Часть 6.
7 апреля 2020 г., 23:19
— Алексей Федорович говорит, что почты в ближайшее время можно не ждать, — Арбузов выскребает ножом остатки тушенки из банки. — Разладилось у них там все совсем с логистикой.
— А ты каких-то принципиально новых вестей ждешь? — Каховский скрежещет ложкой по дну миски. — Что там у них может быть нового на гражданке? Бултыхаются, как и мы, в густом однородном будничном киселе с редкими комочками.
— Я уже и не помню, как она выглядит, эта гражданка, — Арбузов задумчиво хмурится.
— Да мало кто помнит, — ворчит Каховский.
— И правда, — Арбузов не слушает и озадаченно трясет головой. — Как будто в тумане все. Вроде и была какая-то мирная жизнь, а вроде и…
— Зато я помню, что там было хорошо, — решительно заявляет Оболенский. — А больше и помнить нечего.
Пестель зачерпывает половником из общего котла, со стуком ставит свою миску с кашей на стол и втискивается на лавку между Юшневским и Бестужевым.
— Можно сходить и посмотреть, если кому-то интересно, — бросает он в пространство.
— На что посмотреть? — мямлит с набитым ртом Арбузов.
— На жизнь на гражданке, — Пестель невозмутимо берется за ложку.
— В самоволку, что ли? — сводит брови Оболенский.
— Вроде того, только в коллективную.
— Паша опять за свое, — говорит Трубецкой негромко и смотрит скептически. — Мне ведь не нужно тебе объяснять, что я обязан докладывать о подобных разговорах вышестоящим командирам?
— Это мне, конечно же, объяснять не нужно, — Паша откровенно ерничает, но в серые глаза напротив глядит холодно. — Но я слишком хорошего мнения о своем боевом товарище, чтобы заподозрить в нем крысиные замашки.
Благодушная ухмылка исчезает с лица Трубецкого, словно ее и не было.
— Это вы о чем? — тянет Каховский, напряженно глядя на обоих.
— Да так, о сущей ерунде, — сидящий по правую руку от Трубецкого Рылеев с преувеличенным вниманием вертит в руках кусок хлеба и не глядит на Пестеля. — Всего лишь о новом и очень оригинальном Пашином плане, заключающемся в аресте дивизионного начальства, оставлении позиций и самовольном выдвижении на столицу.
— А вот отсюда можно поподробнее, — Оболенский кладет ложку на стол.
— Изволь, — Паша небрежным движением отодвигает едва начатую кашу. — Если тебе, как и мне, осточертело сидеть в этой грязи и беспросветности и ждать, когда сильные мира сего соизволят принять хоть какое-то внятное решение, то могу предложить следующее…
— Ничего путного ты предложить не можешь, — перебивает Трубецкой, поджимая губы. — Даже если принять гипотетическую возможность смены командования, нужна длительная и тщательная подготовка. Разработка плана, требований, тактики и стратегии. Путей отступления, в конце концов.
— Какой стратегии? — Пестель закатывает глаза. — У нас по-твоему гигантский выбор стратегических вариантов?
— Распределение ролей и определение авторитетов, наконец, — не сбиваясь заканчивает Трубецкой.
— Ах вот оно что, — Пестель глубокомысленно кивает и продолжает с иезуитской лаской в голосе. — Ну, ты ведь, Сереж, уже все авторитеты распределил и расставил, не так ли?
— Твоей проницательности можно только позавидовать, — щерится Рылеев.
Стылый осенний воздух над обеденным столом звенит от напряжения, как натянутая струна.
— Минуточку, — влезает Каховский. — Нельзя ли пояснить для широкой общественности. Потому что узкая общественность, судя по всему, уже давненько, если не все, то многое обсудила. Мы что, замышляем переворот?
— Можешь не участвовать, если трусишь, — бросает Рылеев.
— Что значит… — вскидывается возмущенный Каховский.
— Я присоединяюсь к требованию пояснить, — неестественно спокойно произносит Оболенский. — Вы завели общий разговор о вещах, которые тянут на расстрел по приговору военного трибунала для каждого из присутствующих.
— Пояснять здесь нечего. Руководство государства не способно ни выиграть, ни остановить эту войну. Не способно, или просто-напросто этого не желает. Не справляющееся со своими функциями руководство следует заменять на более решительное и компетентное.
Бестужев-Рюмин говорит негромко и веско, не тушуясь выдерживает устремленные на него ошарашенные взгляды.
— Лучше и не скажешь, — Пестель не без гордости хмыкает.
— Это ты его… — начинает было Муравьев, возмущенно воззрившись на Пестеля.
— Паша, одумайся, — Трубецкой проникновенно глядит Пестелю в глаза. — Ты же сам понимаешь, чем может закончиться плохо запланированное выступление такого рода. Если и относиться серьезно к подобной идее, то нужно ждать подходящего момента и готовиться. Консолидировать силы, попытаться найти поддержку в других кадровых частях. Расчитывать мы можем только на профессиональную обученную армию.
— Я понял, — Оболенский говорит в полголоса, наклоняясь к Каховскому. — Объяснения в грандиозных планах не заложены, а мы тут исключительно для мебели.
Каховский лишь мрачно переводит взгляд с Трубецкого на Пестеля и обратно.
— Если попытаемся привлечь ополчение или просто гражданских, — не обращая на ремарку ни малейшего внимания продолжает Трубецкой. — Будет бессмысленная кровавая баня. Хотя, боюсь, она и так будет. Ты же сам все понимаешь. Уж у нас-то с тобой есть достаточный боевой опыт.
— Есть, — прищуривается Пестель. — А у тебя еще и политический опыт в избытке. Политиканский, я бы даже сказал.
Трубецкой закрывает глаза и устало трет переносицу.
— Паш, ты невыносим.
— Я, конечно, прошу прощения, что вмешиваюсь в ваши глубокие стратегические споры, — Муравьев-Апостол наклоняет голову. — Но никто из здесь присутствующих не думал никогда, что подобного масштаба проблемы можно разрешить и без крови и государственных переворотов?
— Прощаю, — великодушно ответствует Пестель. — И отвечаю на твой вопрос. Да, есть один человек из здесь присутствующих, который думает именно так. И этот человек ты. Наивный псевдогуманистичный дурень, как он есть.
Муравьев вздергивает подбородок и открывает было рот, чтобы ответить, но не успевает.
— Тут вам что, обед в благородном пансионе, что ли? — Орлов вваливается на кухню и обводит стол тяжелым взглядом. — Проглотили свою порцию и по местам, мать вашу. Трубецкой, ты тут командир или мать-настоятельница?
Кухня пустеет в мгновение ока.
