с т р а н н о е

— Урод! Эй слышишь, ты, чучело! Посмотри на нас! Покажи рожу! — Урод! Урод! Нос и горб! — Оглох ты, что ли?! Заводила у них был тот, что повыше, со вздернутым носом и хохолком. Одет он был не богаче других ребят, может даже и победнее, зато горластый. А еще трусливый. Стоило горбуну с мычанием двинуться в сторону шпаны, как заводила тут же сделал опасливый шаг назад, но быстро вернул себе позиции, когда его товарищи начали закидывать горбуна камнями. Один рассек бровь, и глаз залила кровь. Горбун вновь замычал, — это единственное, что он мог, язык ему отняли еще в детстве — и прижав рукав к ране поплелся вглубь кладбища, надеясь, что детвора за ним не последует. От них были только беды. Они его либо боялись, либо задирали, как эти. А если он давал отпор, то тут же объявлялись их отцы требующие для него наказания. Но с гневом и досадой горбун понял, что мальчишки все-таки увязались за ним. Все потому что день. Ночью они бы не посмели. — Эй урод, куда ты пошел? Лакомиться мертвичиной? Ты же любишь мертвичину, да, урод? Еще заводила картавил, но едва слышно. Может потому он и задирал так отчаянно? Горбун знал, что злее всего те люди, что сами боятся. Он сделал еще одну отчаянную попытку отбиться, поднял своей широкой ручищей с земли каменюку и резко развернулся, замахнувшись, с перекосившим от злобы лицом и даже выпрямиться постарался, чтобы казаться еще выше, хоть в нем и так не мало было. Почти все разбежались, но заводила в этот раз был готов, он целился из рогатки, и угодил ему аккурат промеж глаз. Горбун взвыл, швырнул куда попало камень и побежал. До самого вечера он отсиживался в сторожке. Смотритель его не гнал, сказал, что пускай ночью выкопает, что днем не докопал. А сам смотритель напился и был к полуночи вусмерть пяьн. Как стемнело, Клод — горбун — взяв фонарь и лопату пошел копать новые могилы, места уже были примечены. Снег еще лежал, грязными рыхлыми островками, а почва, что губка, напитавшись водой, пружинила и чавкала под сапогами. Взвесь тумана висела клочьями промеж скрюченных деревьев, в ветвях над головой кричал ворон. Беспокоился. Клод воткнул лопату, поставил фонарь и оглядел место. Почесал было бровь, да только снова потревожил рану — на пальцах осталась кровь. Копал долго, изнурительно. Чем глубже, тем более мерзлой становилась земля. Руки, давно уже натруженные, не боялись ни трения, ни ночного холода. Хорошая получалась могила, ровная, глубокая… Где-то вдалеке пропел петух, и послышались шаги. Шли несколько человек, пробирались меж каменных изваяний с мешками за плечами. В свете бледнеющей ночи Клод разглядел, что мешковина блестит, вся в бурых пятнах. — Эй ты, горбун! — окрикнул один из них грубым голосом. — Смотрителя твоего мы так в чувство и не смогли привести, но это нужно захоронить здесь, сегодня же. И чтобы ни одной живой душе о том, что ты видел в мешках! Горбуну сунули под нос грамоту с печатью. Грамоту он прочесть все равно не мог, печать разобрал едва. Заприметил только знакомый знак — руку с воздетым кверху перстом. Но все это было неважно, он уже и так знал, что в мешках. Уже не первый раз их привозили. Не первый и не последний. Его Преосвященство Владыка был столь же уважаем и могущественен, как и король, а может даже и поболе. Он отвел от города чуму, его молитвами был свержен правитель соседа-недруга, он покарал рукой Божьей чрез молнию злодеев, замысливших покушение на Государя. Он спасал их от рока Алой ночи, возвещая волю Всевышнего и его всепрощение. Но Алая луна была алчная и кровожадная, она несла зло, каждый раз новое. И когда она приходила, Владыка запирался в храме с жертвой, что могла умилостивить Алую луну. А потом жертву привозили в мешках под покровом ночи на кладбище, где горбун Клод отдавал под нее одну из свежевыкопанных могил и клал вместо надгробия камень. Мужчины бросили мешки у могилы и сверху две монетки. Клод поглядел, как они уходят, а затем долго пялился на мешки, хрипло дыша. Он отставил лопату, развязал горловину одного мешка, затем второго. Аккуратно выложил все на талый снег. Не досчитался пальцев на руке, закрыл мальчишке глаза, стараясь не обращать внимания не увечья. На спине был срезан кусок кожи, уд отсечен. Алая ночь каждый раз требовала мальчишек. Так говорил Владыка. Клод достал свой ладный нож из-за пояса, распорол мешки и одним выстлал дно могилы. На мешковину опустил по частям мальчика. Места было достаточно, ведь яма копалась под гроб, да еще и для взрослого. А этому и двенадцати нет, да и малый худой больно, видно что на улице нашли. Посмотрев по сторонам, Клод не нашел ничего, но подобрал монетки и отшвырнул в сторону. Останки накрыл вторым распоротым мешком. Было сыро и холодно, и Клод торопился закапывая мальчишку. Пусть хоть сейчас согреется. Под утро горбун побрел в сторожку спать. С ремеслом могильщика Клод был на ты. Кого надо закапывал, кого надо откапывал (и такое случалось). Вопросов не задавал. Был силен, вынослив, работал как вол, не выпивал. Только раз с ним случилось, еще когда юнцом был, смотрительего посадил перед собой и приказал выпить. У смотрителя тогда сын помер. Клод выпил, да так напился, что к нему сам дьявол явился и гонял его меж надгробий до беспамятства. С тех пор Клод ни капли не брал. В город горбун выбирался редко. Неприятно это ему было, непривычно. Боязно. А когда выходил, то старался либо поутру все сделать, либо по темноте, чтобы лишние глаза его не видели. Закрывался всегда с головой, плотно, даже по жаре. В этот же раз пришлось идти, когда солнце в зените, и Клод с опаской тащился к оживленным улицам, пряча лицо. На кладбище было спокойно, он потому к нему и прибился, чтобы людей пореже видеть. Надобно было обновить инструменты, на это смотрителем ему были отсчитаны монеты, Клод бережливо нес их в кошеле на ремне. Кутался в плащ, несмотря на ясную погоду, людей избегал, особенно детского и женского взгляда. Самое неприятное было, когда его пугались самые невинные. Накануне пришлось закапывать совсем молодую мать и новорожденное дитя. Гроб на них был один, простенький, сколоченный на скорую руку. Муж не явился, из родни один только дряхлый отец. Он приподнял крышку ненадолго, чтобы попрощаться с дочерью. Клод увидел покойницу и маленький сверток у нее в ногах. Замычав он указал на него рукой и старик вздрогнул. Клод снова указал на сверток, затем на мать и сделал жест наподобие того, как мать качает на руках младенца. А после приподнял руку, пытаясь объяснить свою мысль. Старик глядел испуганно и не понимал. Рискуя, Клод сам приблизился к гробу и осторожно протянул руки к свертку, как бы беря на руки, а потом указал на мать и снова изобразил, как качает дитя. Тут старик сообразил, с нежностью взяв сверток, уложил его под руку покойницы. Теперь все выглядело так, будто она баюкает своего ребенка подмышкой. Женщина была сухонькая, тонкая словно веточка, а потому места хватило обоим, и крышка гроба свободно закрылась. Горбуну всегда казалось, что и там, под землей, в царстве теней, они все чувствуют. Он не был человеком веры, не знал многих обычаев, не понимал, да никто и не собирался ему их втолковывать — много ли от него нужно, знай свое дело, работай лопатой, ухаживай за могилами. Но смерть горбун понимал по-своему и по-своему осуществлял нехитрый церимониал. Так, как видел. Он уважал умерших и каждого провожал в последний путь. Особенно тех, кому не досталось ни почестей, ни горестных криков близких. По городу Клод пробирался самыми узкими и темными улицами, пряча уродливое лицо. Оно у него было перекошенное: лоб как нарост, кривой нос, глубоко посажнные глаза. Он знал, что подобное уродство, как и небесная красота, невольно притягивает взгляды и оставляет след в душе. А он не хотел тревожить людские души. Хорошо знал этому цену. Он быстро сладил инструменты. Мастер был не из брезгливых, его видел не первый раз и кажется даже находил некоторое удовольствие в их лишенном слов общении. Клод наглядно объяснял, что нужно подправить, и мужчина, хоть и не был нем, отвечал ему одним лишь уверенным кивком. На обратном пути Клод поддался искушению и двинулся через Храмовую площадь, по одну сторону которой располагались торговые палатки. Покупать он ничего не собирался, но мог посмотреть что нынче предлагают, что берут. Горожане были очень увлечены купле-продажей, площадь гудела. Купцы совершали сделки, удалые молодцы присматривали себе уздечки на коней и сапоги со шпорами, хозяйки торговались за лучший товар, набивали корзины снедью, дети выпрашивали сладости, а красавицы примеряли бусы и браслеты из перламутра. Все это Клод наблюдал, выглядывая одним глазом из-под капюшона и дивился, и радовался, и горевал, какая же жизнь бурная и разная, и как она близко. Полюбовался Клод и храмом. Не зря его четверть века строили, не было на свете сооружения искуснее и краше. О трех башнях, витой и увитый, расписной, изукрашенный — не верилось, что это творение из красного и черного камня и создала рука человека. Вдалеке на одной из улиц, запруженных лошадьми и повозками, возрастало оживление. Кто-то очень важный и уважаемый приближался, и его слуги требовали освободить дорогу. Кучера подгоняли, всадники разъезжались в стороны, пугая пешеходов. Вперед вырвалась карета о шести дымчато-серых лошадях. Красное дерево, черное железо, на верхушке рука с перстом, указующим ввысь — знак Владыки. Топла на площади раздалась, радостным, радушным криком приветствуя благодетеля. Горбун выглянул из-под капюшона, силясь разглядеть и увидел. Владыка явил полный сдержанного доволства лик, чуть придержав рукой бордовую занавеску, и кивал, прикрывая глаза в ответ на оглушительный рев обожающей его павствы. Белая кожа, черные волосы, нахмуренные брови и нос с небольшой горбинкой, Владыка был хорош темной, статной красотой мужчины уже не молодого, но и не старого. И даже заметно рябая кожа не портила впечатления. Клод так долго пялился в след, что совсем забыл об осторожности. — Эй, рожа! Ты чего здесь забыл! На честных людей выбрался поглазеть? На этот раз его мучитель с хохолком был в компании мальчишек постарше. Он так громко обличил его присутствие, что в сторону горбуна уставилась, как ему со страху показалось, чуть не половина площади. — Вон, про того я тебе говорил! — парень указал на него своему товарищу, плотному мальчишке в латанной куртке и зеленой шляпе на черной копне волос. Еще один прежде невиденный Клодом щербатый парень с подбитым глазом на веснушчатом лице, посмотрел на него и смачно высморкался, зажав одну ноздрю. Клод сообразил, что эти новые компаньоны не обыкновенные уличные ребята, что у них как будто есть какой-то общий сговор, и не дожидаясь неприятностей, пригнулся стараясь скрыть свой внушительный, несмотря на горб, рост. Он воспользовался толкотней и неразберихой, посеянной недавним появлением Владыки и затерялся на той улице, где все еще не могли разъехаться всадники и груженые повозки. *** Прокричал ворон. Горбун жевал пирог. Хороший был пирог, с рубленым мясом и крапивой, жена смотрителя испекла. Смотритель жил в основном на кладбище, тут и пить было сподручнее. А жена его в городе, в их теплом каменном доме, куда горбун иногда хаживал со всякими поручениями от смотрителя, по-хозяйству подправить чего или хряка во время вязки подержать. А жена смотрителя в благодарность пекла пироги. Женщина она была пышная и сердобольная, и пироги у нее вкусные получались. Они составляли одну из главных радостей в жизни горбуна. Они да еще этот тихий миг, когда ворон на ветке старого засохшего дуба в глубине кладбища замолкал, поворачивал голову с острым черным клювом так и эдак, словно прикидывал. И снова кричал. Стояла сухая хмурая осень. Горбун сидел на корне мертвого дерева, жевал и поглядывал на ворона над собой. Могилы стояли тихие, мирные, трава желтела, пробегал легкий ветерок, ерошил его жидкие волосы и щекотал за воротником. Горбун отхватил ножом еще пирога. Аппетит, как говорит смотритель, приходит во время еды. Ворон прокричал. *** На изломе зимы снова ожидался восход Алой луны. Владыка лично сообщил люду, что это предвещает мор. Двух жертвенных мальчишек отдали ему в Алую ночь в храм, где под залитым алым светом сводом в полнейшем одиночестве Владыка совершил с ними то, что требовала от него кровожадная Алая луна. После той студеной зимней ночи, когда все прежде белоснежные сугробы купались в красном, как в вине, Горбун закапывал двоих в одну могилу. Положил их, едва собранных, валетом, на боку, точно спящих, принес соломы, чтобы прикрыть и согреть, особенно обложив те места, с которы была снята кожа. На этот раз двое. Аппетит приходит во время еды. Острая лопата хорошо вгрызалась даже в промерзшую землю, мышцы исходили жаром от работы. *** Горбун подкармливал собак. Такого уж свойство человеческой души — хоть в каком-нибудь живом существе искать ласки и любви. Собаки горбуна любили и подпускали к щенкам, любая стая окрест его признавала, не лаяла, и каждая собачонка виляла хвостом, завидев его, даже если он ее еще не кормил. Жалованье у него было небольшое, но и тратится не приходилось. Что ему нужно-то? Две рубахи, штаны, плащ, ботинки прочные, да нож заточенный. А потому он часто покупал мясные обрезки и требуху в лавке на окраине. Как-то раз мальчишки увидели, как он тащит кости и с тех пор дразнили его людоедом. Зато собаки как лишней косточке радовались! Подставляли лобастые головы под его ладони, норовили лизнуть в лицо. А он хрипло смеялся в ответ. До чего выходил немелодичный звук, но собаки не боялись его хрипов и свиствов. *** Весна беспокоила и радовала горбуна сильнее прочего времени. Тревога и предвкушение — вот что разливалось в воздухе, не давало спать по ночам, морочило голову. Лишенный сна Клод бродил по кладбищу сладкими весенними ночами, когда вокруг все цвело и дурманило. Вот так в одну ночь он попался в капкан. Ступил в ворох прошлогодней листвы и взвыл так, что распугал всю нечисть. Заметался, заревел, что есть мочи, из глаз тут же брызнули слезы. И увидел сквозь затуманенное слезами и болью зрение, как за кустами скрываются трое. Услышал их приглушенные голоса и возбужденные вскрики. Отбежав достаточно, они остановились и посмотрели на него, все еще мечущегося и пытающегося сквозь адскую боль сладить с капканом. Потом снова дали деру. — Будешь знать, как над покойниками издеваться! — прокричал один из них напоследок. Может быть и тот, что с хохолком — сквозь боль горбун не разобрал. В конце концов его сильные пальцы разжали тиски капкана и он, роняя кровь поковылял к сторожке, где просидел до утра, баюкая раненную ногу. *** Случалось. что могилы разрывали. Иногда искали чем поживиться, иногда нечистые на руку доктора искали трупный материал, а порой и вовсе какой-нибудь безумный родственник хотел доподлинно удостовериться, что тело на месте и что ему не наврали. Уж до чего нелепо получалось. Любой, кто приходил на кладбище, особенно с недобрыми намерениями, боялся Клода, и уж тем более ночью, когда тот бежал на нарушителя с лопатой. А сам Клод боялся глупых мальчишек с капканами и рогатками. *** Неумолимо приближалось лето, жаркая пора. Про дожди в молитвах не забывали. В прошлом году урожай был не ахти и если в этом снова не уродится, то ждать им голода. А с ним придут смерти. Луна наливалась, Алая ночь приближалась. Владыка скрепя сердце возвестил, что для сохранности урожая требуется три жертвы. Безропотно встретил народ эту весть. Мало ли на свете беспризоных или тех, чьи родители готовы уступить ребенка за деньги? Пропоицы, воры, продажные женщины — у всех них были дети, и не всегда эти дети были своим родителям в радость. Трое, трое… Будет ли это братская могила? Сложить одного на другого? Выкопать еще одну? Клод весь вечер просидел под дубом, обрезая заточенным ножом кору и оставляя гладкий ствол, на котором неумело вырезал собак. Последним вырезал руку с перстом, указующим ввысь. Все вокруг цвело пышным цветом; утопало в дивных ароматах жасмина и шиповника даже кладбище. Только дерево, под которым сидел горбун, оставалось безжизненным и темным. Клод поднялся и неловко поплелся за лопатой. Нога так и не зажила до конца, и теперь он прихрамывал. *** Трое стояло перед ним. Безропотные, обнаженные, склонившие головы, со связанными руками и ногами. На нем самом не было ничего. Но скоро он будет облачен в кровь. Внизу горели свечи, а сквозь витражи под сводом лился алый свет. — Ты умрешь первым, — он положил руку на голову конопатому мальчишке. Тот всхипнул, не поднимая глаз. — Ты будешь вторым, — рука легла на черноволосого, того, что пониже. Он стоял как каменный. — А ты, — рука примяла непослушные пряди, — ты будешь последним. Ты увидешь все, что здесь произойдет. Я даже дам тебе возможность поучаствовать. Чем охотнее ты будешь выполнять мои приказы, тем дольше проживешь. Этот все-таки взметнул на него распахнутый взгляд, и Владыка понял, что последнего выбрал верно. Некоторые умирали в муках, корчась от каждого движения, пока боль не дарила им забвение, некоторые впадали в ступор и были точно изваяния, вскрикивали коротко и доставляли мало удовольствия. Но были и третьи — те, кто пытались найти в происходящем смысл, а в нем самом — хоть толику жалость. Последний был из этих, он будет умолять. Его возбуждение распухло. Он взялся за первого. В Алую ночь никто не смел выходить из дома, боясь навлечь на себя беду. А потому крики, разносящиеся по храму, слышал лишь Владыка. Он вошел в такой раж, когда дело дошло до третьего мальчишки, что зрение заволокло и он плохо соображал. Он хватал, таскал, резал, кусал, но не убивал. Он хотел продлить эту муку как можно дольше, он не знал еще такого наслаждения. Они оба были залиты кровью двух умерщвленных, что теперь валялись на перифирии зрения… Вдруг что-то с силой опрокинуло Владыку, он поскользнулся на крови и упал навзничь. Обернулся и сквозь красную пелену успел разглядеть только отблеск света на острие лопаты, что обрушилась ему на лицо, рассекая его пополам. Горбун изрубил Владыку. А после, повиснув на лопате, долго дышал. Он столько видел мертвецов, столько в его жизни было смерти. Но здесь — здесь была не только смерть, смерть не пахнет так, и не звучит, как эта тишина. Здесь вместе с кровью разлилось могущество и алчность, смешанная с похотью. Мерзость и безнаказанность. Горбун, внезапно оробев, посмотрел на единственного уцелевшего. Так странно было видеть кого-то из них живым. И в то же время будто разом все остальные воскресли. Мальчишка выглядел скверно, глаз вытек, губа срезана, весь в крови, но хотя бы руки-ноги на месте. И вдруг — как острый укол под сердцем — взгляд зацепился за единственную деталь. За торчащий, несмотря на спекшуюся на волосах кровь, хохолок. Горбун извлек нож и, оставив лопату, направился к мальчишке. Тот, несмотря на увечья и связанные руки, пытался уползти, но Клод его быстро нагнал и присел рядом, удерживая за конец веревки. Одно движение, и нож перерезал путы. А мальчишка все равно трясся и не верил. Клод замычал и в знак добрых намерений положил нож на пол. Он снял и кинул ему свой плащ. Едва владея собой парень поднялся и закутался, но все еще смотрел затравленно. Клод отступил. А мальчишка схватил с пола нож и, переступая криво-косо, припустил прочь, только Клод его и видел. Да и не было у него в мыслях его задерживать. Он с горечью посмотрел на остальных. Для них у него не было плащей. *** Горбуна схватила стража, он не успел вынести останки за пределы храма. Его избили и бросили в застенок. А останки скинули в канаву. «Теперь ждать нам неурожая и голода!» — стенал простой люд на улицах. И горевал по Владыке, пышно погребенному в усыпальнице. Спустя пять дней Горбуна прилюдно казнили. Казнь запланировали долгую и мучительную, чтобы хоть этим вымалить у небес милости. Казнили колесованием, и палач не подарил горбуну удар милосердия. Когда кости были сломаны, а тело его продето в спицы стоящего на шесте колеса, горбуну дали напиток, чтобы он не терял сознание. Так и оставили его висеть, столько, сколько вынесет плоть. А плоть его была сильна, и дух никак не мог ее покинуть. Толпа после казни уже рассеилась, но на Храмовой площади всегда было многолюдно, так что и поздним вечером притупленным сознанием и то проясняющимся, то гаснущим взором горбун обозревал мирскую жизнь, наблюдая ее теперь не из тени, не из-под капюшона, а с самого видного и высокого места. И каждый взгляд ступаюшего на площадь сначала падал на него, а уж потом на храм. К ночи слетелись каркающие ворОны, чтобы клевать его. Стая собак пробежала мимо, по пути обнюхав шест и пометив. В какой-то миг горбун потерял счет времени. Площадь опустела, ворОны продолжали терзать плоть. Вдруг одна из птиц прокричала громче прочих, у самой его головы; потревоженные криком птицы захлопали крыльями и разлетелись. Горбун приоткрыл слипшиеся веки и увидел своего старого приятеля, кладбищинского ворона. Он сидел на колесе, скосив на него хмурый черный взгляд. Умная птица. «Полакомись и ты мной напоследок. Нечего добру пропадать», — подумал горбун, но ворон его не тронул. В следующий раз ворон прокричал, когда занялся рассвет. Ясный, сильный, знаменующий день грядущий. Горбун поглядел на ворона, тот взмыл ввысь. К шесту прихрамывая приближалась фигура, покрытая плащом, просторным не по размеру. В рассветном мареве горбун видел ее только тогда, когда накатывающая волнами агония отступала. Пришелец встал там, где мог видеть лицо горбуна, и сам быть им увиденным, и поднял капюшон. Вместо вытекшего глаза зияла черная пустота, а срезанная губа придавала лицу выражение оскала. Кровь он смыл, но всюду виднелись синяки и следы укусов. Один, на щеке, был особенно глубок и припух. Долгое это было мгновение. Но что теперь для него время? Солнце выглянуло в просвет между домами, ослепив и без того ослепшего от боли горбуна. Мальчишка двинулся вперед и пропал из виду. Ушел наверное… Но вдруг шест затрясся. Все его поломанные чресла скрутило по-новой, дрожащие спицы словно выворачивали их из суставов. Горбун завыл, но сухое ободранное прежним криком горло исторгало только хрип. Голова мальчишки показалась над колесом, не без труда он подтянулся и зацепился локтем за дерево, повиснув возле его лица. В зубах, которые теперь были так хорошо видны, он сжимал рукоять ножа. Того самого, что горбун положил на пол в храме. Немного неловко мальчишка взял нож в свободную руку. Горбун терпеливо ждал. Пусть не торопится, а у него еще будет время поглядеть в небо. Мальчишка хотел было что-то сказать, но замолк. Примерился к горлу. Ясен был последний солнечный рассвет. Горбун исполнился благодарности. И свет померк.