Круги на воде

      Из всех звуков вокруг остался только тонкий, ровный и нестерпимый писк в ушах. Мины? Нет, мины так не свистят. Так звучит мир после окончания массированного обстрела. Влажная земля повсюду: набилась в рот и ноздри, не дает открыть глаза. И не вздохнуть. Что-то давит сверху, лишая такого нужного сейчас воздуха. Паша упирается ладонями в землю и с усилием переворачивается на бок. Что-то тяжелое соскальзывает со спины. Или…       — Леша! — Паша хрипит почти беззвучно, барахтаясь в склизкой черно-бурой жиже, пытаясь сесть, и одновременно ощупывая трясущимися руками лежащего на боку в неестественной позе Юшневского.       Грудь, залитая черным и липким, неровно и едва ощутимо поднимается под ладонями, и Пашу окатывает горячей волной облегчения.       — Сейчас, погоди, — бормочет он, не слыша себя, лихорадочно тянет из кармана шинели перевязочный пакет и вцепляется в него зубами, разрывая упаковку.       — Леша! — голос тонет в ватной тишине и густой взвеси из пыли и дыма.       Он не успел, — лихорадочно думает Бенкендорф. — Он не подполз достаточно близко.       — Там! — Бестужев дергает его за рукав и бросается вперед в белесую тьму.       Бенкендорф не сразу соотносит странные, почти нечеловеческие звуки с корчащейся в дыму на земле фигурой. Упавший на колени перед лежащим Бестужев поднимает на него мертвенно-бледное лицо.       — У него… — слова застревают в горле.       — Блядь, — сипит Бенкендорф, приглядевшись, и рявкает. — Держи его крепко!       Бестужев обхватывает Ипполита под ребрами, прижимая спиной к себе и удерживая скребущую по земле правую руку. На залитый черным обрывок рукава там, где должна была бы быть левая, он старается не смотреть. Бенкендорф в мгновение затвердевшими пальцами растегивает и сдергивает с мальчишки ремень и рывком затягивает чуть ниже плеча. Ипполит бьется затылком о плечо Бестужева, кричит надрывно и, хвала богам, обмякает в крепко сжатых руках, теряя сознание.       Орлова находит Муравьев. Когда Александр Христофорович, в залитой чужой кровью шинели, опускается на подогнувшихся ногах на землю рядом с Лёшей, Сергей уже успевает извести все свои перевязочные пакеты, зажимая зияющую бело-желтым рану в боку.       Небо роняет первые крупные капли.       — Осторожнее! — Каховский принимает Орлова снизу, помогая спустить в окоп, и смотрит виновато. — В общем блиндаже уже некуда.       — Давай в связной, — Бенкендорф спрыгивает с бруствера и перехватывает на плечо виснущего на Каховском Орлова. — Кто еще? Пестель где? С дальней точки вернулся кто-нибудь?       — Нет, никто не вернулся, — Каховский проводит грязным рукавом по лицу и отводит взгляд. — Там Юшневский… Пестель живой, осколками слегка посекло. Леша его… собой закрыл. А у Жени рука перебита.       Каховский с видимым усилием унимает крупную дрожь и шумно сглатывает.       — Иди в дальние окопы, проверь солдат, — Бенкендорф кивает Муравьеву, придерживая его свободной рукой за локоть и не давая войти в блиндаж. — Посчитай раненых, посмотри, что можно сделать. Пусть сидят и не высовываются. Это, скорее всего, просто короткая передышка. Здесь Каховский с Бестужевым и без тебя помогут. И Юшневскому, и… остальным.       Сергей непонимающе хмурится.       — Бегом, — рычит Бенкендорф и Муравьев срывается с места.       — Доложишь мне, когда вернется, — тихо приказывает Бенкендорф кивнувшему Каховскому.       — Куда ты полез? Ну куда ты полез? Кто тебя просил? — Бенкендорф прижимает кольцами бинтов неспешно набухающую кровью тампонаду. — Твою мать!       Обмякший на деревянном настиле Леша смотрит на него сквозь морфиновую пелену широко раскрытыми глазами.       — Александр Христофорович, — Бестужев мнется у порога, сжимая в ладони две ампулы. — Я вот принес. Вам понадобится.       — Спасибо. Что там? Муравьев не вернулся?       — Еще нет. Ипполит без сознания пока, он крови много потерял. У Леши кажется легкое пробито. Он дышит с трудом и кровью все время кашляет. Паша с ним.       — Хорошо.       — Александр Христофорович, — начинает Бестужев несмело. — А что теперь будет?       — Иди в блиндаж, — Бенкендорф придает голосу твердости. — Всем, кто цел и легко ранен, нужно успокоиться и отдохнуть. Тяжело раненным по возможности максимально облегчить состояние. Вернется Муравьев, будем вызволять оставшихся на дальней точке и отходить.       — Куда? — удивленно спрашивает Бестужев.       — К шестой. А дальше по обстоятельствам. Иди.       Ладонь на запястье едва сжимается, эхом былого крепкого рукопожатия. Губы Орлова шевелятся, не издавая ни звука.       — Молчи, тебе нельзя говорить, — Бенкендорф наклоняется ниже.       — Днев-ник, — на пределе слышимости хрипит Орлов и медленно моргает, стараясь сфокусировать взгляд.       Бенкендорф нервно дергает уголком губ и то ли усмехается, то ли всхлипывает.       — Это то, что тебя прямо сейчас больше всего интересует? — он невесомо проводит пальцами по жесткой щетине на иссиня-бледной щеке, Потом сжимает руки на коленях и опускает глаза. — Ну что ж, изволь. Ты все равно не поверишь, решишь, что я двинулся совсем на почве окружающей действительности. Но разницы теперь уже никакой.       То был самый мерзкий год. Гребанные поляки! Потом пришла холера. От кого я ее подхватил, не знаю. Но выжить уже не надеялся. Молился только, чтобы Николая Палыча и семью миновало. А он, рыцарь хренов, еще и навещать меня рвался.       В ту ночь, когда она пришла, было совсем худо. Я сквозь жар только платье белоснежное разглядел сначала. Удивился, кого это из дам Арендт разрешил впустить.       Понял, что неладно что-то, когда она присела на край постели. Я красавиц много повидал, но такого лица не встречал никогда. Доу от восторга удавился бы. Только вот глянула она на меня, а в глазах… Словно холодом, мукой и всеми моровыми поветриями земли обдала. Не бывает у людей такого взгляда. Потому что не хватит одной человеческой жизни, чтобы все, запечатленное в нем, пережить.       Рука у нее была мягкая и теплая, но сжала мою, как в клещах. Я и пошевелиться не мог, только смотрел, не отрываясь.       Она сказала, что ей нужен Наблюдатель. Столько дел, столько дел. Здесь-то с ног сбивается, чтобы еще и там за всем самой следить. Вздохнула грустно, пожаловалась, что так ей надоели эти нытики. Наворотят такого, что даже у нее волосы дыбом встают, а потом рыдают, руки заламывают, да еще об одном шансе молят. И уши бы закрыть, да не слушать, но так и важное пропустить недолго. Надоели, хуже горькой редьки. И ведь все, как один, и сильные мира сего, и кто пониже, да пожиже. Ну с мелочью-то всякой все понятно, что с них возьмешь. Но коли тебе безраздельная власть над целой страной досталась, что ты мозг занятым людям выносишь, да про какие-то шансы талдычишь?!       Однако ж, интересно… А вдруг и правда путное что-нибудь выйдет, если дать этот шанс. Ну, положим, одного им, остолопам, все равно мало будет. Вот и решила она попробовать. Из чистого научного любопытства, так сказать.       А тебе такое важное дело доверяю, говорит, потому что приглядывалась к работе к твоей. И с кроликами моими подопытными, и до них, и после. Не Наблюдатель, говорит, а мечта. Выдала тетрадь, велела записи вести аккуратно.       Потом посмотрела на меня так задумчиво, губки свои коралловые поджала, и предложила, чтобы веселее работалось, выбрать себе награду. Взять с собой то, без чего я жизни своей не представляю.       Я попытался было рот раскрыть, но она глянула только из-под ресниц, и расхотелось мне разговаривать. Положила руку мне на лоб и глаза закрыла. Сама, говорит, увижу. Потом открыла глаза и улыбнулась. Зубы белые, словно жемчуг, и острые, как гвозди.       Ну, пусть будет так, говорит. Одно имей в виду. Помнить они ничего не будут. Каждый раз, как в новую жизнь. И ты, ради чистоты эксперимента, никому ничего рассказывать не посмеешь. А коли посмеешь, не видать тебе его больше никогда. И расхохоталась. А он то сам, спрашивает, обрадовался бы, если бы узнал, что ты его в чужой ад за собой тащишь?       Встала с постели, пошла к двери бесшумно, словно поплыла над полом. А в дверях обернулась. И пусть, говорит, не жалуются людишки потом, что не знаю я сослагательного наклонения. И вышла, словно и не было ее.       Я глаза закрыл, решил, что в жару привидилось. Если доживу до утра, то и не вспомню.       А проснулся утром не в своей кровати, не в своей одежде, и не в своей, сука, жизни. Сжимая в руке эту проклятую тетрадь.       И восемь раз с тех пор. Как в каком-то сумасшедшем калейдоскопе. Восемь разных мест, восемь разных времен, восемь разных ролей. Восемь кровавых окончаний в день четырнадцатого декабря. Ты и сам все это видел, вместе со мной. Только не помнишь ничего. Ну, а в девятый раз…       Бенкендорф поднимает глаза.       Нет больше боли и наркотической пелены. Синие глаза смотрят неподвижно и безмятежно на все сразу и ни на что в отдельности.       — Леша, — жалобно скулит Александр Христофорович, кладет руки на застывшую грудную клетку и слегка встряхивает. Ничего не меняется.       Он кладет дрожащую ладонь на еще теплое лицо и опускает чужие веки.       Шелест закрывающего вход брезента проходит по краю сознания.       — Мне жаль, Саша, — Милорадович прислоняется плечом к бревенчатой стене у входа. — Мне правда жаль.       Бенкендорф молчит, не в силах убрать руку.       — Мальчишка умер, там, в общем блиндаже, — Милорадович продолжает тихо. — Младший Муравьев.       — Я думал, тебя тоже миной разорвало, — медленно и равнодушно замечает Бенкендорф.       — Что мне мины, — Михаил Андреевич печально вздыхает. — Я ведь давно мертв, Саша.       — Ч-что? — Бенкендорф непонимающе хмурится и переводит взгляд на Милорадовича.       — Разве ты не помнишь? Декабрь, окровавленный снег, Конногвардейские казармы… Ты ведь там меня видел в последний раз. В настоящий последний раз.       — Ты? Ты это помнишь? — Бенкендорф вскакивает на ноги.       — Я все помню, Саша.