От зимы до зимы

Вэй Ин лежит, по виду свободно закинув руки за голову, но завернувшись, словно в кокон, в светлый шелк ночного одеяния, а на столике, придвинутом к кровати, дожидаются кисть на подставке и тушь — краска из заряженной духовной энергией тончайшей каменной пыли и перетертых в такую же однородную кашицу трав. — Лань Чжань, — говорит он, переводя взгляд с полога ему на лицо. — У тебя есть предпоследний шанс отказаться. — Предпоследний? — спрашивает он. — Самый распоследний — уже после того, как все начнется и пока оно будет продолжаться, — уточняет Вэй Ин, глядя на него блестящими глазами — до странности серьёзно. — Ты ведь думал о том, чтобы это бросить? Или отложить? Признавайся. — А ты? Он садится на кровать рядом. — Думал. Когда эти негодяи притащили мне историю о пепельном демоне. — Ты хотел с ними. — Нет. — Он мотает головой, незаплетенные волосы скользят по щекам и трогают ключицы. — Тут другое. И нет, Лань Чжань, это неважно. Как там говорится? Лучшее время, чтобы посадить дерево, было двадцать лет назад? — Следующее лучшее — сегодня. — Вот это точно уже совсем про нас. Лань Ванцзи распутывает завязки халата и разводит полы в сторону. Протягивает руку за кистью и уверенно выводит на груди и на животе Вэй Ина всего несколько знаков, запечатлевшихся в голове, точно на обратной стороне век, еще тогда, когда ему впервые показали окончательный порядок талисманов. Знаки оплетают всё его тело — собирающие энергию, направляющие кровь, стабилизирующие привнесенные изменения, отмечающие новые каналы сил для поддержания работы не свойственного этому телу органа. Вэй Ин — волосы связаны в тугой пучок и подобраны вверх, чтобы не мешали и не смазали краску — пристально рассматривает иероглифы в высоком бронзовом зеркале. Губы у него едва заметно шевелятся, перечисляя, а пальцы то и дело вздрагивают, точно пытаясь схватиться за кисть. — Вэй Ин? — спрашивает Лань Ванцзи. — Что-то не так? — Нет, нет, всё хорошо, — отвечает тот. — Я и сам бы лучше не написал их все. Вэнь Цин не зря сказала, что ты справишься лучше неё. Вэнь Цин ещё сказала, что не стоит загрязнять ритуал следами лишних энергий, вспоминается ему. — Осталось замкнуть контур. — Да. — Вэй Ин кивает. — Так сделай это. И протягивает руки, крепко хватая его за левое плечо, но оставив свободной правую руку. Лань Ванцзи проводит последнюю тонкую линию, соединяющую два знака, оставшихся разобщенными. Знаки пламенно вспыхивают, одевая Вэй Ина сияющими штрихами, наливаются силой, просачиваются в тело, вникают в него, скрываются внутри. Вэй Ин утыкается лбом ему в плечо, но через мгновение уже вскидывает голову, ломко дыша и глядя в никуда расширенными до сплошной черноты зрачками. На один бесконечный вдох Лань Ванцзи кажется ужасное — но спустя один выдох Вэй Ин коротко встряхивает головой, точно кот, расправляющий помявшееся ухо. — Всё, — говорит он, — всё правильно. Не… волнуйся. Несколько ночей после этого Вэй Ин спит беспокойно — дрожа и вскрикивая («сны слишком странные»), да еще порой у него слегка кружится голова («много новых кровеносных жил, тело не успевает приспособиться»), но больше — ничего, вызывающего беспокойство, не происходит. — И особое масло — вот. Вэй Ин вкладывает ему в ладонь небольшой фарфоровый флакончик с узким горлышком. А следом позволяет подхватить себя под колени и развести их в стороны и принимает его — почти молча, словно на него наложили расслабляющее заклинание, — только выдохнув несколько раз его имя, больше ничего, — и, запрокидывая голову, тянется за удовольствием. Лань Ванцзи прикасается губами — к коленям, к груди, к ключицам, запястьям и доверчиво раскрытым ладоням, — слушает, как дыхание у Вэй Ина сбивается, а потом срывается в короткие — на выдохе — стоны-вскрики. После он испытывает удовольствие совсем иного рода: положив голову на грудь Вэй Ина и слушая ровное биение его сердца, пока пальцы бережно перебирают пряди волос за ухом. За пологом колышется тишина.