Седьмая добродетель

- Вот это, дамы и господа, Вдохновляющее Руководство для Начинающих, адресованное Имперской Гвардии. У кого были служившие родственники, те могли даже видеть и читать. Формально условия одинаковы для всех. Но черненые залы и лектории Храма Примариев были явно созданы совсем с иной целью, чем прочие: пропитанные решительной яростью. - Эту книгу вы даже не будете открывать. Я запрещаю. Легкий ропот удивления. У некоторых были по рассказам воспоминания о том, как родных сурово наказывали не то что за потерю или недостаточно внимательное изучение этих страниц, но даже за неспособность мгновенно предъявить их офицеру. Дождавшись тишины, Рубеус Кейн продолжил. - Все, что здесь написано касательно врагов Империума, не имеет с реальностью ничего общего. Вы все с высокой вероятностью встретите нелюдей на поле брани, и поэтому вам нужно знать о них как можно больше, а не только то, что позволит их не бояться. А для этого у вас будет доступ к полной базе Тактики Империум. Самым удивительным в Рубеусе был не размер, едва не превышающий даже габариты биоманта Брама, не плотный покров черных волос и бороды, переливающихся в свете зеленоватого пламени. Он говорил о ксеносах спокойно. Он умудрялся, непостижимым способом, произносить названия и вообще сами термины для обозначения инопланетной скверны без тени презрения. Не испытывал перед ними ни малейшего ужаса, как хищник не боится крыс. - Они – твари из плоти и крови. Извращенные и нечестивые, бесспорно, но вполне объяснимые логически. Если вы понимаете их поведение и слабые места, они практически беспомощны перед вашей мощью. То, что в Империуме позволяют видеть изображения ксеносов только в изуродованном (хотя казалось бы, куда уж больше) и насмешливом виде, было известно давно. Когда враг ничтожен и жалок, он не страшен. Но одно дело рисунки художников... И совсем другое – подробные зарисовки вскрытий. Зачастую заживо, чтобы лучше сохранить точные пропорции. В цвете, с детализацией, бросающей вызов самым смелым и скрупулезным рисункам Вифании. Пикт-карты с полей боя, каждая из которых запечатлевала или ксеноса в атаке, или способ его уничтожения – слишком часто ценой трупов солдат в кадре. И это еще даже не дошли до записей чужого колдовства. Вера могла теперь рассчитывать на извращенную благодарность, что все это стало известно заранее. Дало пусть небольшой, но шанс выжить, если однажды на пути попадутся эти твари. - Самая частая ошибка относительно орков – их считают то полуживотными, то разумными. И то, и другое даже близко не отражает их природу. Она так чужда нашему мышлению, что разобраться в ней стоило многим поколениям неисчислимых жертв. Готовили к этим откровениям долго. Учили не бояться пускать в ход все, что есть. И в отличие от направления смерти на человека, здесь не возникает и тени сомнения в благодетельности каждого выстрела. Какие бы ни обрушивали удары на грубые имитационные чучела ксеносов, было чувство, что это правильный поступок. - Орки не просто примитивны, они мыслят понятиями, которых даже не могут осмыслить, потому что все эти представления в них заложены изначально. Все, что орк не может соотнести с известным ему, он упрощает до концепций, удовлетворяющих его основной инстинкт, бессмысленное разрушение. Даже их язык, их способ осознанной коммуникации, целиком построен на ругательствах, потому что их главный метод передачи информации вовсе не в словах и не в идеях. Ровные ряды мишеней уже не пугают. Их автоматические орудия, наполненные травматическими боеприпасами, уже не опасны: их стрельба известна заранее, предугадывается легко, вплоть до поражения сразу десятка без единого попадания под их выстрелы. - Орки вообще не обладают самосознанием, как его понимает человек. Не выбирают судьбу и участь. Все, что у них есть – лишь инстинкты, велящие реагировать определенным образом на внешние раздражители. Слабость – повод бить. Сила – повод бояться. Число – повод влиться. Рефлекс без какой-либо тактики и логики. Орк даже не понимает того, что видит, ибо для понимания нужен сложный разум. Критическая мысль. Вдохновение, присущее человеку, но не ксеносу. Они мыслят только тогда, когда эта мысль помогает добраться до жертвы. Учебные залпы психореактивных гранат. Каждую отражать и закрываться от нее. Их вспышки в Варпе призваны оглушать, но вход и выход на границе Той Стороны решают и эти проблемы. В толще Имматериума достаточно пространства, чтобы отклонить любой выброс. Закрыть разрыв, порожденный его волнами. Обезопасить для своих сил. - Главным смыслом существования орка является постоянный поиск поводов для вымещения своей болезненной животной агрессии. Она заменяет им все: любовь, дружбу, искусство, веру, честный благородный труд... Орки бессознательные существа, они неспособны к эмпатии и сочувствию, они не осознают страданий, которые испытывают их жертвы. Бессмысленное следование программе разрушения. Переключение внимания между каждым мускулом, чтобы вовремя придать им твердость камня, мощь взрыва, точность скальпеля, когда это нужно. Каждое препятствие на полосе становится многоступенчатым произведением искусства по невозможным маневрам. - Но у орка есть один страх, который следует использовать. Оружие, которое позволяет повернуть вспять все их преимущества. Заставить зеленую орду сколлапсировать под собственным весом. Это страх одиночества: орки по определению стадные существа. Без этого стада, без четкой цели, поставленной вожаком, орк почти сразу начинает терять всякие ориентиры. Стоит уничтожить символы их единства, будь то предводитель, идол, знамя или даже просто наличие обзора, как их иерархия мгновенно разваливается. Священный огонь Империума – единственное оружие, равно эффективное против абсолютно всей нечисти. В нем исчезает всякая опасность, которую они могли бы представлять, и он не дает им обмануть, возродиться или превозмочь. Одной волной пламя сметает по нескольку мишеней и упрощает задачу. - Поскольку орк подчиняется программе, то вызвать у него ложную цель относительно легко. Достаточно переключить его внимание на нечто большее, чем текущий приоритет. Необязательно физически большее: это может быть что-то более блестящее, более опасное, более быстрое, глумливое, громкое, неважно. Лишь бы стимул, любой природы, был как можно сильнее. Исступляя орка, вы заманите его туда, где численное превосходство и грубая сила не будут иметь никакого смысла. Каждый раз новый отряд, но уже на автомате они делятся тем, что видят, слышат и чувствуют. Стрелять сквозь препятствия по их наводке без единого слова. Идти вслепую на их голос. - Ровно так командуют их вожаки: приказывают рушить то, что в данный момент наиболее чуждо. Орки опасны, когда распознают чужого, но слишком примитивны, чтобы их бояться. Пусть пытаются уничтожить сколько угодно. Тактика и дисциплина всегда побеждают число и грубую силу. Лучший способ минимизировать число усилий на одну мишень – кидать их друг в друга. Впятером удается легко поднять даже муляж танка в натуральную величину, чтобы обрушить на головы сразу нескольких условных противников. Знание врага и умение искать применение своим силам на поле боя. Лучшего определения для подготовки и вообразить нельзя. И все время всплывают в ушах слова Фергурины, когда та увидела документы с ее же подписью. - Не ожидала этого от тебя... Ну, веселись. - Что, Мартинес, собираешься сидеть здесь всю ночь? Единственное место во всей Схоластике, и по иронии судьбы, прямо под куполом Обсидиановой Цитадели, где есть свободный воздух. Нет наблюдающих охранников, подавителей, нет ничего. Только тепло от пламенеющего посоха статуи и холод от гигантских вентиляционных турбин с двух сторон. Забытое чувство. Как при взгляде на исполинские плавники протоборосов, видимые с поверхности в толще океана, единственных тварей, не боящихся ничего. По-настоящему свободных, ибо для них и люди, и их машины, и плавучие города, и пожирающие корабли в виде змей, и вся галактика были недостойны внимания. Столь сильных, что не было даже способа повлиять на них, кроме как снести все сущее. Единственное живое существо на родине, которое никто не посмеет подвесить на крюках для мяса. - Оставь меня. Немало времени Эмилия посвятила тому, чтобы подумать: чем заняться в последний день, прежде чем она станет по-настоящему свободна? Но все, что можно было сделать в пределах этих подземных дворцов, было... Мелочным. Все, что могла предложить Вера, было... Ни о чем. - Не хандри. Спускайся обратно вовнутрь. Сходи и сделай... Да что угодно. Напейся. Найди пару наивных мальчиков. Теперь-то уже смысл себе во всем отказывать? Показная циничная щедрость. Подслащивает яд, который придется пить. Но договор есть договор, и когда на нем уже стоит кровавая подпись, никто не мешает взять еще немного. Украсть у гостеприимного хозяина еще пару сладостей. Хоть в чем-то, наверное, уйти на своих условиях... - Слушай, Вера... Хочу кое-чего поспрашивать. Тебе ведь тоже уже все равно, так что не поговорить? Та только мерзко хихикнула, разваливаясь в кресле. - Поговорить? У тебя есть возможность взять все, что я предлагаю, а ты поговорить хочешь? Что ж, я слушаю. Неизвестно, чего она хочет на самом деле. Хочется надеяться, что всего лишь больше товаров, больше долгов и услуг, что ей движет только жадность, что все это не более чем торговля... Для самой Эмилии Мартинес все это вопрос жизни и смерти, а для Веры Эномо – мелочи. Разменные монеты и не более. Но надежда это единственное, что сильнее страха. Так сказано. - Мне интересно. Эти... Эти книги, когитаторы, да и вообще все ваше логово... Они старше, чем ты. Намного. - Конечно. Какое точное ей дали прозвище. В белой одежде с черными перчатками она как раз напоминает морскую птицу. - То есть ты... Далеко не первая. - И не последняя. Первый Белый Журавль умер уже много столетий как, а династия живет дальше. Теперь моя очередь. От сладкого уже подташнивало, и обилие всего на столе... Мерзотно. Больше всего противно, когда дают жрать в три горла, когда дома забирали все, оставляя ровно столько, чтобы необходимый минимум населения выжил. Все, что подавали якобы в дар, было оплачено слезами и потом самих же рыбаков – которых просто грабили в ходе жатвы. Но несмотря на всю грязь и мерзость, с которой ассоциировалась эта напыщенная нетитулованная аристократка, все это стоило того. И очень скоро будет уже неважно, что именно ей было надо взамен. - Умираете явно не от старости. Я бы уже сейчас думала о наследниках. Есть у них двоих одно извращенное сходство. Единственное общее, что может на мгновение заставить посочувствовать друг другу. Все ради тех, кто придет после – все ради тех, кто понесет имя, когда их не станет. Только это ненадолго примирило Эмилию с мыслями о Вере, едва та положила на стол письма со знакомым почерком, копии заявлений и извещений, оплаченные разрешения и несколько карточек. - За меня не бойся. Тебя твоя жизнь должна волновать куда больше. Развейся, я тебе советую. Время быть собой... Эти слезы радости стоили любых подписей. Любых заданий. Любых кабальных сделок ради одного этого, ибо умирать с легким сердцем не страшно, а если повезет, то и не придется. В сочувствие и милосердие этих зажравшихся тварей Эмилия не верила. Они не знают, каково это – отдавать все, что есть. Что чувствует тот, чья судьба больше ему не принадлежит. Издевательски обещали многое, и часть даже уже выполнили, хотя могли просто получить все обманом. Но... Видимо, сказать прямо было банально дешевле. - ...но если ты не хочешь свободы даже в мелочах... Пожалуй, за спиной у Веры было самое страшное, что доводилось видеть не только в стенах Схоластики, но и в недрах Варпа. Символ того, что бывает, когда полученной свободы не хотят. Не желают. Отказываются от нее сознательно, даже рассчитавшись по долгам. С намеком на то, что если продолжить лгать себе, все закончится примерно так же. Скоро Эмилия Мартинес станет свободнее, чем кто-либо мог представить. Иронично, что для этого пришлось продать ту малую толику свободы воли, что у нее еще была. - Тоже верно. Значит, говоришь... Что угодно можно? - Нам можно ее увидеть? Вряд ли и Лилия, и Вифания отреагировали бы так остро, будь жизнь в Схоластике спокойней и без неожиданностей. Вот только теперь любые новости могли стать началом чьей-то еще гибели. И принесенные известия до побеления лица пугали, несмотря на то, что их объяснили от начала и до конца. В центральном зале все кончилось задолго до того, как удалось хотя бы добраться туда... - Недолго. И передачи запрещены. Обрывки воспоминаний зрителей, вырванные из их приветствий, передать ничего не могли. Только звук, и вот его помнили хорошо и показательно. И кучу мыслей со смесью злорадства и обвиняющего ужаса. Надежды, что сваливание вины гарантирует невозможность того же применительно к себе. И одна мысль какого-то курсанта, которая едва не заставила влепить ему по лицу: что именно поэтому женщине доверять владение психосилами нельзя. - Эми? Эми, ты жива? По ней видно, что жива. Ни слез, ни жалости к себе. Она даже улыбнулась из-за решетчатой двери... И это была не только улыбка от радости встречи. - Ну... На спине полежу еще нескоро, но не надейтесь, не умираю я. Такого облегчения не наступало давно. Отделалась легко. По сравнению с тем, что могло бы с ней быть, очень легко. - Больно? Глупый вопрос. - Нет, Бетти, самое приятное, что я в жизни чувствовала! Больно, но они так, аккуратные дилетанты. Дома везло, если калеками не уходили, а эти... Все равно что тушить пожар прометием. Когда Эмили повернулась спиной, Вифания рефлекторно зажала рукой рот. Хоть это и не доставляло сестре никаких видимых неудобств, перевязки от плеч до бедер были неоднократно прокрашены красным. А та смеялась над следами от кнута. - Что ты такого... - Да так, мелкое нарушение дисциплины, десять плетей перед строем – это ерунда. Расслабься. Завтра отпустят. Все можно стерпеть. Главное что жива, и даже относительно невредима. Только стоило Лилии взять за плечи – и сразу спокойнее. Больше уже ничего не грозит, хотя хотелось высказать многое по поводу пережитого в первые минуты. Они уже не видели, как Эми перестает улыбаться и холодно щурится, едва ее вновь оставили одну. То, что проведали, трогательно, но в данный момент несущественно. Осторожно выглянув за решетку, убедившись, что больше посетителей нет, Эмилия еле слышно постучала пальцами по стене. Охранник был без шлема, и ему хватило, чтобы обратить внимание. - Эй, мальчик... Не тот промытый на голову, безмозглый штурмовик, которых обычно выставляют караулить. Явно новенький, эмоциональный... А еще у него в подсумках были не только боеприпасы. Убедившись, что он внимательно слушает, Эмилия уже тише поинтересовалась: - Что хочешь за выпивку? Мне бы боль малость приглушить.