Ты не моя судьба

      Завтрак прошёл в тишине. Буквально все за столом чувствовали это давящую атмосферу от их капитана, который, глядя в тарелку остывающего супа, сжимал в руке ложку. Из-за кого такая атмосфера и между кем понять было довольно просто, если взглянуть в другую часть стола, где с совершенно таким же видом сидел их немецкий компаньон, ковыряясь в тарелке. Первой не выдержала медсестра, прикрыв глаза с нервно дёргающейся бровью. — Капитан, простите, но что-то случилось, пока мы спали? Союз отрешённо пожал плечами. — Ничего. Вслед за ним вздрогнул Рейх, обхватив ложку плотнее. — Да, ничего. — Тогда, — она сдержанно улыбнулась. — Давайте продолжим есть, пожалуйста. Им пришлось, чтобы обоим не выйти изо стола, привлекая к себе ещё больше внимания. Да и оба были голодны, несмотря на то, что произошло ночью. Обоих это тревожило, но, в отличие от отрешённого Союза, на немце всё было, как на ладони. Точнее, только его эмоции. А что между ними произошло — можно было только гадать и допускать совершенно абсурдные мысли, чем и занялись солдаты, когда завтрак подошёл к концу и от тех двух не осталось и следа. Как пистолетом шуганные.

***

      Русский направился к местной речке, сказав, что просто хочет ополоснуться. Останавливать его никто не стал, тем более, что вода уже более-менее была тёплой, да и территорию постоянно осматривали. В общем, пустили в свободное плавание. Всё же, позаботиться о себе капитан мог лучше, чем любой в их отряде, или в принципе в этом селении. На Рейха же мало кто обращал внимание, потому что буквально у всех была уже одна выведенная мысль: «Если рядом Союз, то рядом с ним Рейх». Волноваться не о чем. Так оно и было. Хотя и с небольшими поправками. Немец оказался у той реки раньше, чем пришёл Союз, который ещё некоторое время после завтрака собирал вещи. На секунду он подумал, что немец подслушал и специально опередил его. Ну не могут они хотеть идти в одни и те же места. — Я не собираюсь терпеть тебя здесь, — чётко произнёс коммунист, повесив полотенце на близ висящую ветку. — Мне нужно ополоснуться. — Придётся, — немец взглянул на него спокойнее, чем полчаса ранее. — И я знаю, зачем ты здесь. Значит, подслушал. — Хочешь мне что-то сказать? — решив, что просто будет игнорировать его присутствие рядом, он принялся снимать с себя форму. При этом чуть ли не чувствуя на себе взгляд. — Да. — Так скажи. И сразу после этого уходи, — повернувшись к нацисту спиной, с плеч опустилась рубашка. Не то что бы он стеснялся его присутствия. Всё же, оба мужчины. Это ведь должно делать его более лояльным, так? — Нет, потому что это придётся обсудить, — он же устраивается на траве поудобнее, спиной облокотившись о дерево, на ветви которого свисало полотно. Удобно. — Я хотел обсудить то, что было несколько часов назад. Да почему это тебя так ебёт-то… — А что было несколько часов назад? — СССР не умел строить из себя дурачка, но хотя бы для собственного приличия. — Давай, расскажи всё, как было с начала. — Я пришёл, чтобы поиздеваться над тобой, — глаза следили за собеседником, который, опустившись на колени у ручья реки, набрал в ладони воды. Такое непривычное зрелище для того, кто привык к ванным в доме, а не на природе. — Потом мы танцевали. И разговорились. А потом произошло то, что я не могу описать ни русскими, ни немецкими словами. На последних словах Союз плеснул водой себе в лицо. Вода весной настолько прозрачная, что даже не верится, поэтому и о том, что может подцепить микробов в глаз даже не думал. А также вода холодная, что, к сожалению, мыслей совершенно не освежало. — Я просто поддался моменту, — став умывать шею от грязи, вид он старался делать максимально невозмутимый. — Какому? Какая для тебя была атмосфера тогда? — у Рейха же лицо сосредоточенное. Напрягало, что лица не видно, но он надеялся, что голос русского выдаст. Если Союз обернулся бы, то увидел бы, как нацист слегка наклонился к нему, всё ещё внимательно смотря. Можно было бы легко понять, что тот напряжён, хотя бы по голосу и интонации. — Чёрт, Рейх. Это что, так важно что ли? — голос стал тише. — Просто забудь… — Я не могу спокойно мыслить и уж тем более забыть. А знаешь, почему? — тот огрызался. — Потому что меня целует тот, от кого ожидаешь в последнюю очередь. Союз всё же развернулся, нервно дёрнув плечами. Щеки немного горели румянцем, хотя на душе было больше холодно и склизко. — Если тебе так противно это — забудь, будь добр. Нацист немного помолчал, взгляд у него чуть смягчился, когда коммунист был ещё более напряжённей, чем тот же немец минутой ранее. — Ты припоминаешь старые деньки?.. — Старые? — вырвалось машинально. Тихо и с лёгкой усмешкой. Брови Рейха приподнялись. Искренне. — А они не такие для тебя? «Нет, потому что я, в отличие от других, дорожу людьми вокруг себя. В особенности нашими общими с ними воспоминаниями и, козлина, несмотря на то, что мы были знакомы не всю жизнь, след в моих воспоминаниях ты оставил самый яркий, чтобы то, что было пару лет назад, для меня стало старым». Это хотел сказать Союз. Это прочёл в его глазах немец. В глазах с почти звериной жёлтой радужкой, которой не видал ни у кого прежде. Подстать его флагу. Да, близкими друзьями они так и не стали, но они и не ссорились тогда. На собраниях стран всегда садились рядом, угощали друг друга выпивкой и были друг для друга единственными, с кем могли проронить хоть слово о своём детстве. Они часто говорили и после тех собраний, а немец, в скором времени осмелев, приглашал его попутешествовать по городу, чтобы, мол, лучше узнать здешние края. Чувством юмора, на удивление, были схожи и могли посмеяться с шуток обоих, в то время как остальные страны могли, разве что, выдавить лёгкую улыбку. Сам Союз особой инициативы не проявлял, но и не отталкивал от себя ещё совсем юного Рейха. Если честно, немец думал, что его заинтересованность односторонняя. Неизвестно, какой характер она имела даже для самого Третьего, но он был точно уверен, что СССР говорит с ним только потому, что тот был слишком настойчив и вынуждал его выражать собственное мнение во время разговоров. Такие лёгкие манипуляции были его в стиле, хотя на русского подействовали далеко не сразу. Он думал, что для него эти совместные дни и короткие переписки не были чем-то значимым. Примерно так же думал о том, что предательство и «нож в спину» со стороны нациста не будет таким неожиданным, как могло показаться. Думал, коммунист сразу возненавидит его и будет действовать увереннее. Что за это время можно было легко поменять своё отношение. Не знал о том, что, как только Союзу преподнесли неожиданную новость, тот закрылся в собственном кабинете, громко хлопнув дверью и не выходил в течении получаса, при этом никак не шумя. Никто до сих пор не знает, что он делал там. Он вышел совершенно вымотанным, будто не выходил несколько дней подряд, как было ещё в начале его и страны пути. Не знал и о том, что Рейх был для него единственным, кто проявлял к нему подобный интерес и с кем Союз мог действительно говорить. Не знал, что в жизни русского таких людей ещё не было и что тот, в силу своей закрытости, не привык выражать привязанность словами, да и действиями особо не получалось. А ведь Рейх отлично втёрся в доверие, оставил после себя отпечатки одними лишь словами и поглаживаниями по плечу в нужные моменты. Кто ж знал, что Союз привяжется, как щенок, к которому проявили немного дружелюбия?.. Он и сам до того дня не знал, что может испытывать подобное. Что в одно мгновение может испытать гнев и ненависть, неожиданно изменившихся в сожаление и откровенное отчаяние от незнания того, что делать и думать. Совершенно не представлял, что в течение года, одновременно с тем, чтобы помогать стране, будет пытаться убедить себя, что все те моменты в его и Рейха жизни были надуманными и ненастоящими, что они были лишь игрой и никогда бы не привели к чему-то стоящему. Что тому сейчас совершенно всё равно на жизнь СССР. И только начал убеждаться, как эта козлина оказалась перед ним на коленях, чтобы снова начать свою песнь и порушить все барьеры в голове коммуниста, заставляя его видеть в Рейхе не врага, а кого-то давнего и, как он пытался себя убедить, ненастоящего. — Но я ведь… — Рейх неожиданно опустил глаза вниз, будто бы прочёл всё это в одном лишь взгляде собеседника. — Я ведь всё равно больше не тот, кого ты знал. Раз уж они начали, то, как думается русскому, стоит закончить. — А ты им был? Мне… мне интересно, был ли ты со мной искренен, — он вздохнул. — Говори правду и не старайся мне подсластить. Хотя бы сейчас. — Не «хотя бы», — почти перебил. — Могу заверить, что моё нападение на тебя никак не связано с тем временем, когда мы только начали общаться. Мужчина подозрительно прищурился, почувствовав облегчение и одновременно с этим укол в районе груди. — …Ты выделил только тот период? — В последние годы, когда у власти оказался… — немец старательно сверлил глазами траву под собой. — Когда у власти оказался он и мы начали активно обмениваться всем, чем только можно, уже тогда задумывалось… — и резко дёрнул плечом. — Ты должен был заметить изменения в моём поведении, чёрт возьми! Глаза Союза расширились. — Ах ты змеюка, ещё и пытаешься меня виноватым выставить сейчас? — поднявшись с колен, тот сделал шаг в его сторону. — Нет! — и вжался в кору дерева за собой, наблюдая, как его постепенно настигает чужая тень. — Я не пытаюсь обвинить, просто ты, зная меня лучше, чем кто-либо ещё, мог бы обратить внимание! Я думал, для тебя это не было такой неожиданностью… Русский стоял прямо перед ним, но долго смотреть на чужое лицо снизу нацист не смог, теперь разглядывая чужие берцы. Его ведь можно легко ударить за такое прямо сейчас, дёрни СССР коленом. Вместо этого ударили словами. — Я не уверен, что вообще когда-либо знал тебя, — послышался тяжёлый вздох, прежде чем Союз стал опускаться перед ним. — Понял это не так давно, раздумывая над причиной твоего нападения. Не смей прикрываться твоим правителем, я видел, как фанатично ты смотрел на него и пересказывал мне речи. Такой воодушевлённый. Никогда не видел тебя таким. — Он действительно хороший диктатор, — на губах появилась нервная улыбка. — Ты не представляешь, каково это, когда находится тот, кто достаёт тебя из апатии и говорит всё то, о чём ты задумываешься в глубине души. Не так часто, но достаточно, чтобы увидеть в нём себя, своей историей в целом ничем не отличающегося от любого другого жителя. Он не смотрел на него осуждающе сейчас, хотя и то склизкое чувство всё ещё присутствовало, но это просто от мысли о Гитлере. Он знает, о чём говорит Рейх. Потому что точно так же, двадцать лет назад, когда ещё не был уверен в себе и хотел изменить хоть что-то, услышал воодушевляющие речи ещё не правителя. Такого робкого, но пытающегося быть стойким Ленина. Казалось, Союз стал «жить» тогда же, когда этот человек захотел что-то изменить. — Однако ты здесь, — голос смягчился. — Со мной, а не под его орлиным крылом, Рейх. — Да. Потому что перестал быть под его влиянием и… просто увидел то, что творится вокруг, а не читал всё по бумагам в бункере, — вышло совсем тихо. — Его речи были такими опьяняющими, что я не заметил, как стал… А после и вовсе замолчал. — Рейх? — Как говорят русские, не заметил, как и у самого крыша поехала, — невесело усмехнувшись, нацист взглянул на коммуниста, глядя не так, как всё это время. Как-то… тускло. — Я отвратителен. Спорить с этим СССР не стал. — Снова это чувство… пустоты. Я думал, что ты тот, кто заметит его со временем. Может, просто прошло не так много, но… — под внимательным взглядом немец повёл плечом. — Просто хочу сказать, что мне нехорошо, когда сам лишил себя какой-либо веры в собственное государство, причём из-за того, кто её и вдуплил. И пришёл за помощью к врагу, но не за помощью в делах, а для того, чтобы не подохнуть от его же руки, — последние слова коммунист прочёл по его губам, потому что ушами ничего не уловил. — Или от своей собственной, во всём этом безумии. — Ты думал о самоубийстве? — появилось то самое, совсем забытое чувство беспокойства. Позволять ему проскальзывать в речи было ошибкой, но это он поймёт не сразу. — Я… не совсем. Представлял, что сделаю, если останусь там на ещё некоторое время и лично увижу всё то, о чём прогнозировал в своей голове. И не только в голове, как оказалось. — Но ты не там, верно? Я имею в виду душой, — и нахмурился. Немец знает, к чему он ведёт. У стран, да и у людей, бывает привязанность к какому-либо месту или компании, даже если их там нет. Союз, если позволит себе вслушаться в тот звон на краю его сознания, услышит, как где-то неподалёку кричат его же солдаты. Но за столь короткое время он мастерски игнорирует это, в отличии от Рейха. — Скажи, что стараешься. Третий тихо засмеялся ему в лицо, хотя и в смехе этом от весёлого только название. На деле что-то, что похоже на горечь. — Ты снова начинаешь видеть меня, хотя и делаешь это неосознанно, — посмеявшись, на уголках глаз после скопились слёзы. Непонятно, от смеха или чего-то ещё, чего видеть мужчине не хотелось. — Я так рад, СССР. С этого момента коммунист начинает думать, что тот и правда поехал, потому что перестаёт понимать чужие слова и уж тем более действия. Он стоит на коленях перед ним и внимательно наблюдает, как чужие руки неуверенно обвивают шею так медленно, чтобы Союз прочувствовал и смог оттолкнуть в любой момент. Внутри мужчины же, кажется, что-то рухнуло во второй раз. — Я правда думал, что я для тебя ничто, — и тихо зашептал, пока непонимающий русский сверлил взглядом кору дерева. — Что стал для тебя ничем. Раньше, ещё тогда, мне казалось, что тебе просто всё равно на то, как я открываюсь, ведь ты сам почти не показывал себя. После я даже не сомневался в этом, но ты… ты разрушил всё это, считай, одними лишь глазами. Наверное, я и правда сошёл с ума, но смерть в ту ночь действительно не казалась для меня чем-то серьёзным, а скорее просто, как животный инстинкт. Я всё думал… думал до недавнего времени, что больше не буду ничего испытывать, что мне всё равно, ведь больше нет никого, кто видит меня. Его сердце, казалось, не билось. Щеки, вроде как, горели от румянца, но в душе холод из-за появляющегося после монолога немца осознания. Такого неприятного и отдающего раскопанными костями на заднем дворе. Не стоило соглашаться на тот танец. Стоило просто послать его и сказать, что нацистская псина даже не смеет ставить ему какие-то условия и уж тем более мстить. Не должен был танцевать и напевать мелодию, не должен был проявлять гложущее его зарытые чувства любопытства по судьбе Рейха. И, тем более, давать волю телу и сознанию, когда слова, которые он хотел услышать всеми фибрами души, сорвались с уст врага.