От зимы до зимы

— Чувствуешь что-нибудь? От первого прикосновения лекарской иглы тело неосознанно пытается отстраниться. Последнее — легчайшее движение энергии, совсем не опасное. Руки Вэнь Цин, протянувшись из-за спины, бестрепетно трогают, нажимают, щиплют живот — и всё это доносится до него словно искаженным эхом. Он протягивает руку, дотрагивается сам, царапнув даже ногтем, но и собственное прикосновение как будто исчезает в пустоте, несмотря на то, что рука коснулась теплой кожи, и свой голос он отчего-то слышит как бы издалека. — Ничего. Восприятие двоится, сознание словно отказывается считать тело принадлежащим ему — даже когда он видит, как Лань Хэюй поддерживает под коленями его-чужие согнутые в коленях ноги. Двое лекарей и один упрямый Лань Ванцзи укладывают его на спину — поясницей ровно на выписанный красным лаком затейливый талисман (он заметил, когда вошёл, но не успел разобрать, для чего он, даже в общих чертах). Сосредоточившись, он чувствует свои отделённые от ощущения плоти меридианы, в которых всё ещё есть сила и странная, разбитая, половинчатая возможность ею управлять — с искажённым и странным откликом. От этой неестественной разорванности где-то за глазами что-то начинает противно покачиваться, словно высокий стол под ним может повернуться или опрокинуться сам собой. Рубашку подворачивают и приподнимают к груди, обнажая живот. Он переводит взгляд сначала на потолок — на прочные, резные темные балки, ещё, должно быть, пахнущие свежим лаком после возведения этой маленькой дальней комнаты. А следом — на склонившегося над ним Лань Ванцзи; в перевернутом положении и без заколки, со сплетенными в косу волосами, чтобы не мешались, тот выглядит странно. — На этом столе я чувствую себя стратегической картой какой-то непонятной местности, — сообщает он Лань Чжаню и немного потолку. — Вот-вот уже соберутся благородные заклинатели и будут решать, как штурмовать эту гору посередине. Вместо ответа тот поправляет подушку у него под головой. — Ханьгуан-цзюнь, со всем уважением, — начинает Лань Хэюй, — должно быть, вам следует удалиться. — Он не уйдёт с такого важного военного совета, — бормочет Вэй Усянь. — Ведь не уйдёт же, Лань Чжань? — Не уйду. Но не буду смотреть и мешать. Если уважаемые лекари настаивают, — говорит Лань Ванцзи глухо. — Правильно, смотри на меня, а? — поддерживает Вэй Усянь, стараясь, чтобы это не прозвучало жалко. — Ханьгуан-цзюнь поможет ему с контролем духовной силы, если понадобится, — говорит Вэнь Цин, которая позвякивает инструментами на столике рядом, что-то негромко проговаривая себе под нос. — Мы с ним это уже обсуждали. Вэй Усянь сгибает руки в локтях, так, что они ложатся по обе стороны от головы, ладонями вверх, и его руки накрывают другие, осторожным пожатием стискивая запястья. Тепло проливается в грудь по предплечьям и локтям, а затем с легкой рябью исчезает на границе чувствительности. Нет — он открывает глаза; рябь — это талисман под спиной, который Вэнь Цин активировала, влив духовную силу: красноватое, очищающее руки и инструменты, пламенное мерцание подсвечивает её сосредоточенное лицо. От этого не выражения в позвоночнике, в плечах собирается холодное напряжение, ударяющее в затылок волной испуга, никак не связанного с тем, что происходит на самом деле, отдельного от происходящего, но отчаянно настоящего. Он больно прикусывает себе изнутри нижнюю губу. — Лекарь Вэнь, — говорит он, — я бы хотел всё-таки узнать напоследок: что вы ответили главе Цзян на его предложение. — Откуда ты... — осекается она, и лицо у нее становится возмущенно-сердитым. — Неважно, есть у тебя там одно трепло. Но всё-таки, Цин-цзе, теперь ты точно обязана согласиться. — Эй, — неласково говорит она, — с чего это ты подался в свахи? Ты не завещание тут оглашаешь, случаем? Тогда рано. — Не-а, — тянет он. — Просто дырки в животе у меня появляются только по милости семьи Цзян. Будет обидно, если не сложится полная коллекция. — Сейчас ещё лишних наделаю, мне не жалко, — сердито огрызается Вэнь Цин. — Тебе никто никогда не говорил, что нельзя болтать ерунду под руку лекарю? — Ну прости-прости, — говорит он нарочито-обиженно. — Хорошо, что ты не владеешь заклятьем молчания. — А я сейчас Ханьгуан-цзюня попрошу, — говорит она и внимательно взглядывает ему в лицо. Утихомирившийся было бессмысленный страх вновь бьёт в затылок, заставляя задержать дыхание. Это совсем нехорошо. — Он не станет! — протестует Вэй Усянь. — Не стану, — подтверждает Лань Ванцзи и вдруг тихо добавляет: — У тебя пальцы дрожат. Тебе холодно? — Н-не знаю, — бормочет Вэй Усянь, и, кажется, предательская дрожь все-таки перебирается в голос, потому что Вэнь Цин с Лань Ванцзи тревожно переглядываются поверх его лица. — Лекарь Лань, одеяло на ноги, — коротко распоряжается Вэнь Цин. — Вэй Ин. Смотри на меня, — почти шепотом просит Лань Ванцзи, осторожно вынимая правую руку из его хватки, гладит напоследок ладонь, но вслед за тем его рука ложится на лоб, пальцы легко нажимают между бровей, посылая теплоту, массируют висок, и уже обе руки — умные, чуткие и осторожные — перебираются на шею и на плечи, прогоняя напряжение. Прикосновения задают ровный ритм вдохов и выдохов, и легче становится закрыть глаза, повернуть голову, утыкаясь в пахнущий сандалом и чем-то смутно цветочным прохладный рукав. Всего на второй сотне вдохов приходит ощущение странной тянущей пустоты, всплеск-возмущение ци, невнятное из-за неопределенно далекого расстояния, которое, кажется, отделяет его от его собственного тела, приглушенный легкий всплеск-звук — они что же, добавили ещё какой-то магический экран, глушащий и звуки тоже? — Лань Чжань, что они... ...неожиданный, всё равно неожиданный — хотя представлял же себе, что это должно случиться — требовательно-обиженный писк кого-то живого и маленького, а вместе с ним — внезапное, слишком большое и странное чувство, чтобы принять его целиком, рассмотреть его сразу со всех сторон. Только вот оно то ли пробивает насквозь, навылет, то ли просто наваливается сверху, перехватывая вдох. Руки Лань Ванцзи неожиданно сильно и больно стискивают предплечья. — Вэй Усянь, давай, — долетает до него требовательный голос Вэнь Цин. — Отпусти её сейчас. Отчего-то он теряет обычное для себя, да и для любого заклинателя, восприятие меридианов и сил. Она — эта связь внутри канала силы — похожа сейчас на что-то очень маленькое и слегка жгущее, трепещущее, как язычок свечи, спрятанное в ладонях, укрытое ими от всего на свете. И всё же он распахивает эти воображаемые ладони медленно и осторожно, преодолевая собственное сопротивление напряжением рук и сомкнутых до боли век, сквозь гул крови в ушах. Игра разума напоследок приносит к рукам фантомное ощущение переступающих по ладони крошечных коготков и прикосновение мазнувшего по пальцам ласточкиного крыла, но даже беспокоиться бессмысленно — не плохая ли это примета. Да он никогда в них и не верил — ни в плохие, ни в хорошие. — Отлично. Вторую, — отрывисто приказывает Вэнь Цин. — Она не кричит, — напряженно говорит Лань Ванцзи; снизу от него видно только подбородок и конец свесившейся на плечо ленты. — Не хочет, и не кричит, — решительно отвечает Вэнь Цин. — Пытается мне улыбаться. Ну? Второй раз — чуть легче. Но только чуть. Повернув голову, он отмечает: Лань Сунго — даже и не заметил, что она здесь была — бережно укладывает какую-то из мелких паршивок в готовую для них колыбель... и он на них ещё посмотрит, чуть погодя, обязательно, но сейчас нужно закончить. Он прекращает движение ци по лишним каналам, гася сторожевое поле, окунаясь в блаженную тишину, и даже слегка стонет: словно исчезает небольшая, но постоянная боль — или вдруг прекращается какой-то слабый и не мешающий, вроде бы, привычный звук. Только после этого становится понятно, как он саднил и надоел за всё это время на самом деле. — Распадается? — удивленно выдыхает лекарь Лань. — Когда ещё такое увидишь, — задумчиво бормочет Вэнь Цин. — Так. Многовато крови. — Её руки двигаются там, в очищающем свете, сплетая энергии, убирая что-то, промокая, сшивая, пеленая в бинты с легким шорохом бумажных талисманов... ...его перекладывают на кровать и укрывают одеялом, и Лань Ванцзи садится рядом на постель, склоняется близко-близко, щекоча плечо вновь распущенными волосами. — Они... — Хотел тебе принести показать. Но они спят. Юйлань их покормила. Ты как? — спрашивает он. Слабость. И смутное нежелание лишний раз шевелиться, пока духовная сила не залижет рану. Не слишком привычное, но обыденное. — Телесно — ранен, — отвечает он вполголоса, чтобы не слишком глубоко вдыхать. — Но жить буду. — Он прикрывает глаза и продолжает: — Душевно — мне странно, страшно и весело. Мы это сделали, Лань Чжань, у нас есть две маленькие девочки... две живые маленькие девочки. — Он невольно усмехается — осторожной дрожью губ — от того, что это уточнение вообще показалось важным. — А у меня в голове так и не начало укладываться, что с ними делать. Мир... слишком большой для них, но они здесь, и это ужасно... — Эта мысль тоже какая-то слишком большая и громоздкая, чтобы её хотя бы сейчас додумать, не то, что договорить. — Как-нибудь поймём, — глухо говорит Лань Ванцзи. — Хочу пить. Напои меня, Лань Чжань. Не та-а-ак, — капризно тянет Вэй Усянь, видя, как тот наливает воду в пиалу и готов уже поднести ему к губам. — С поцелуем. И засыпает окончательно, глубоко и крепко, где-то после третьего глотка, словно в воду — или в поцелуй — что-то подмешано.