Let me believe

Джон выпал из портала довольно удачно, если правильно рассудить: приземление пришлось ровно на диван, хоть и с расстояния почти потолка. Все тело пронзила боль от неудачного ракурса, но исправить это было никак нельзя, ведь он точно давал себе отчет, что портал мог плавать. Стивен явно держал его слишком долго и без должной концентрации, поэтому явно повезло. Подобное супергеройское кино в повседневной жизни – совершенно не его история, но реальность происходящего неоспорима. Если он поверил в Пхегит, осознать правдивость такого не составляет никакого труда. Ватсон лежал на спине, пока боль не поутихла. Все это время он всматривался в потолок, стараясь практически не дышать, и все думал, о произошедшем. Майкрофт, конечно, предупредил, что последствия вечернего приема будут впечатляющими, но не сказал, насколько сильно они таковыми могут быть. С одной стороны, получился просто незабываемый вечер. С другой же – лучше бы подобных сюрпризов никогда не было. Внизу послышались поочередно стук в дверь, а затем быстрые шаги к ней: к миссис Хадсон приехала повидаться давняя подруга, с которой до этого времени происходила только затяжная болтовня по телефону. Живые встречи случались крайне редко, поэтому был шанс, что они будут слишком заняты разговорами, чтобы обращать внимание, кто вернулся, а кто исчез. Шум в квартире наверху не был чем-то необычным, поэтому о нем мало задумывались вообще, а уж бесконечно воспринимать подобное всерьез... Дело было проигрышное с самого начала. Слепое упование на случай казалось ребяческим, но вполне обнадеживающим. Голоса скрылись в глубине дома, и Ватсон облегченно выдохнул, ощутив еще не до конца сошедшую с тела боль. Да, безусловно приземление не было совсем уж мягким, но явно продуманным, а значит скоро все пройдет. Джон прикрыл глаза и задержал дыхание, прислушиваясь к телу. Миссис Хадсон вошла совсем тихо и присела на подлокотник. Ее уверенность, что в квартире был Стивен, пошатнулась в тот самый момент, когда что-то грохнуло на втором этаже. Лицезрение Ватсона было самым удивительным, ведь она не слышала, как открывалась входная дверь. Однако же спрашивать об этом она не стала: мало ли и без того секретов у этих двоих. Вместо этого миссис Хадсон сбила ногой куда-то в глубину комнаты пистолет, лежащий прямо у дивана, и ободряюще положила руку на голову Ватсона. Джон чуть дернулся, но она легонько шикнула на него, чтобы тот лежал смирно. – Как прошла вечеринка? – тихонько спросила она, чтобы развеять гнетущую тишину. – Ужасно, – не стал он скрытничать. – Надо было настоять и никуда не ходить. – А где Стивен? – Еще не вернулся. В этот момент в голове прозвучал вопрос, который он уже задавал себе, но в совершенно иных контекстах: а вернется ли он вообще? В этот раз обстановка была по-настоящему раскаленной до предела. Он не мог судить о других, ведь видел только то, как все начиналось. Финал был тревожен и непонятен. Конечно, думать о трагическом исходе не хотелось, но его очевидность была просто ошеломляющей. Победителей никогда не бывает двое; особенно для нынешнего момента это самый настоящий нонсенс, бред сумасшедшего в жестокой горячке. Самым страшным было то, что угадать, кто останется в живых, невозможно. Теперь только слепо надеяться. Рассказать миссис Хадсон нельзя: с ее бурной молодостью такая история свяжется с тяжелыми веществами, какие легко подмешать в бокалы с шампанским. На сегодня таких возможностей еще больше, поэтому говорить об этом вдвойне неудачно. Максимально удержать все в секрете – вот та самая тактика, которой стоит придерживаться. Джон попытался сгладить все углы, оставить как можно меньше вопросов, чтобы непрошенная гостья покинула квартиру. Нужно было остаться один на один с самим собой. Снова. Произносить это вслух не пришлось, что было крайне приятной историей, ведь к такому не найти подходящих слов. Все будет звучать, словно бы он гонит ее, желая поддаться внутреннему самоистязанию, от которого, казалось бы, избавился давным-давно. После смерти Шерлока подобные сцены были нередкими, а потому изучены идеально, до мельчайших подробностей. В такие моменты понимаешь, насколько циклична история. Это ведь касается и эмоций, отчего становится особенно внутренне тяжело. Все возвращается на те же места, а значит печальный исход становится самым правдоподобным. И снова ночь. Снова он стоит около окна и наблюдает за жизнью на улице. Лондон никогда не спит, а в праздничные дни город словно пробуждает всех и каждого, заставляя вечно куда-то идти, что-то делать, громко говорить и смеяться. Все живет вокруг; только в квартире 221В по Бейкер-стрит бесконечная смерть. В камине тлеют бревна, давая умирающий свет комнате. Фонарики не сверкают, поэтому вокруг царит полумрак, еле разрушаемый свечениями праздничного города. Время постепенно тянется к полуночи. Яркая золоченная вспышка озаряет на несколько секунд все помещение, а затем все снова погружается в сумрак. Они молчат; вновь нечего сказать друг другу, будто бы произошел резкий откат назад, в самую первую встречу. – Чего же ты ждешь? – вдруг прозвучал усталый голос Джона. – Задавай вопросы, – произнес в ответ Стивен, – мне так легче. Ватсон вздохнул, заполняя паузу. С чего начать?.. Он не знает. Наверно, и Стрэндж все это время не понимал, как и что сказать, чтобы не получилось скомканного рассказа. Это пришло ему в голову столь внезапно, что Джон так и замер, опустив голову в пол. В мыслях вдруг появилось письмо, но он уверен, что его уже нет. Сожжено, разорвано… Уничтожено любым доступным способом, что только мог появиться при резком потрясении. Ему не стоило уходить, не стоило слушаться, и, возможно, все было бы совершенно иначе. – Что с ней? – издалека начал Джон, заранее зная ответ. – Умерла. Обе они мертвы. – Каково это чувство для тебя? Я бесконечно пытаюсь забыть этот запах… – Они вакууме подпространства; их убил мир вокруг. Ватсон обернулся. Лицо и руки Стивена были в крови, но она была его собственная, словно бы к «Донне» он так и не прикоснулся. На лице читались лишь усталость и сожаление о промахе: с этим можно было разобраться раньше, но он не смог. Никого не осталось; все полегли в этой битве за обладание жизнью и миром. Стало так тихо, что были слышны отдаленные разговоры миссис Хадсон с подругой. Это нисколько не отвлекало, потому как сосредоточенность на моменте была колоссальной. Они друг другу не чужие, чтобы испытывать неловкость от молчания. Между ними было что-то другое, значительно более пугающее, чем простая тишина. – В самом конце, в последний раз, я пришел посмотреть на тебя. – Я не задал вопроса, а ты уже солгал мне, Стивен. Чуть помедлив, Ватсон задернул шторы, и стало совсем темно. От камина шел столь слабый свет, что были видны лишь силуэты. Но он здесь, все еще здесь. Не дрогнул с места и стоит как вкопанный. Пришел попрощаться? Это не укладывалось в голове, совершенно отрицалось всем существом. После всех сотворенных им чудес исчезновение навсегда должно стать последним? Нет, этого просто не может быть. Какими бы ни были все сотворенные им вещи, уйти просто так уже не получится. – Что ты чувствуешь? – Сейчас совершенно не время говорить о… – Я спросил, Стивен, – перебил, надавливая, Джон. – Что ты чувствуешь? – Хоть я не вижу твоего лица, но я чувствую… Я знаю, что его ты уже не боишься, как это было раньше. Ты боишься меня. Боишься того, что я могу сделать. Партия проиграна, потому что ты узнал все неправильно. – Что ты хочешь, чтобы я узнал? Прикрыв глаза, Стрэндж шумно выдохнул. Он сжег письмо, а откатить назад это безрассудное действие, что привело его снова сюда, в это странное душевное состояние, когда он не может просто все сказать, уже не получится. У всего есть свои последствия, и это одно из них. Почему-то в тот момент в голову даже не пришла мысль, что они еще встретятся лицом к лицу, будто бы бой должен был стать для него последним. Вероятно, частично на это и был расчет, ведь, наверно, легче умереть, чем снова попытаться объясниться и наконец распрощаться со всей возможной ложью, что уже была озвучена или только планировалась. – Мне страшно с тобой, Джон Ватсон, – произнес Стивен, когда к нему начали приближаться. Шаги прекратились. Между ними снова повисла странная тишина, дающая лишь больше вопросов, чем каких-либо ответов. Стрэнджу все еще было не до конца ясно, что именно сказал Майкрофт, но это постепенно становилось неважным. «Смотри на меня». Стивен продолжал говорить что-то малосвязанное с происходящим, и Джон отвлекся. Все то сожаление в его голосе было отягощающим, но наводящим на воспоминания. Разговоры о незамедлительном уходе, о скорейшем исчезновении были лишними. «Слишком много раздумий для просто «я не знаю». Был шанс сбежать уже очень и очень давно, но каждый из них настырно оставался. Сначала сквозь силу, затем стал просыпаться азарт, а теперь… Ватсон не был уверен до самого конца, что же именно происходит. Даже за самого себя говорить точно было до умопомрачения сложно, не то что за обоих. «Запомни одну вещь, Джон Ватсон: никогда не позволяй ей прикоснуться к себе». Стивена тоже мечет по воспоминаниям. Он слишком увлечен, чтобы заметить, как с каждой резкой сменой темы к нему подходят все ближе и ближе. Самое начало действительно далось им странно, но говорить об этом сейчас… Прикосновение стало отправной точкой маршрута – им обоим это было чрезвычайно важно. То, к чему они пришли в итоге, к битве спина к спине, значительно важнее, чем все, что было. Но Стрэндж настырно шел с самого начала, пытаясь словно бы очернить происходившее, чтобы легче было уйти. «Увидеть хочу то, что чувствуешь ты». Битва была бессмысленна, но все продолжалась и продолжалась. Изменять что-то было слишком поздно. Джон сложил руки за спиной, крепко сжав пальцы: если бы он мог так просто заткнуть вдруг нахлынувшую на Стивена душащую его речь, можно было бы выдохнуть спокойно. Но это все похоже на признание, которое не хочется слышать. Все уже было сказано, и Ватсону совершенно непонятно, зачем возвращаться к этому сейчас, когда все уже было закончено много дней назад. «Я уже и не надеялся, что ты придешь». Шаги были небольшими, осторожными, но расстояние между ними было ощутимым. Казалось, комната стала в разы больше, чтобы и монолог Стивена был таким же бесконечным. А Джон настырно игнорировал большинство его слов и пытался «прорваться» ближе, прикоснуться, заставить замолчать. «Сейчас я понимаю это: менять время так сильно невозможно». Сотни попыток отказаться от собственных навязчивых мыслей выглядели безуспешными на фоне всех произошедших событий. Какой толк в том, о чем они говорили из раза в раз, если каждый из них опять на позиции застрявшего в одном положении, когда выхода нет? Без света, без надежды, без возможности выкарабкаться самостоятельно… Ватсон попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Глаза никак не привыкали к темноте вокруг; было стойкое ощущение, что тьма сгущается, становится вязкой и не подпускает к Стрэнджу. Но останавливаться Джон не собирался. «Доктор Стивен Стрэндж, не согласитесь ли вы пойти со мной на закрытое рождественское мероприятие в качестве моего «плюс один»?» Ему не нужны вопросы, чтобы давать ответы, потому что все они уже были заданы самому себе. Пока до ума доводилось письмо, все было объяснено миллионы раз, несмотря на то что ничего говорить и не нужно было. «Я лжец. Ты же знаешь это, да?» Никакие слова, написанные его рукой, не заменили бы тех, что были сказаны. Ватсон больше не уверен, что все раскрытые карты ему нужны. Он тоже о многом умалчивал и, если повезет, еще умолчит, чтобы какие-то вещи не маячили перед глазами. Стивен – открытая книга на древнем, не до конца изученном языке, и эта загадка манила. «Разве есть хорошее в том, что ты будешь заставлять себя писать?» К чертям все исповедальные письма и идеально подобранные в них слова. Нетрезвые разговоры и тихие подглядывания важнее любой написанной строчки. За один такой любопытный взгляд можно было отдать все самое дорогое. «На самом деле, мне просто был нужен повод вытащить тебя из дома со мной». Стивен что-то говорит о Шерлоке, и снова хочется перебить его. У любого молчания, как и разговора, есть пределы. Они идут рука об руку и жесточайше пугают, когда сменяются столь быстро, что изменяют человека до неузнаваемости. Словно бы повредили память, словно бы переписали всю подноготную. «Почему ты так редко носишь костюмы?» Слова звучат молитвой, становятся предельно тише и уже будто направлены в себя. Стрэндж потихоньку умолкает, и расстояние наконец-таки начинает сокращаться. Вот она, настоящая фора. Выговориться, успокоиться, уйти с чистой совестью – таков был план. «Позволь мне хотя бы раз сделать что-то правильно». – Ты давал мне один лишь шанс, – когда Ватсон приблизился почти вплотную, произнес как итог Стрэндж. – И я облажался. – Тем не менее, – с некоторой отдышкой протянул Джон, – ты все еще здесь. И клянусь, если ты сдвинешься с места, я ударю тебя. Виновато Стивен продолжал стоять на одном месте, чуть пряча руки под Плащом. Тот тоже замер, не зная, как следует среагировать, ведь Ватсон все еще был вооружен своими навыками, а значит несколько непредсказуем. Пистолета при нем не было, убить он не мог, но та внутренняя злость, что томилась где-то глубоко, легко могла вырваться наружу. Каково же было удивление замерших, когда напряженно молчащий Джон просто протянул свою руку и аккуратно прикоснулся пальцами к чужой ладони. Стивен удивленно дернулся, но не отступил ни на шаг. Дрожь все же проступала сквозь жестокое напряжение, но от легких прикосновений она теряла хватку и отступала вместе с железными оковами. Жесткие пальцы казались как никогда мягкими и нежными. Это жест полного доверия и слепого спокойствия, ведь оно было на самом деле мнимым. Молча бросится в объятья неизвестности – да, но хладнокровие напускное, пустое и безжалостное. – Кажется, я изъяснился предельно просто и понятно, когда сказал, что мне все равно. – Даже если… – Наплевать, – жестким тоном перебил Ватсон. Ощущение строгости холодных голубых глаз пробирало до самых костей. Стрэндж не видит его лица, но чувствует каждую изображаемую на нем эмоцию. Джон злится. Он разочарован и сбит с толку. Но это совершенно не касается Стивена и его поступков. Все это вновь направленно к нему самому – все просто потому, что он не хотел уходить. Вины Майкрофта нет, ведь он просто сказал уехать самостоятельно и смолчать. Сейчас все ясно, даже произносить вслух не требуется. План поистине отвратительный, но он сработал, хоть и имел малый шанс на успех. Движение на улице вдруг замерло. Все на мгновения притихли, и даже город замер в ожидании ярких и громких голосов со всех окраин. Вдруг под окнами начался оглушающий юношеский отсчет. Под него Плащ с еле различимым шорохом переместился на плечи Джона и аккуратно зацепился подолом за его брюки, молчаливо выказывая свою личную позицию. – С Рождеством, Стивен, – на последних цифрах прошептал Ватсон. Крепко вцепившись в чужую одежду, он решил «напоследок» сделать что-то действительно правильное и потянул Стрэнджа вперед, затянув в пьянящий властный поцелуй.