось, так что путь до дома можно было бы вполне проделать налегке. В таком крошечном городе грех пользоваться машиной. Он не был здесь много лет и все же безошибочно шел по этим древним дорогам, слушая как тихо несет свои воды Семуа. Воздух, пропитанный свежестью минувшего дождя, как будто прояснял мысли. В этом городе Сандера уже никто не ждал, только могилы, но было что-то особенное в том, чтобы оказаться в месте, где никто тебя не знает. Город был маленький, соседи могли бы узнать Сандера, наверняка, их удивит, что в пустующем доме вновь зажжется свет. Но это его не пугало. Он не мог дождаться утра, когда из окон дома откроется невероятный вид на реку, леса вокруг и на замок. В нем будто снова загоралось прежнее любопытство, жажда увидеть что-то новое. И было страшно, что это временное, что этот подъем сдует, стоит ему только добраться до дома. Так и случилось. Дом стоял, вытаращив на город свои пустые черные глазницы. Никто не жил тут уже долгие годы, только изредка приезжала мама, чтобы привести в порядок могилы родителей и поддерживать дом в более или менее пристойном состоянии. Странно, но Сандер помнил, как выглядел дом снаружи, дорогу к нему, и совсем не помнил «внутренностей». Были ли тут какие-то особенные вещи? Любимое кресло дедушки? Бабушкина корзина для вязания? А, может, что-то другое. Все воспоминания о том, что происходило в этом доме, словно были стерты из его памяти чьей-то заботливой рукой. Теперь он даже с трудом воскрешал в своем сознании образы бабушки с дедушкой. Были ли они полными или худыми? Носил ли дед бороду? Как они относились к нему, чужому? Любили, они его безусловно любили. Это воспоминание вдруг выплыло у него в голове так резко, словно боялось, что он может подумать что-то иное о них, что они были не рады ему, что хотели, чтобы мама от него избавилась. Бред. На самом деле, всю свою жизнь он был окружен настоящей чистой любовью. Никто из тех, с кем Сандер сталкивался не выражал ему неприязни. Мама, бабушка с дедушкой, друзья его детства, девчонки, с которыми он заводил отношения. И Робби. Все они любили его без оглядки на то, что сам он был очень скуп в выражении своих эмоций и привязанностей. Теперь никого из них нет рядом. Неужели, если бы он был более эмоционален, если бы яснее давал людям понять, что любит их…нет, какая глупость. Это не предохранило бы маму и дедушку с бабушкой от смерти. Наверное, мы просто обречены винить себя за то, что провели мало времени с кем-то, кого сейчас нет, и думать, что если бы можно было повернуть все вспять, то исправились бы. Сандер вошел и включил свет. Старинный дом встретил его холодом нетопленного помещения и запахом сырости. Он здорово обветшал. При всей своей кипучей энергии у мамы так и не получалось довести этот дом до ума. Сандер бросил рюкзак у двери, у него было много работы. Заночевал он в маминой комнате. Чтобы мысли о ней и воспоминания не схватили его, лишив тем самым сна, он предпочел не включать свет. Повалился в кровать, как был в одежде и, наверное, впервые за долгое время, крепко заснул. Проснулся на рассвете. Буйон в это время дня напоминал чистое свежевымытое лицо. Деревья еще стоически хранили свою листву, туман плыл над укреплениями замка на противоположном берегу Семуа, на оконных карнизах ворковали голуби, еще горели уличные фонари. Как долго я собираюсь здесь пробыть? Сандер обернулся. Мамина комната осталась прежней еще с тех времен, когда сама она была в его возрасте. Он знал это из ее рассказов. Здесь тоже все ломилось от толстых тетрадей на пружинах, «молескинов» и книг, которые были беспорядочно сложены на окне. Коллекционные тарелки на стенах, выпуклое бронзовое зеркало, крошечная полка, на которой помещалась всего одна ваза с вставленным в нее павлиньим пером, чьи-то эскизы, подписанные причудливой вязью, пестрый ковер на полу, гигантский рекламный плакат Alice Cooper, заключенный в стекло. Бра с коническим красным плафоном у постели. Он так и видел маму, расположившуюся на этой кровати, нечесаную, в растянутых брюках и кофте с книгой в одной руке и сигаретой в другой. Видел то, как она спешно тушит сигарету, открывает окно, слышал, как бабушка зовет ее. Ей девятнадцать, но она все еще скрывает от родителей, что начала курить. Приезжает сюда только на каникулы, но каждый раз с радостью и нетерпением. У нее было счастливое детство единственного и любимого ребенка. Родители думали, она найдет себе приличного молодого человека, выйдет замуж, подарит им внуков. Но она не вышла, и никто ее в этом никогда не упрекал. Впервые за долгие годы Сандер подумал о том, как сильно жалеет о том, что провел так ничтожно мало времени со своими бабушкой и дедушкой. По крайней мере, в этом не было его вины. Он вытащил из кармана кожаной куртки сигареты, вынул одну, уже хотел было закурить, а потом отставил в сторону. Эта штука погубила его мать. Но сейчас для Сандера закурить было способом приблизиться к ней, почувствовать с ней связь. Поэтому Сандер закурил. Зажав дымящуюся сигарету в зубах, он принялся разбирать ее записи и утонул в этом потоке информации и воспоминаний на долгое время. Она вела дневники еще с тех с самых пор, как была школьницей. По этим записям можно было проследить то, как по мере взросления менялся ее почерк, как округлые ученические буквы сменялись на размашистые, небрежные, угловатые, как с годами текста становилось все больше, как буквы сливались с друг другом, меняя написанное до такой степени, что разобрать было невозможно. Поразительно, но она не пропускала и дня. Когда они с Сандером переехали, прекратила. По крайней мере, в их доме Сандер не заметил таких записей. На обложке каждого дневника был выписан год. 2003 Он замер, сигарета прогорела почти до фильтра. Год, в который по словам матери она взяла его к себе. Это произошло в апреле, аккурат в его день рождения. Дрожащими руками он раскрыл дневник, пролистал до нужной даты. 27.04.2003 Я уже не девочка, но сегодня мне хочется обратиться к тебе так, как я начинала каждую свою запись в те годы, когда мне было четырнадцать. «Дорогой дневник». Мне хочется обнять тебя и покружить в воздухе, столько мы с тобой пережили, боже мой. Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Впервые за долгие годы я чуть было не изменила своей привычке фиксировать на бумаге абсолютно все, что со мной произошло. А все из-за него. Я чувствуя себя какой-то безумной наседкой, ничего не могу с собой поделать, но, когда отхожу от него хотя бы на шаг, мне кажется, что все разрушится. Что все это моя выдумка. Я забрала его, наконец-то забрала. Видит бог, каких огромных усилий мне это стоило, как я сражалась за то, чтобы его отобрали у этой безумной женщины. И потом еще долгие недели, когда он был оторван от меня в приюте. Но теперь все решено. Мне страшно назвать себя его матерью, и страшно будет услышать когда-нибудь от него это слово в свой адрес. Точно ли я заслужила? Правильно ли я поступила? Все твердят мне, что это геройский поступок, что мальчик погиб бы, если бы я оставила его там, где он был. Я и сама так считаю, и все же сомнения точат меня. Я так его люблю. Не могу насмотреться. Иногда часами сижу рядом с его кроваткой, забывая про домашние дела и работу, а потом мама поднимается к нам в комнату и тихо ругает меня. Мама, чудесная мама. Как мне с ней повезло, и как не повезло ему. Я никогда не видела таких серьезных детей. В его возрасте они только и делают, что визжат и требуют чего-то, а он тихо просыпается в своей кроватке, глядит на меня своими зелеными глазами и молча чего-то ждет. В такие моменты я едва сдерживаю себя от того, чтобы не задушить его в своих объятиях. Отец немного ворчит по поводу моего решения. Думает, что я не справлюсь, что взвалила на себя слишком большую ответственность, но я же чувствую, как и он сам уже привязался к мальчику. Сандер. Так его зовут. Так я его назвала. Сегодня ему исполняется три года. Родители просят меня остаться, но я хочу, чтобы у нас с сыном была своя жизнь, своя семья, как бы эгоистично это не звучало. Мама с папой поймут. Мы пробудем здесь до тех пор, пока Сандер немного не оттает. Все же я чувствую, что та жизнь наложила на него свой отпечаток, хоть он и маленький еще совсем, но многое понимает. Я хочу, чтобы он рос в любви, и я буду любить его до самого последнего вздоха. 14:43, Буйон Догоревшая сигарета чуть не обожгла ему губы. Сандер спешно выплюнул то, что от нее осталось, прибив сверху ладонью. А потом сидел, сжимая в руках молескин с обтрепавшимися уголками. Если бы сейчас пол под ним провалился, и какая-нибудь чудесная неведомая сила начала бы утягивать его к центру земли, в магматическое пекло, он бы сказал спасибо. Ему бы и в голову не пришло, что эта запись может причинить больше боли, чем он уже испытал. Но это случилось. И теперь он сидел, судорожно ловя воздух, которого в комнате стало как будто меньше. Его лоб словно горел, внутренности кипели, а в голове вертелась только одна единственная мысль о том, как бы ему хотелось, чтобы кто-то прикончил его прямо сейчас. Зачем только он это прочел. Уже потом, когда ясность мыслей стала понемногу к нему возвращаться, он подумал о деталях. О том, что открывалось в этой записи помимо эмоций матери. Та женщина, та жизнь… Он снова раскрыл дневник, но не нашел там больше ни одного упоминания о том, что было «до». А когда долистал до конца заметил вдруг кармашек на последней странице. В нем, сложенная вчетверо, лежала какая-то бумажка. Когда он раскрыл ее, буквы словно набросились на него. Огромные, истерично пляшущие, острые как пики, они были написаны в приступе бешенства. Чтобы прочитать написанное, для начала понадобилось бы привыкнуть к этой манере, внушить себе, что это всего лишь бумага с ручкой. В некоторых местах давление было настолько яростное, что наделало дырок в бумаге. Сандер расправил лист и прочитал. Отдай мне его назад, ты, паршивая сука! Неужели думаешь я не найду тебя, где бы ты не спряталась?! Он мой! Мое дитя! Я заберу его во что бы то ни стало, и тогда ты взвоешь! Сдохни, сдохни, сдохни! Он отшвырнул от себя этот клочок бумаги, так словно этот буквенный яд еще немного и перекинулся бы на кожу. Зачем мать хранила это? Сандер снова взял листок, рассмотрел его со всех сторон, но больше там не было ничего, что могло бы поведать ему дополнительную информацию. Только эта ярость, только безумное желание получить то, что ей полагалось, то, что принадлежало ей по праву. Каким бы он вырос, если бы остался с ней? Это свидетельство прошлой жизни не возбудило в нем желания найти ту женщину. Он как будто всю жизнь чувствовал, что оно того не стоит, и поэтому никогда так и не предпринял попыток копнуть в свое прошлое. Но тон казался знакомым, ее ярость близкой духу, и это его напугало. Для него стало очевидным безумие ее любви, то, как она мечется от бессильной злобы. Потихоньку Сандер начал открывать для себя причины, по которым он всю жизнь дистанцировался от любви. Как будто где-то в глубине души боялся вновь угодить в эти силки. Даже пример матери, которая была абсолютно ненавязчива в своей ласке, не убедил его в том, что бояться нечего, и он всю свою жизнь избегал этого, не веря в то, что, полюбив кого-то, можно отпустить. Он заботливо разложил все записи по местам, а потом спустился вниз, растопил камин и сжег в нем этот клочок бумаги. У него была и будет только одна мать, и ему совершенно не хотелось знать, что за женщина крылась за этими ужасными словами. Солнце уже высоко стояло в небе над Буйоном, прорезая набежавшие тучи копьями лучей. Снова закурив, Сандер взял один из альбомов матери и огрызок карандаша из банки с ручками. Ему было страшно. Пожелтевший шершавый лист как будто смотрел на него с выжиданием и знакомым скепсисом. Он словно говорил «вряд ли тебе удастся поразить меня, мальчик», и еще никогда в жизни Сандер не горел таким сильным желанием изменить чье-то мнение. В Буйоне он провел три недели. Буйон стал спасением. Они все словно были тут рядом с ним, бабушка, дедушка, мама. В этом доме, посреди их вещей Сандер исцелялся и обретал покой. Теперь ему казалось, что мама знала о Сандере что-то такое, чего он и сам о себе не знал. Что запретила продавать этот дом, потому что знала, после ее смерти он станет для Сандера местом силы. Теперь ему казалось, что и Робби тоже знал о нем что-то такое. И он больше не злился, он был благодарен Робби за то, что тот сделал. Обратно Сандер возвращался уже днем. Середина октября выдалась дождливой, но все еще было тепло. Деревья уже стояли почти голые, их последнюю листву ветер нежно срывал и нес по мокрым дорогам. Из Буйона Сандер ничего с собой не привез, хотя и был соблазн захватить какие-нибудь мамины записи. Но это значило бы так и остаться в прошлом. Жизнь изменилась. Конечно, это не значило, что теперь ему нужно забыть всех тех, кого рядом уже не было. Но Сандеру почему-то хотелось, чтобы вещей, напоминающих о них, было как можно меньше. Ему хотелось самому воскрешать воспоминания о них, без привязки к вещам. Не хотелось наткнуться на что-то и снова утонуть в печали и боли. Он знал, что этот дом снова напомнит ему обо всем, но был готов к удару, и знал, как со всем этим справиться. Нужно просто уехать отсюда. Как и говорил Робби. Уехать из страны, нигде не задерживаться, как Сандер и мечтал. Менять вид из окна, как можно чаще. Писать и знакомиться с новыми людьми. Просто жить. Он устал копаться в себе. — Я думал, ты уехал навсегда. Робби стоял на пороге своего дома, в одной футболке, обнимая себя руками. Сандер только пару минут как расплатился с таксистом, взвалил на плечо рюкзак, и хотел было войти в дом. — Испугался, что больше никогда не увидишь меня? Робби серьезно глянул на него, потом улыбнулся. Тонкий и дрожащий. — Нет, я знал, что ты слишком любопытный и ответственный. Я знал, что ты вернешься хотя бы потому что я тебя просил заглянуть. — Мне нужно разобрать вещи, а потом я мог бы сварить тебе лучший кофе во вселенной. В прошлый раз тебе, вроде, понравилось. Робби помялся у порога, еще крепче обхватил себя руками, так как будто от этих слов ему стало холоднее. — Но учти. Я передумал отдавать тебе ту штуку, — сказал он вдруг весело. — Зато у меня есть для тебя кое-что. — Неужели? Сандер махнул ему рукой в знак того, чтобы заканчивал трепаться и шел сюда. Робби в последний раз нерешительно глянул на него, а потом обулся и побежал. — Здесь, наверное, пылища. — Тебя долго не было, — Робби глянул на него исподлобья, получив на это только красноречивый взгляд Сандера. На какой день моего отсутствия он испугался и подумал, что я больше никогда не вернусь? Ведь, наверняка, подумал. Не верю, что он хотя бы на минуту думал, что я вернусь. — Заходи, — Сандер пропустил Робби вперед. В доме было холоднее, чем на улице. Мамины плащ и туфли — все это еще было на месте, и Сандер старался не глядеть на них. Робби обернулся, взглянул на Сандера так, будто боялся, что тот запрет его тут, а сам сбежит. Робби уселся за стол, и весь покрылся мурашками. Сандер накинул на него свою куртку, и снова получил этот боязливый взгляд. Это ему было неприятно. Неужели он думает я причиню ему вред? Может, пару недель назад я и был на это способен, но не сейчас. — Мама вернулась, и Ива тоже. — Это же отлично, — Сандер искренне за него порадовался. — У них с Ивой что-то вроде медового месяца, — усмехнулся Робби. Сандер уселся напротив него, как же безумно ему хотелось, чтобы Робби еще какое-то время нежился в лучах родительской и сестринской любви. Это желание было настолько сильным, что за его исполнение Сандер бы половину жизни положил. Пусть еще немного побудет ребенком. Пусть научится ценить то, что окружает его, пусть не сбрасывает со счетов людей так быстро. — Да, все как будто налаживается. Сандеру ужасно хотелось спросить его про Тео, но он не стал. Робби совершенно точно стыдился этого маневра. Уже привычными движениями Сандер помолол кофе, ссыпал его в джезву, залил водой и перемешал. Это был совершенно обычный, ничем не примечательный способ приготовления, но раз Робби нравится… — А ты? — Что «я»? — Сандер сначала включил плиту, а потом обернулся. — Ты уезжаешь, — Робби сказал это так уверенно, как будто даже малейшего шанса не допускал, что Сандер по какой-то причине может остаться. И он был прав. Между ними повисла неловкость. Сандеру казалось, что в Буйоне он окончательно разобрался в себе и теперь точно знает, чего хочет, но вот он, Робби, сидит напротив него, и четкие контуры этих желаний как будто размываются. Кофе едва не сбежал, пока Сандер пялился на Робби. Он успел снять его в последний момент. Мне двадцать один, ему только недавно стукнуло шестнадцать, зачем-то произнес про себя Сандер. Даже сейчас он не мог бы сказать, что возраст не имеет никакого значения. Перед ним все еще был ребенок, который даже школу не закончил, у которого впереди колледж. С возвращением матери все усложнилось еще больше. Сандер был рад за него, безумно рад, но… Робби тогда был прав. На самом деле, это удивительно то, как он сразу углядел это в Сандере. В этих местах он никогда не обретет покой, и даже Робби счастья ему не принесет. Это было ужасно. Думая об этом все те дни, что они были врозь, Сандер чувствовал себя погано. Разве можно называть это любовью? Как ты можешь говорить, что любишь его, если не готов ради него на такую мелочь? Остаться здесь, рядом с ним, поддерживать его, наблюдать за тем, как он взрослеет, как меняются черты его лица, характер, целовать его каждый день и любить. Разве этого было бы недостаточно для тебя? Нельзя иметь все, чем-то всегда приходится жертвовать, и ты мог бы пожертвовать парой лет. Потом, когда он вырастет, вы могли бы уехать, ты мог бы, наконец, воплощать свои странные мечты. Тебе просто нужно подождать. Посмотри, насколько далеко заходит твой эгоизм. Три, может, четыре года, и вы были бы абсолютно свободны. Ты делаешь выбор в пользу какой-то абстрактной свободы, каких-то мечтаний, о которых сам имеешь лишь смутное понятие. — Поезжай, Сандер, — голос Робби вытащил его из этих мыслей. — И не надо жалеть обо мне. Сандер оставил джезву, сел за стол, потянулся за рукой Робби, и тот сам ее протянул. История как будто сделала виток и вернулась на исходную точку. Рука была прохладной, а лицо Сандера горело. Он приложил ее к губам, затем ко лбу. — Что ты хотел отдать мне? — спросил Робби. Сандер с трудом оторвался от его руки. — Кое-что очень важное. Он поднялся, выпустив руку Робби с нежностью, и подошел к нему. Робби с любопытством глянул на него снизу вверх, и когда Сандер оттянул ворот своей кофты, кажется, сразу понял. — Нет. Я же еще тогда сказал тебе. — Я хочу, чтобы ты взял это. Ради нее и ради меня. Это часть нас двоих. Робби упрямо сжал губы, но спорить не стал, и потом, когда цепочка снова оказалась на его шее, он бережно спрятал кулон себе под ворот футболки. — Кофе, — напомнил он задумавшемуся было Сандеру. — Кофе, — кивнул Сандер, заметив, что щеки Робби порозовели. Снова сомнение коснулось его липкими пальцами. Как ты можешь оставлять его здесь? Ты только посмотри на него. Глядя на Робби, было ясно, в росте он уже достиг своего предела. Теперь меняться будет только лицо, выражение глаз. Конечно, такой, как он, не останется без внимания. За те месяцы и годы, что они проведут вдали друг от друга, Робби может снова влюбиться. В него влюбятся. Многое может произойти. И все это время ты никак не сможешь влиять на эти события. Ты готов к такому? Сандер вытащил чашку, ополоснул ее и стал наливать кофе. Горячая капля попала ему на руку, он быстро слизнул. Кофейное тепло окутало уютной ароматной дымкой. Он все еще не знал, куда отправится, но знал, что отправляться надо сегодня. Робби не спешил притрагиваться к чашке, он как будто нервничал, и тогда Сандер сказал ему то, чего тот ждал. — Я буду ждать тебя, Робби. Я буду ждать, сколько понадобится.