with your fingertips

— Тарн, нет!.. Тарн, стой. Прошу тебя… — Нет, не проси… Мне не остановиться.       Он уже не целует, он жадно пьет твоими губы своими — терпкими, горячо-влажными; кончиком языка размыкает последнюю преграду и эти жалкие мольбы едва различимы: — Тарн, мне сказать тебе нужно… Это важно… Тарн, послушай, я… — Тише, — растворяет твои последние звуки в глубине своего хриплого шёпота. — После. После расскажешь… — Не надо, Тарн, правда, не надо. — Нет, позволь, — его ладони уже скользят по спине под твоей футболкой. — Надоело сдерживать себя… Сегодня ты мой.       И тебе плевать. Забылось все разом: и этот ничтожный спор, и твоя глупая ненависть. Поглубже прячешь обугленный с детства кусочек души. Сейчас здесь агония и огонь — только горячность рук его и твой задыханный голос: — Нет, — прижимаешься лбом к его. — Это ты — мой.       А после… После ты все расскажешь. Тарн простит. Всегда все прощает.       Разве мог ты грезить в самых бесстыдных снах, после которых ещё долго краснел по утрам, что вот так, отдавая ему каждый вдох свой и выдох, позволишь лишить себя остатков — одежды и разума.       Тарн не торопится. Мягко целует, бережно опуская тебя на свою постель и нависая сверху — и смотрит так, будто меж вами прошита навеки прочная нить — не разорвать. Ты смеёшься, целуешь нежные ямочки на щеках, гладишь ладонями крепкие плечи; прячешь собственный смех и страх в его неподкупной улыбке.       Губы крадутся вдоль выгнутой аркой груди; на рефлексах расслабишь бедра, впуская его в их глубину. Чувствуешь, как язык пылающим бархатным лепестком прижмется к самому краю плоти. Начнет ласкать все настойчивее, даря упоение и восторг.       И зачем ты так долго твердил себе, что любить вот так — это грязь и грех.       Гибкими пальцами осторожно раскроет тебя; не давая опомниться, где-то из ящика справа выудит полупрозрачный тюбик и, ловко размазав содержимое между кончиков пальцев, прильнет одним к твоему естеству. — Тарн… — Я осторожно, — целует бьющийся пульсом пах, — потерпи немного.       А потом тебя накрывает болевой волной; запрокинув к изголовью постели затылок, ты не видишь, но чувствуешь — он внутри. Твой.       Ваши наспех переплетённые у изголовья пальцы, его беспорядочно льнущие к твоему лицу губы, твои без устали гладящие ему спину, давно взмокшие от жара ладони. Больно. Да.       Но и вдвое не так убийственно, как чувствовать, что вся эта боль и вся эта нега достаются кому-то другому. Что под сладкой тяжестью его тела кто-то иной услышит: — … люблю.       Ты тихонечко вздрогнешь и засмеёшься: наперекор жгучей, распирающей изнутри боли, знаешь: счастлив.       Все закончится. Понемногу затихнет, да и вовсе сойдёт на нет трепет первого, разделенного на двоих.       Воздуха в комнате все ещё слишком мало. Тарн не спешит покидать тебя. Отдышавшись, бережно примется убирать со лба влажные пряди, отчего-то по-детски мило улыбаясь каждой.       И все, что хотелось забыть, вдруг пробьется прозрачными каплями по щекам. — Что такое?.. Я больно сделал, да?       Как тебе выдержать этот блакитный взгляд. Как найти в себе силы признаться? — Нет… В смысле, прошло уже все. Знаешь, мне хорошо было… Даже не думал, что так бывает. — Тайп, — вновь мягко целует в губы, а затем поочередно прикоснется губами к запястьям. — Давай-ка начистоту, что не так? — Я… — пасуешь перед собственным малодушием, — я не хочу… я боюсь даже думать, что ты вот так же с другими будешь… не хочу лежать здесь в темноте, в одиночестве, зная, что ты сейчас где-то другого… так же. — По-прежнему думаешь, что я трахаю все, что шевелится? — Нет, — выдыхаешь с поддельной улыбкой, — но… — Но не веришь мне. — Верю я!.. Я делить тебя не хочу ни с кем другим! — А я с тобой с одним неделим. Этого тебе знать достаточно? — А если я… Если я снова… снова буду вести себя, как дерьмо… передумаешь? Уже, уже, уже— льется бегущей строкой по натянутым струнам твоей души.       Перекатится на спину, увлекая тебя на свою все ещё горячую грудь: — Ты же знаешь ответ.       Завтра. Завтра ты позвонишь Но и обьявишь капитуляцию. А сегодня уснёшь, убаюканный его пальцами, запутавшимися в твоих волосах, вместе с дыханием, да мирным биением его сердца под твоей лоснящейся от влаги щекой.       Уснёшь и не будешь знать, что твой телефон предательски зазвучит вибрацией чуть позже полуночи, а Тарн, увидевший, кто звонит, скользнет по экрану большим пальцем вправо, чтобы услышать глупую трель твоего друга: — Ну как, Тайп? Ты уже развел его на секс и любовь? Мне откладывать деньги тебе на обеды?