От зимы до зимы

Он сидел у двери с обнаженным мечом поперек коленей. Вэнь Цин, конечно, уже наблюдала в действии этот юньмэнский обычай, предназначенный, скорее, занять неравнодушного мужчину на время родов сестры или супруги каким-нибудь бессмысленным, но успокаивающим действием — пусть и бесполезным, в общем-то, против настоящей нечисти и направленных на роженицу злых помыслов. Ну разве что в дом в это самое время и правда попытается влезть грабитель. Но обнаружив за этим занятием Цзян Ваньиня, Саньду шэншоу, главу клана Цзян, далеко не последнего заклинателя, в конечном счете, она почему-то опешила настолько, что даже дверь за спиной прикрыла не сразу. Он вскочил, торопливо вкладывая меч в ножны. Сердито — и вопросительно в то же время — нахмурился ей в лицо. — Всё благополучно, — кивнула она, упреждающе поднимая ладонь. — И советую разойтись, а то Ханьгуан-цзюню станет интересно, почему тут столпилось столько народу, хотя никто ничего никому заранее не говорил. И правда — кроме Цзян Чэна (которому проболталась она сама с просьбой пожелать удачи) в цзинши сейчас, с интересом глядя на неё, сидели все четверо младших заговорщиков, а еще Линь Юйлань со спящим ребенком в корзинке. — Поймал их у ворот, — сообщил Цзян Чэн. — Если бы они так ходили в разведку на настоящей войне — убили бы уже, дураков. — Второй дядя позвал маму помочь и был так горд выпавшей ему честью ассистировать лекарю Вэнь… — почти скороговоркой пробормотал Цзинъи. — Вон отсюда, — устало сказала Вэнь Цин. — Иначе опять будешь неделю мыть пол в ланьши. — Ну и пусть, — мотнул головой Цзинъи, упрямо глядя на Вэнь Цин. Ей только и оставалось, что вздохнуть — чуть громче, чем она сделала бы, будто это не нарочито. А-Лань подхватила корзинку. — Юйлань пойдёт и попробует покормить детей, — сказала она и тут же скрылась за дверью. — А глава Цзян проводит меня. — Вэнь Цин решительно протянула ему руку. — Глава Цзинь, молодой господин Оуян, адепт Лань Цзинъи, сообщаю вам: девочки здоровы, ваш наставник Вэй тоже, можно сказать, что цел, так что вы вполне можете дать Лань Сычжую возможность спокойно дождаться опекуна и выразить почтение. Не думаю, что Ханьгуан-цзюнь будет рад видеть здесь сразу всех вас. — Эта твоя дева Линь, она… — начал Цзян Чэн, когда они уже порядочно удалились. — Ей можно доверять? В голове все еще звенела певучая, ясная легкость — сильное снадобье, повышающее концентрацию, Вэнь Цин приняла просто на всякий случай — если вдруг что-то пойдёт не так, например — начнется действительно серьезное кровотечение, и придётся действовать быстро и без особых раздумий. Но теперь еще долго не отпустит и придётся изобрести себе занятие. Примерно до вечера. — Она добрая, ответственная, очень нежна с собственным ребенком, предложила это сама и к тому же, кхм… очень почитает Вэй Усяня. Кроме того, здесь к ней будут хорошо относиться и хорошо обеспечат ее и ее ребенка — после. Да и молока у неё точно хватит, — быстро перечислила Вэнь Цин. Они помолчали, согласно шагая по тропинке бок о бок. Кисточка на рукояти Саньду покачивалась в такт шагам. — Почему все считают, что ты его убил? — вдруг спросила Вэнь Цин. Не то, чтобы именно этот вопрос всегда её мучил, просто вид обнаженного меча, поднятого для символической, бессмысленной защиты что-то как будто замкнул у нее в голове, заставил натолкнуться на противоречие. — От моего честного ответа что-нибудь зависит? — ответил вопросом на вопрос Цзян Чэн. Прозвучало это почему-то устало. «Да. Нет. Не знаю». Но ему и не нужен был, на самом деле, её ответ. — Я действительно хотел его убить. Тогда и там. Когда я подошел, Лань Ванцзи держал его над обрывом, но не мог поднять — выдохся, и даже себе самому кровь остановить не осилил. Я ударил мечом. Промахнулся. Но он сорвался всё равно. Это всё. Это, по-твоему, — да? Или нет? «Не знаю. Нет. Да». Они вошли, между тем, через ворота во внутренний дворик дома, где Вэнь Цин поселили здесь, в Облачных Глубинах. Похожий на тот, который они с братом занимали давным-давно, в прошлой словно бы жизни, — и совсем другой. — Какое-то время я был уверен, что это… трюк. Ему подходило. Путь отступления. Ложная прилюдная гибель. Даже когда нашел Чэньцин — тела-то всё равно не было. Вэнь Цин открыла дверь и подождала, пока он войдет за ней следом. Щелчком пальцев разожгла свечу — с закрытыми ставнями в комнате было темно, а открывать их она пока что не собиралась. — Были там чьи-то кости — почти полный скелет с остатками высохшей кожи, — такие, словно пролежали там уж точно больше года. Потом мы их собрали и всё равно похоронили, хотя и без знака. По дороге из Цишани в Юньмэн. Кто знает, как должны разлагаться тела, так сильно отравленные иньской ци. Там потом ещё полынь разрослась. «Если он сейчас скажет, что ещё и совершал там возлияния…» — Пару раз пролетал мимо, — Цзян Чэн пожал плечами. — Зачищали в Цишани нежить — просто так, для порядка. И тогда Вэнь Цин просто поцеловала его, приподнявшись на цыпочки, пока он не сказал еще что-нибудь. Полынная горечь. Сожаления. И сожаления о сожалениях. Всё это, волочащееся за каждым из них, как слишком длинная и тяжелая накидка, спутывающее руки и ноги всякий раз, когда нужно сделать новый шаг. Но, кажется, всё это и правда не имело особого значения, пока существовали — губы, и руки, горячие даже сквозь одежду, и весь он, со всеми его противоречиями, и торопливые, достойные скорее подростков, движения. Там, у неё в доме, они действовали иначе, дольше и аккуратнее. Здесь — точно помрачение нашло, заторопились так, что даже не сняли одежду: не то что нижнюю, но даже и верхнюю — только раздвинули и распустили завязки в нужных местах, но всё равно всё было… в самый раз. И закончилось это всё — тоже чересчур быстро, но, впрочем, ничуть не менее приятно для обоих. — Больница останется, — пробормотала Вэнь Цин, когда они уже просто лежали бок-о-бок в полумраке, успокоив дыхание, хотя и не найдя ещё в себе сил поправить одежду. — Что? — не понял он сначала. — Ах, да, конечно. — Поклянись, — потребовала Вэнь Цин, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в лицо. — Клянусь. — Цзян Чэн даже руку поднял в клятвенном жесте. — Я уже смирился с тем, что Пристань Лотоса прославят двое сумасшедших, а не я. Только рассмеяться и оставалось.