От зимы до зимы

— Лань Цижэнь, тебе не нужна борода! Она перекатывается по траве, к нему поближе, и неожиданно — не больно, но невежливо — дёргает за упомянутую бороду. — Оставь её в покое, — восклицает он. — Да чем она тебе не угодила, в конце концов! — Тем, что ты за нею прячешься, конечно. Ну А-Жэнь, ну это же всего-навсего борода, я же не покушаюсь на стену правил! Она смотрит на него блестящими глазами, облизываясь, словно хули-цзин. — А правила тебе чем плохи? — А чем они хороши? — Домашние правила — опора праведного человека. Она делает преувеличенно-унылое лицо, сводя брови и приопуская уголки губ, но выглядит это скорей разочарованно-раздраженно, и ещё спустя мгновение это выражение исчезает. — Все дело в вопросах, а не в правилах, — говорит она заговорщически, почти шепотом, а Фэнмянь благоразумно не вмешивается. — Задавай вопросы — получишь ответ. Хороший, плохой, безумный, самому не понравится, но он будет твой, а не чей-то готовый. — Она пожимает плечами. — И борода тебе не нужна. Точно знаю. Наставник Лань вынырнул из непрошеного воспоминания в Зале Орхидей. Ученики послушно писали, и самым громким в этом безупречном порядке, кроме его собственного голоса, был звук, с которым растирают тушь. И он даже не сбился, рассказывая о повадках шуйгуев. Всё шло нормальным, простым чередом, в заведенном годами порядке, и так легко было в эти часы представить времена, когда ещё не начало происходить… всё это. Шуйгуй тогда и попался — а они втроем до нитки вымокли и после потеряли всякий стыд, потому что сушили на себе только исподнее, а верхнее расстелили по траве. Их с Фэнмянем Цансэ почему-то вовсе не стеснялась, а Чанцзэ не было, Чанцзэ и ходил-то с ними на охоту раза два или три — не больше. И уж конечно, было это ещё до того, как с братом случилось то несчастье... Сичэнь пришел на третьем часу от утреннего колокола и неглубоко поклонился еще в дверях: — Приветствую наставника Лань, — сказал он. — Сичэнь просит прощения, что прервал занятие, но у меня есть новость для учителя. В какой-то безумный момент он даже испугался, что Сичэнь объявит эту новость во всеуслышание, во всех подробностях. Ему совсем не хотелось знать, как именно рождались эти дети. Но племянник всё же прошел к самому возвышению и, склонившись, проговорил тихо — так, чтобы слышно было только им двоим: — Я посчитал, что должен сам сообщить вам. Девочки появились на свет час назад. Они здоровы и ничем не отличаются от любых других новорожденных девочек. Должен ли я передать Ванцзи, что вы его навестите? — Не сегодня, — почти не размыкая губ, проговорил он. «Никогда». Сичэнь понимающе кивнул и не стал задерживаться дольше. И ведь когда Лань Цижэнь представлял себе в свое время, как продолжится их род, это были счастливые мысли. И в те спокойные годы, после двух войн, он всё-таки ещё мечтал, как услышит однажды утром, что супруга одного из племянников благополучно разрешилась от бремени — ведь сами они, оба, родились ночью. И даже год назад, подумывая с отчаянием, что ещё не поздно прибегнуть к помощи опытной свахи и всё же связать узами брака уже себя — с какой-нибудь добродетельной девой из хорошего рода, только лишь чтобы не погибла семья, — он и представить себе не мог такого непотребства, как... родить детей. Этих детей. Тем способом, которым они родились. Отпустив учеников, он вернулся к себе, но не помогала и медитация: никак не приходил правильный настрой — все попытки успокоить мысли словно разбивались в мелкие дребезги, а те разлетались, посверкивая каплями росы. Позор для клана Лань — признанных наставников в делах совершенствования, которым цвет заклинателей Поднебесной доверяет с почтением учить своих отпрысков... Подумать только, что сказали бы на это отец и мать Ванцзи, да и Цансэ вряд ли была бы рада... ...Она весело кружится вокруг сброшенного в траву верхнего лилового халата, а полы белого нижнего и лазоревого второго в этом кружении приподнимаются, приоткрывая неуместные, красные, почти свадебные по вышивке сапожки. — А у меня есть внучки, внучки, внучки, — напевает она, прищелкивая пальцами и расправляя в танце рукава, словно ярмарочная плясунья. Красный шнурок с кисточками, вплетенный в прическу, обвивается вокруг шеи над воротом. — Но ведь они по крови даже не твои, — зачем-то возражает Лань Цижэнь. Она поднимает брови и выгибает губы, точно он сказал что-то совсем глупое и неуместное. — Конечно, мои, — говорит она. — Ведь их родил мой сын. — А следом вскидывает голову и хохочет в открытое небо: — Какая прекрасная шутка! — И, переводя на него взгляд, в противовес играющей на губах улыбке, строгий и даже почти печальный: — Но я не понимаю, почему ты придираешься. Ведь тебе-то они точно родные, А-Жэнь. И если тебе до сих пор не надоело донимать Небо, Землю и Предков вопросом, чем твоя семья так перед ними провинилась, то вот тебе ответ — держи крепко и не потеряй: ничем. — Но почему тогда? — Заветные желания заклинателей — странная и страшная вещь, А-Жэнь. — Она опускается на траву рядом с ним, на колени. — Особенно предсмертные. — И что она пожелала? — Даже сейчас он не может назвать по имени женщину, любовь к которой разрушила жизнь его брата. — Чтобы мы сгинули? Чтобы стали посмешищем перед всем миром? — Чтобы её сыновья решили задачу, которая стоила ей пожизненного заточения, не так, как их отец. — Она сочувственно улыбается. — Хотя, наверное, ей стоило бы пожелать, чтобы им вообще не пришлось этого делать... Он обнаружил себя почти перед Павильоном Горечавки и остановился. Заставил себя развернуться и прогуляться по тропинкам и переходам Облачных глубин ещё раз, пока, наконец, не отыскал Лань Сычжуя и Лань Цзинъи — на тренировочном поле. Поманил рукой, дождался поклона и отчетливо, сражаясь за каждое слово, проговорил: — Ступайте и передайте Лань Ванцзи, что я хочу навестить его... их... завтра утром, через час после утреннего колокола. Передайте — я хочу увидеть детей, если он... они позволят. Выговорил — и почувствовал себя постаревшим, слабым и сдавшимся. Просить разрешения у... этого человека, подумать только. — Может, тебе опять бороду подпалить? Будешь ещё ничего так, — фыркает Цансэ. Он начал забывать её — почему иначе бы её брови и губы сейчас казались ему совсем другими — не такими, как хранила его память все эти годы?.. Казалось, словно он смотрит в лицо младшему племяннику. В лицо женщине с чертами его младшего племянника. И видят Земля, Небо и Предки — сейчас он сомневался: а правда ли ему так нужна борода.