От зимы до зимы

— Ты собираешься связать меня? Веревками божественного плетения? — удивляется Вэй Усянь. Не совсем — кисти на концах веревок другого цвета: ближе к соломенно-золотистому, с отдельными белыми прядями. Двери закрыты, а окно мерцает полупрозрачным магическим барьером, непроницаемым для взгляда снаружи. — Руки, — говорит Лань Ванцзи и принимается за работу: заводит тому руки за спину, крепко, в несколько витков, стягивает вместе предплечья, время от времени проверяя — не туго ли. — У Лань Чжаня сегодня свободный вечер? — ехидно спрашивает Вэй Усянь, подчиняясь движению руки, заставляющей его опуститься на подушку для сидения. Столик для гуциня сдвинут чуть в сторону, и на нём нет инструмента, но в длинном лаковом ящичке с песком воткнуты в рядок несколько не зажженных палочек благовоний. Веревка охватывает плечи, крепко обнимает грудь, обвивает бедра и голени — витками, пятки к ягодицам. — И весь он для меня? — Он облизывает сухие губы, от захватывающей близости знакомой и каждый раз новой игры в животе становится легко и пусто, словно несёшься на мече с высоты. — И даже после девяти? Лань Ванцзи коротко многозначительно хмыкает. — Это не ответ, — возмущается Вэй Усянь. — Потому что из него невозможно понять, что он значит. «Да», «нет», «посмотрим» или «даже не дождёшься»? Он замечает, краем глаза, что следующую веревку Лань Ванцзи подбрасывает вверх и ловит падающую. Поднимает глаза — и обнаруживает массивное кольцо, укрепленное на балке прямо над головой: как раз так, чтобы не приходилось тянуться, закрепляя веревки. — Вот это да! — прежде, чем присвистнуть, ему вновь приходится облизать снова сухие губы. В животе у него ёкает, а член послушно твердеет уже от одного предвкушения. — Это становится похоже на «закончим завтра вечером»! — Может быть, — лаконично отзывается Лань Ванцзи. — То есть как это?! — восклицает он, не заботясь о тишине. — Я жив-то останусь к завтрашнему вечеру? — Несомненно, — подтверждает Лань Ванцзи и целует его в губы, склонившись из-за спины, заставляя поднять и повернуть голову, коротко кусает напоследок, точно ставит печать, и — плавно натягивает веревки — невысоко, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Удобно? — спрашивает Лань Ванцзи, с тщательно спрятанной ухмылкой на губах и в голосе. — Это почти как поза для медитации, только вот нужное положение рук... — Он шевелит пальцами. — Лань Чжань, какую мудру стоит использовать в случае медитации в таких обстоятельствах? Вместо ответа руки ложатся ему на плечи, пальцы надавливают на лопатки. — Раскройся, — почти шепот, от звука и горячего дыхания, коснувшихся уха, пальцы на ногах сами собой поджимаются, но каналы духовной силы послушно распахиваются, и чужая сила смешивается с собственной привычно-радостно. Не сплошной поток — короткие, быстрые, скользящие касания, и каждое из них словно что-то смещает в нём от точки равновесия, заставляет, преодолевая сопротивление подвеса, развести колени в стороны, и, наконец, ударяет — разом — такой яркой вспышкой удовольствия, что он вскрикивает. И ещё одной. И ещё. Голова сама собой судорожно запрокидывается на плечо Лань Ванцзи. — Почему... — выдыхает он, — ты не... показывал раньше эту технику. — Недавно нашел, — невозмутимый голос Ванцзи — нечто, что возбуждает само по себе, и он встряхивает головой, пытаясь прогнать туман в глазах. Мелкие теплые прикосновения, каждое на короткий торопливый вдох — словно капли воды, переполняющие водопад, складываются, наконец, в волну затапливающего удовольствия, но она вдруг гаснет, встретившись с быстрым коротким толчком силы, падает, словно подбитый воздушный змей, вызывая протестующий вскрик. — Что вы делаете вместе с Вэнь Цин? — вдруг спрашивает Лань Ванцзи, мягко поглаживая ему взмокшую спину, почти ласково убирая прилипшие пряди волос — и как бы между делом небрежным движением пальцев сбрасывает ещё одну нарастающую судорогу удовольствия, не давая ей завершиться. — Нич-чего. — Вэй Усянь мотает головой. — Трактат о живых трупах. Дополняем. Ведь он же, в конце концов, и правда писал примечания, пока Вэнь Цин разбирала его черновики... — Неправильно, — слышит он. — Не лги мне. Цепь медленных прикосновений к бедрам, крестцу, ягодицам — пальцы медленно прослеживают ход основных каналов, удовольствие растет ровно и медленно, каждый вдох приближает развязку. — Ответ? — Ммм, — вместо ответа стонет он. — Н-не смей... — И снова срывается с гребня волны, сброшенный оттуда новым легким жестом. — Лань Чжань! — возмущенно вскрикивает Вэй Усянь. — Ты не можешь так поступать, Лань Чжа-ань! — Скажи правду. — Не скажу. Мы не... не закончили. — Новая вспышка — почти, почти, но... — Ну пожалуйста, пожалуйста! — Столько раз, сколько захочешь. Как только услышу. Лань Ванцзи обходит его, внимательно смотрит в лицо, от рук тянутся мерцающие нити — не голубые, удовлетворенно-зеленоватые, словно это не только его, но их смешанная духовная сила... и так оно и есть. — Это нечестно, Лань Чжань! — восклицает он. — Даже у духа есть право не отвечать! — У меня отвечают, — возражает Лань Ванцзи. Нити сил впитываются в веревки обвязки, мягко пульсируют в такт биению сердца, и ему кажется, что по венам льётся чистое удовольствие, сплошной судорогой, которая ничем не заканчивается и почти не даёт вдохнуть — только вытолкнуть из груди вскрик — и мучительно-медленно спадает. — Проводник духовных сил. Как струны, — объясняет Лань Ванцзи, приподнимая его голову за подбородок — почему-то нет сил поднять её самому, сразу, — и внимательно глядя в глаза. — Это бессердечно, — всхлипывает Вэй Усянь. — По настоящему, действительно, бесконечно жестоко! Ты бессовестный, Лань Чжань. — Тебе не больно, — говорит тот так, словно это всё объясняет. — Я вредный дух, я очень вредный дух, от меня совсем никакой пользы... ох, ты не можешь... делать это... долго, тебе... надоест, — выдыхает он, трепыхаясь в обвязке, пытаясь сражаться с новыми вспышками, но движения тонут, захваченные приятной, бессмысленной и мешающей дрожью. — Посмотрим. Увидим. Завтра вечером. Он опускает голову и видит свой отвердевший член подрагивающим от сокращения внутренних мышц. Лань Ванцзи прикасается пальцем, растирает по красной обнажившейся головке сочащуюся смазку, слегка царапает ногтем. — Я жду, — говорит он. — Я тебе обязательно расскажу, — заверяет его Вэй Усянь дрожащим от этой картины голосом. — Потом, когда... — Вэй Ин. Подумай ещё. Пока палочка горит. Лань Ванцзи щелкает пальцами, зажигая первую палочку благовоний в ряду, и протягивает руки, и Вэй Усянь теряет способность, кажется, вообще о чем-то думать, только мечется и нечленораздельно всхлипывает — каждый раз, когда удовольствие затапливает его. Каждый раз, когда летит с его гребня, сброшенный настойчивым прикосновением в тот самый миг на грани; каждый раз, когда пытается рывком всё же достигнуть разрядки, напрягая мышцы, и всё же не достигает её, мечется и дрожит, и снова выгибается в судороге почти на высшей точке. — Палочек ещё много, — слышит он. Дыхание вновь щекочет ухо, руки гладят живот. — Я умру. Ты меня убьёшь! — выдыхает он отчаянно. Движение костяшками пальцев над охватывающей плечи веревкой даже не прерывается. — То, что вы делали, касается тебя? Новая волна мягких, обманчиво-легких касаний, на самой границе распалённой чувствительности, но дыхание снова сбивается. — Д-да, — шепчет он. — С тобой что-то не так? Ленту с растрепавшегося пучка снимают, и волосы падают на лицо, но быстрые пальцы убирают их со щек и скручивают заново, рождая волны дрожи в затылке и шее. — Со мной в порядке... кроме того, что ты... делаешь это со мной. — Это касается нас? — Лань Чжань, я не могу... — Приходится приложить усилие, потому что сердце колотится, как безумное, и тело словно плавится от жара. Он проводит языком по губам. — Лань Чжань, я хочу пить! — требовательно говорит он. Он слышит, как вода льётся в пиалу, и видит, как Лань Ванцзи — неприлично одетый, сними он хотя бы верхнюю накидку, и было бы не так досадно, — подходит к нему с нею в руках, отпивает — нет, набирает в рот воды — и, положив руку ему на затылок, прижимает губы к губам. Вода проникает в рот — упоительно прохладная. — Ещё, — просит он, и получает ещё глоток. — Но я всё равно не скажу. — Значит, ещё одну палочку? — Не дожидаясь ответа, Лань Ванцзи щелкает пальцами. Время, пока горит вторая палочка, вмещает вместо многих незавершенных раз только один, огромный, словно сквозь него пропустили звенящую струну, вибрирующую на замершем миге удовольствия, но сорваться с неё не выходит, и под конец Вэй Усянь только дрожит, слыша себя на вдохе и выдохе короткими вскриками, и даже головы не выходит поднять. — А теперь? — Звучит это настолько спокойно, словно Лань Ванцзи спрашивает его о чем-то незначительном. — У меня... в рукаве. Всё в мешочке цянькунь. — Он с усилием заставляет шевелиться заплетающийся язык. — Теперь верю. Ещё вздох, ещё движение, и удовольствие смыкается над ним, словно скручивается само мироздание, воронкой, водоворотом, гася в голове все мысли, отправляя его, сотрясаемого судорогой, на самое дно — так бесконечно, безмолвно сильно, словно на несколько мгновений он теряет сознание в золотисто-голубой мгле. — Ужасный Лань Чжань, — говорит он после, со смехом, распластавшись на расстеленном на полу верхнем халате; снятые веревки лежат рядом — свернувшимися змеями. — Ты поторопился. Я рассказал бы тебе всё, как только был бы уверен. Я показал бы тебе всё сам, а теперь ты будешь читать черновики, и я тебе не помогу, потому что у тебя нет совести, а это недопустимо для добродетельного мужа! ...Вода для омовения, конечно, готова — остаётся только бросить в неё согревающий талисман на тонкой медной пластинке. Вэй Усянь опускается в теплую воду; в коленях и бедрах до сих пор — легкая дрожь, след испытанного наслаждения. Он закидывает руки за голову и приопускает ресницы. Ждать приходится не слишком долго. Уловив движение, он видит — Лань Ванцзи смотрит на него, стоя совсем близко в странной, кукольно-неподвижной позе, и лицо его тоже выглядит странно-застывшим. — А, у тебя совесть проснулась, что ли? — удивленно говорит Вэй Усянь. — Отомри! — И брызгает в Лань Ванцзи водой с пальцев. — Лань Чжань, ты меня уже пугаешь, скажи что-нибудь. Тот, словно с трудом, размыкает губы. — Схема... выглядит работающей, — говорит он и плавно кладет руки на край бадьи для омовения. — Она и есть работающая, ужасный ты Лань Чжань! — восклицает Вэй Усянь. — Вэнь Цин — лучший лекарь в пяти великих орденах, а я... я у тебя вообще гениален! А то, что ты только что делал с нашими духовными силами, — это было потрясающе... — Он смеется, потому что это действительно было великолепно. — ...но это и значит, что у нас всё получится. Он встаёт в воде на колени и накрывает руки Лань Ванцзи своими, даже не заботясь стряхнуть с них воду. — Ты этого хочешь? Молчание, тишина. Слова у Лань Ванцзи рождаются медленно, так медленно, что могут и вообще не появиться на свет. Короткий кивок. — Мы сделаем это? — Он сжимает руки Лань Ванцзи, коротко гладит ладони большими пальцами. — Есть условия. — Лань Ванцзи словно с трудом размыкает губы, кусая их, помогая словам вырваться на свободу. — Я слушаю, — говорит Вэй Усянь. — Слышу тебя. Странно, но в моменты душевных потрясений он словно бы перенимает у Лань Ванцзи его способ говорить. — Ты будешь честно рассказывать всё, — выдыхает Лань Ванцзи ценой ощутимого усилия. — Ты сможешь сам увидеть всё, что захочешь, — отзывается Вэй Усянь. — Через духовную силу. И я, и Вэнь Цин покажем тебе, что именно. — Если станет опасно для тебя — прекратишь, — говорит Лань Ванцзи. И, после нескольких мгновений молчания: — Вэй Ин! — Обещаю, — отвечает он, охватывая пальцами запястья вновь вцепившихся в барьер рук. — Но мы будем трезво оценивать риск, хорошо? Лань Ванцзи кивает. — Когда? — Нужно дождаться итога проверок. — Крыса? — И ещё кошка, на которой испытывали превращение семени, но крысы нам скажут даже больше, — отвечает Вэй Усянь. — Крысака можно будет смотреть дней через пять, кошка родит дней через десять, но уже ясно, что всё работает: котята настоящие и не исчезли без подпитки ци. Лань Чжань? Тот снова замирает, но взгляд его медленно наливается скрытой теплотой. — Мы успеем перестроить Павильон Горечавки, — медленно отзывается он, наконец. — Чтобы было место. — Если ты всё-таки хочешь сына, если ты хочешь попробовать... — говорит Вэй Усянь, поглаживая костяшки всё ещё крепко сжатых на бортике рук большими пальцами. — Мы можем рискнуть. — Риск недопустим, — прерывает его Лань Ванцзи. — И есть другое. Старейшины не сочтут девочек опасными. Брат не откажется от мысли о женитьбе. Но и только ради долга — не станет. — А ты? Что думаешь ты? — спрашивает Вэй Усянь нетерпеливо. — Все равно. Это будут наши... — глухо говорит Лань Ванцзи. Молчит, приоткрывает губы, словно готов продолжить, но вместо этого просто сжимает его руки в ответ. — Я люблю тебя, — говорит Вэй Усянь. — Просто люблю тебя, Лань Чжань. Иди ко мне.