От зимы до зимы

Лань Сычжуй поднимает книгу, выпавшую из разжавшихся пальцев, и, заглядывая снизу вверх в лицо сидящему, осторожно касается руки, скрытой в складках рукава. Идущие с севера тяжелые тучи запутываются в вершинах холмов, точно в зубцах гребня, а у Вэй Усяня лицо в сковавшей его дрёме спокойное, тени от ресниц лежат на щеках, очерченные льющимся из окна белым сумеречным светом. И взгляд, когда веки вздрагивают и приподнимаются — между сном и явью — смутно мягок, не обращен вовне, и обретает привычную цепкость не сразу. — А-Юань? — Он коротко усмехается вполголоса сквозь зевок. — Не буди лихо, пока оно спит. — Учитель Вэй не похож на лихо, — возражает Сычжуй. — Помочь вам лечь? — А я для разнообразия и не о себе. — Вэй Усянь сонно потирает виски и переносицу. — Никто из тех, кто когда-либо бил меня ногами по почкам, не ушел от возмездия. Кроме двух мелких паршивок. Ненавижу их, — почти серьёзно говорит он — вроде бы сердито, но с мелкими смешинками в глазах — и слегка улыбается уголком рта. — А, — глубокомысленно произносит Сычжуй, тут же вспоминая, что только у одного известного ему человека получается отделываться многозначительным хмыканьем и выглядеть при этом не глупо, а внушительно. — С места отсюда не сдвинусь. — Вэй Усянь поглаживает резной подлокотник кресла, ставшим привычным жестом откидывая голову на высокую спинку и медленно закрывая глаза; движение век мимолетно и, вместе с тем, безошибочно выдаёт усталость. — И можешь даже не бродить вокруг с укоризненными вздохами, у тебя всё равно так убедительно не получится. — Ханьгуан-цзюнь вас бы просто отнёс, — замечает Сычжуй. — Не-а, — голосом деревенского дурачка, из времен, которые кажутся уже давними, отрицает Вэй Усянь. — Сейчас не поднял бы. Точно-точно. — Снег пошел, — замечает Сычжуй. — Вам холодно? Он вновь ловит руки наставника Вэй в свои ладони, согревая прохладные пальцы, и тот не отнимает их, позволяя уложить на подлокотники и даже подоткнуть широкий край рукава вокруг запястий. Сычжуй придвигает поближе жаровню, подогревает уголь и подставляет на место забытую скамеечку для ног. Сворачивает из лишней рубашки валик и, придерживая его в нужном положении, убирая неудобно упавшие волосы, помогает опустить на него голову. — Какой заботливый мальчик, — замечает Вэй Усянь со странной смесью язвительной иронии и благодарности в голосе, отчего ирония кажется странно сгладившейся, такой же мягкой, как хлопья снега, тающие на перилах. Мягкой, как надетое на нём свободное серое шерстяное одеяние на подкладке и без пояса, поверх которого Сычжуй укрывает его зимним плащом, подтыкая под плечами и оборачивая вокруг коленей. К животу прикасаться, расправляя поверх него плащ, неловко, как будто он может что-то нечаянно повредить. — Хватит, А-Юань, я тебе что — немощная старушка? — протестует Вэй Усянь. И чуть ли не сразу, без перехода, удивляется: — Вот тебе на! — когда Сычжуй, попросту плюнув на приличия, приземляется рядом со скамеечкой прямо на пол, обнимая его за ноги. — А-Юаню три годика, — объясняет Сычжуй, сдерживая смех, тонким фальцетом. — Сянь-гэгэ обещал А-Юаню сестричек. — Вот как. — Откликающийся голос странно плывет, точно дрогнул между привычной насмешкой и чем-то ещё — неизвестным, но ласковым. Рука соскальзывает по собранным в пучок волосам за ухо и поглаживает Сычжуя, точно зверушку вроде кролика или кошки. Он в ответ наклоняет голову, удобнее подставляя заушье. — Глупый ребенок, чему ты радуешься? Разве тебе в детстве не рассказывали на ночь страшных сказок, а? — Нет, — фыркает Сычжуй. — Мне играли колыбельные на Призрачной флейте, которой до сих пор пугают детей во всей Поднебесной, а еще немного после читали по памяти стихи Бо Цзюйи... — ... которыми пугают детей постарше. Ну так слушай, — вдохновенно говорит Вэй Усянь. — Ханьгуан-цзюнь теперь перестанет тебя любить. Приемных детей всегда перестают любить, когда появляются родные, глупенький А-Юань! Во всех сказках так говорится. — Не верю, не верю, не верю. — Сычжуй хихикает в ладонь. — Точно-точно, — уверяет Вэй Усянь. — И ленту наверняка отберёт. — Не может быть, — говорит Сычжуй и прислоняется виском к его колену. — Конечно, не может, — вдруг соглашается Вэй Усянь совсем тихо. — Лань Чжань никогда не перестаёт никого любить. Крупные хлопья снега в молчании ткут за круглым окном мягкий белый занавес.