От зимы до зимы

В ночном общем тепле Лань Ванцзи по привычке просыпается задолго до утреннего колокола и внимательно вслушивается в размеренное, ровное дыхание спящего рядом человека. Ему больше не кажется, как поначалу, что это — сонное видение, и наяву, действительно наяву, утром всё окажется иначе. Просто так... спокойнее. Вэй Ин спит, подложив под спину сразу несколько валиков — полусидя, так легче дышится, — но спит крепко. Он осторожно протягивает ладонь и, положив пальцы под запястье уроненной поверх одеяла руки, вникает, сосредоточившись, в рисунок духовных сил Вэй Ина, окунается в мягкое — на грани слуха — пение энергии, постоянно сосредоточенной для поддержания «лишних», несвойственных телу каналов, в тление «сторожевого поля», как назвал это он сам. «Есть сила, которую нужно держать под контролем наяву и во сне, не особенно задумываясь об этом, как о вдохах и выдохах. Несколько месяцев для меня — не самый долгий срок, Лань Чжань». Ни единого сбоя за все эти дни. Но он всё равно проверяет. Сосредоточившись, он нащупывает и другое... других: новые меридианы сил и их сонное мерцание. Вэнь Цин, наверняка, видит больше, а Вэй Ин — чувствует, но для него самого уже и это достаточно... притягательно. С тех пор, как они стали заметны ему, приходится делать над собой ощутимое усилие, чтобы отнять руку, словно это может вдруг исчезнуть, если он неосторожно отвернётся. Они есть. Они слышат голос золотого ядра Вэй Ина и насыщаются его ци. Отвечают на прикосновение коротким всплеском духовной силы. Отчаянно странно. Попросту невыносимо. Если вспомнить, как этот мир умеет лишать всего, что дорого, рушить ненависть на голову избранной жертвы и разлучать близких. Даже если пытаться не вспоминать. — Ханьгуан-цзюнь, — проговорила тогда Вэнь Цин, глядя ему в глаза прямым взглядом, хотя ей и пришлось чуть запрокинуть для этого голову, несмотря на то, что на берегу у холодного источника на мостике она стояла выше него. — Я хочу задать вам один вопрос, который, согласно вашим правилам, может быть сочтен невежливым, но мне нужен ответ. Если вы его знаете. — Это о Вэй Ине? — спросил он. Она кивнула. — Задавайте любой, — ответил он. Вэнь Цин сложила руки, пряча их в широких рукавах белой накидки приглашенного учителя — только почему-то (или как раз понятно, почему) без ее собственных клановых знаков в узоре вышивки. — Как хорошо он помнит свою прошлую жизнь? Насколько ярко? — У меня нет точного ответа, — честно сказал Лань Ванцзи. — Иногда он говорит, что забыл важные вещи. Иногда — иначе. Что-то не так? Вэнь Цин сосредоточенно сдвинула брови. — Заклинательницы редко нуждаются в том вмешательстве, на которое мы собираемся с ним пойти, — начала она. — Достаточный уровень духовных сил — почти гарантия того, что роды пройдут как надо, хотя и не всегда. Но у заклинательниц всё же чаще случаются другие проблемы, не те, которые приводят к необходимости использовать нож. Это первое. — Но это возможно? Вэнь Цин вновь вскинула на него взгляд — Если бы это было невозможно, мы не собирались бы это сделать, разве нет? — Что второе? — спросил он без перехода. Ведь если есть первое, то и последующее не заставляет себя ждать. — Дети матерей-заклинательниц всегда связаны с ними не только пуповиной, но и каналом духовной силы. Они воспринимают материнскую силу и рождаются с более развитыми меридианами, чем дети обычных смертных матерей, даже зачатые от заклинателей. Во время обычных родов этот канал разрушается сам по себе, постепенно. А его быстрый насильственный разрыв... болезнен и чреват повреждением структур циркуляции ци у ребенка — или у матери. Вэнь Цин подняла ладонь в быстром останавливающем жесте, и только после этого он осознал, что шагнул к ней — почти навис над ней угрожающе. — Я прошу вас дослушать, Ханьгуан-цзюнь. В случае, когда всё же приходится прибегнуть к такому способу разрешения от бремени, лекари убирают восприятие боли, но оставляют женщину в сознании, чтобы она могла сама прервать этот… золотой меридиан, так его называют, безопасно для себя и ребенка. Это даже и не сложно, но... — Вэнь Цин сумрачно закусила губу. — Терять связь с чем-то, воспринимаемым, возможно, как часть собственной духовной сущности, может оказаться сложным именно для господина Вэя… Не говоря о самом том, что это буду — снова я. Вы понимаете? Ему вдруг стало холодно. Не так, как тогда, в ледяном гроте, и недостойно было обхватывать себя руками, но холод все равно заледенил кровь. — Он знает? — Что придется быть в сознании? Да. Он сказал, что и без того скорее проглотит собственную флейту, чем пропустит рождение своих детей. — А это? — Нет. — Вэнь Цин покачала головой. — Не хочу тревожить раньше времени. Но если он сам об этом тревожится и не хочет этого показывать, то он... — Тут она почти яростно ударила рукой по перилам. — Будет вешать всем на уши мифическую траву бинсюй, пока не станет поздно. Вэнь Цин подняла на него взгляд снова: на сей раз удивлённо. — Я помню, как было. — Он коротко пожал плечами. — Я могу быть с ним? Помочь, если ситуация станет непредсказуемой? — Это против обычаев. — Вэнь Цин взглянула на него — вроде бы серьёзно, но и шутливо тоже, проверяя реакцию. — О каких обычаях вы говорите, лекарь Вэнь? — уточнил он, вежливо склоняя голову. — О тех, что касаются рожающих женщин? — Вы что — улыбаетесь? — Вдруг удивилась она. — Точно, он научил вас улыбаться, вот уж действительно «невозможное»... И кстати, трава бинсюй — не мифическая. — Вэнь Цин коротко фыркнула. — Она, конечно, не лечит бесследно глубокие искажения ци, но выравнивает их на время, как и некоторые другие сильные стимуляторы. И я рада, что мы с вами друг друга поняли. Жаль, что пришлось потревожить вас и этим тоже, Ханьгуан-цзюнь. — Стойте, — сказал он, когда она уже разворачивалась, чтобы уйти. — Почему вы согласились, лекарь Вэнь? Ради... почестей? Она обернулась, глядя на него — теперь — почти свирепо. — Было время, когда я ни о чем так не жалела, как о... том случае. Тогда — это был вызов моему искусству и по-видимости честная сделка. И я была сама тогда юна и тщеславна. Теперь... — Она помолчала, подбирая слова. — Он бы, скорее всего, не оставил эту мысль, а я, по крайней мере, вывернусь наизнанку, чтобы всё обошлось счастливо. Лань Ванцзи мерно дышит, пережидая нахлынувший вдруг приступ яростного, звериного отчаяния — жажды защитить и уберечь от всего: от прошлого и неизвестного будущего, прикрыть собой, запечатать под собственной кожей... всех их, теперь уже троих. Расслабившись, уронив голову на подушку, он просто позволяет своей силе течь в тело Вэй Ина — не так сильно, чтобы разбудить, но достаточно — чтобы хватило наверняка.