Седьмая добродетель

Недостаточная набожность или грубость по отношению к представителю Экклезиархии или иной организации, наделенной правом суждения о помыслах и вере, карается немедленным переводом на штрафной факультет. Предварительно курсант будет подвергнут процедуре очищения тела и духа, с целью установить причину ненадлежащего отношения. Правило 423 Схоластики Псайкана

- История твоя мрачна и поучительна, внученька. Даже больше, чем я ожидала. Это не заменит настоящей исповеди, но... Лучшее и ближайшее к тому, из всего, что еще осталось. - И теперь я знаю, кто я и кем мне не стать. Но не знаю, почему все так... - А хочешь узнать? Неожиданно голос старухи стал таким отчетливым, будто говорила она прямо в ухо. Будто стояла за плечами, где никого быть не могло, положив руки Вифании на шею. И спрашивала так, как будто могла ответить на вопрос, но... Но хотела услышать, готова ли та к такому знанию. Как спрашивали до нее, предупреждая, что от некоторых ответов обратного пути нет. Что нужно или согласиться с планом собственной гибели, или пройти до конца. Завершить же это самописное пророчество, отрицающее и зов разума, и сердца, можно будет только прекратив рыдания. Все это в одиноких словах старой карги было от начала и до конца. И ее голос, стихнув, выжидал ответа. Да или нет. То, чего с самого рождения не давал никто. Без подсказок и без всякого действия извне, решить что-то. Остановиться или бежать дальше – то ли от себя, то ли к себе. - А откуда... Откуда тебе может быть известно? - Я старая сумасшедшая. Это мой долг и моя цель. Покуда ты еще здесь, я могу лишь поделиться с тобой тем единственным, что имею. Каждый из нас несет свое проклятие. Мое – в знании. И полная пустота вокруг. За стенами нет ничего, там одна лишь бесконечная черная толща. Оказавшись здесь, казалось, что все закончилось. Здесь можно прекратить, и история завершится, и наконец наступит покой. И мир. И свобода. Многое толкало к этому, многое велело просто... Сдаться. Исчезнуть и будь что будет. Не страшнее. А трое голосов в одном предлагали, хотя звучали там, где не могло быть шепотов Варпа, где не ступал ни один демон, выбор. Умереть человеком... Или жить уродом, и мерзостью, и мутантом. Вот что они говорили на самом деле. Но дорога известная... Что там, уже ясно, а мелкие ее детали ничтожны. Или... Или взять в руки последний шанс что-то изменить. Кем быть. - Я не знаю. - Никто не знает. Но оглянись назад и скажи, будь честна с самой собой. Какой выбор сделала бы ты, глядя в глаза всем им? То, что казалось очевидным, но когда обступает память о многих, и все они ждут... Нет. Они не ждут просто конца. Их не устроит просто конец. Одни хотят видеть больше боли и страданий для того, кто виновен в их забвении. Другие никогда бы не сдались. Но в одном они согласятся. - Говори. Я хочу знать. Хочу понять, и... - И что еще? - И, если можно... - Можно. Поверь мне, я не стала бы ничего говорить, если бы было нельзя. - Нам обещали нечто особенное. - Маркус человек слова и дела, мой господин. Он не дает обещаний, он дает гарантии... Лорду Валериану были неведомы тайные значения и тонкости того, что мистик Карл и подобные ему вдохновенно называли искусством – для него был лишь внешне проявимый эффект с определенной вероятностью сгубить своего автора. Но даже он видел, а по неодобрительно сдвинутым бровям Карла убеждался в своей правоте, что все перед ним это лишь заурядность. То, что прислали бы, если бы лично он не прибыл. В лучшем случае вторые и третьи позиции. - Тогда почему перед нами товар, и близко не стоящий заявленной цены? После хвалебных од своей левой руки, не единожды доказавшего свою преданность клятвам адепта, Его Святейшество верил, что нигде его свита не пополнится послушником более искусным. Тот не пожалел сил и еще три стандартных года назад всесторонне беседовал с ученицей, которую описывал как наиболее одаренного телепата, в чей разум ему приходилось вливаться... А теперь Карл Завиан был мрачен, и смотрел на центр чернокаменного зала в задумчивости и строгом разочаровании. Взирал на будущее, будто искал среди миллионов вариантов один, что его устроит. Под своим капюшоном, иссушенным безволосым лицом он напоминал ожившие мощи, даже больше, чем его бывший наставник и близкий друг. - Я не могу сказать, мой господин. Но в свою очередь даю слово, что в итоге вы не разочаруетесь. Его слово никогда не было нарушено за столетие, и Валериан не хотел увидеть, как это происходит впервые. - Очень надеюсь. - Да... За твои грехи наступит расплата. Но чувствую я, что ты несешь и груз чужих... И за них придется взыскивать плату. Плату страшную. Почему-то слова старухи, в которых не было ничего нового, будто вырвали из сна. На мгновение наступившая чистота и ясность, в которой все вокруг стало обновленным. Даже камни. Не та часть, что о плате. - Это... Это все были тоже мои, это... - Так тебе сказали. И своих у тебя много, а будет еще больше, и ты примиришься с ними... Но сейчас ты не можешь отделить своих от ее. Ты чувствуешь, что это не была твоя воля – и потому боишься спросить у нее: кто она тебе? Как можно быть в своем же теле и рассудке раздробленной настолько, что одна часть не знает, кто же вторая? Или... Или и не было разделения неделимого, а была попытка убежать от себя же? Была ли вторая сторона, или был страх того, что она есть? Того, что в темноте ждет та, у которой когда-то была украдена ее жизнь? Чьего голоса Вифания ждала, а он так и не пришел, даже сейчас. - И что мне делать? Я по-прежнему не... - Ты так и не попыталась. Поговори с ней. Обратись к ней. Выслушай, что ее терзает на самом деле, утешь ее. Примирись с тем, что было, и убеди ее склониться перед тобой, или наконец избавься от нее. Сейчас тебе нужно сойтись с ней, пока она не сотворила еще худших дел. А если провалишь испытание встречи с ней, раздробишься на части окончательно... И вот тогда твои усилия действительно не будут иметь значения. Это все равно придется сделать. Столько известно о себе по чужим рассказам, и все это было легче перенести, потому что оно было с кем-то другим... Но каково было этому кому-то? - Даже если я убежу ее... Что тогда? Слишком много уже... - Тебя слишком занимает то, что было... То, какой ты стала сейчас — вот что важно. Скажи, ты помнишь все то, что тебя преследовало? - Нет. Только последнее, и... - То есть ты не уверена, что это правда. А приняла бы ты решение всех их погубить, если бы могла остановить это? - Нет. Невозможно было бы и подумать, как ответить иначе. - Так почему веришь, что вина в этом твоя и ничья больше? Она лишь задавала банальные вопросы, но никогда прежде не было того, кто не успокоился бы, пока не получил на них ответ. Самой себе их задать нельзя, сознание просто откажется от них и отвернется, но когда это спрашивает другой... - А родители и... И все... - А если они тебя так любили, что предпочли представить на суд Императора, нежели рисковать твоей жизнью? Никто не может этого знать. Возможно, что нет, но... Но никто из них не сделал бы иначе, если бы и хотел – ибо тогда рассказать об этом было бы некому. - Не знаю. Но хочу верить. Однажды у них спрошу. Старуха неспроста назвала это испытанием. У худшего нет иного пути, кроме как пытаться становиться лучшим. И ни один человек не прошел бы по уготованному пути иначе, не встретив исход много более страшный... - Они простят тебя. В этой жизни или в иной. - А остальные? А сестры? Та замолчала ненадолго. Как будто ей было физически больно говорить. - Они дали клятву, что защитят тебя. И следовали ей, даже когда это означало, что сами они погибнут... Они могли остановить все это, бросив тебя, но не стали. Что было хуже для них... Потерять всех – или всех, кроме одной? Могли. Могли в любой момент. Ры, что бы ни увидела в будущем, могла его изменить... Но тогда оно было бы еще мрачнее. Синтия могла спастись самой, убив других... Но не стала. Хотя никто бы ее не обвинил. Лилия могла оборвать слияние прошлого и настоящего, но и не помыслила об этом. Невозможно откупиться от Варпа и от гибели, и у самого могущественного человека из ныне живущих нет власти перед гневом Самого Всеотца. - Не отменяет того, что за это придется ответить. - Ты уже наказана за свою слабость, ты живешь с этим. Сделай их жертвы не напрасными, и тогда будешь знать мир. Главное еще впереди, но... Но во все времена главным заветом Всемогущего было одно. Победа или смерть. Не отступать и не бросать оружия никогда. Даже когда цена этому – отсрочить собственный приговор. - Вот теперь я чувствую, внученька... Вот теперь чувствую, как ты близишься к себе. А если и правда голоса, что должны были окружить и преследовать вечно, просто не могут ненавидеть? Если и правда есть возможность пусть не исправить, но замолить? Она была раньше. В нее верили. И в конце концов... - Если подумать... А что я теряю? Конечно, слова одурманенной гадалки и близко не помогут залечить шрамы, которые теперь отпечатаны не только на коже, но и внутри сознания. Они будут там всю жизнь, еще не единожды напомнят, но сейчас только превозмочь их. Только заговорить первой, но сделать это труднее, чем когда-либо. И тяжело понять, что сильнее: страх перед тем, что та, вторая, ничего не ответит – или что даст ответ, прорезающий всю жизнь заново? И когда уже почти удалось заставить себя, Вифания вдруг поняла, что не может сначала не спросить совсем о другом. - А ты здесь почему? Наверное, старуха должна была быть недовольной... Но когда отвечала, то была рада тому, что говорила. - Я? Уж поверь, меня сюда привело многое. А теперь, когда я жду здесь своего часа, я знаю, что скоро предстану перед Самим, перед Отцом Небесным. И тогда Он одарит меня, наконец, Своим касанием. Я увижу слезы Его, и признаюсь Ему, что Его люблю. Я всегда знала, что об этом и мечтаю. Достойнейшая смерть, что я могла предвидеть. Мечтательность в ее голосе... И хотя та говорила, что здесь ее ждет только гибель, но не скрывала, что... Что счастлива. - Ты... Подожди. Ты не велишь мне сдаваться, а сама здесь... - Я знаю. Тебе не велю сдаваться, а я напротив, жду этого дня. Смерть свою я заключу в объятия, со слезами счастья, как старого друга, и когда Император примет мою душу, Он отведет меня на Ту Сторону. И там я встречу тех, кого любила. Это лучшая участь для тех, кто был слаб для подвигов... Но ты не готова еще для этого пути. Тебе Он велит идти и прославить имя Его. И почему-то, когда голос ведьмы стал таким умиротворенным, стало по-настоящему страшно. Что может ждать там, что сам Бог-Император льет слезы о пришедших к Нему? Что за участь она, предвидев, принимала всю жизнь? Как можно было быть такой безвольной, чтобы добровольно согласиться просто лечь и умереть, и умереть страшно, как эта выжившая из ума карга? Вот кому нельзя уподобляться. А та, войдя в транс, монотонно проговаривала то, что проносилось у нее в голове. - Вижу... Ясно вижу... Безглазая ведьма в черно-белых одеждах... Но что может женщина, когда стоит перед богом? Трезвость рассудка вернулась так, будто и не было мучительного голода души в отрыве от Имматериума. - Вижу... Manus Celer Dei Imperator... Но старуха была права. Нужно примириться с собой. Нужно заставить себя. - Вижу девушку, которую Он поцеловал. Вижу, как прошла она по черным коридорам – и вновь пройдет. Слышишь ты или нет... Не знаю. - Вижу дитя ее, меж жизнью и смертью. Росшее во чреве из стекла и железа, и принадлежащее могучему владыке. Но теперь мы должны быть с тобой одним целым. - Вижу я город, пылающий за грехи. Вижу зеленый свет, пожирающий звезды. Вижу одинокого воина, бросившего вызов судьбе. Вижу... Я не верю тебе. Не знаю тебя. Всю жизнь я боялась быть тобой... Боялась стать тобой. - Вижу отцов, поднявших руки на детей. Вижу того, кто влюблен в смерть, но она не примет его, и разлучены они навеки... Но сейчас мы должны наконец перестать быть порознь. Только так мы, единые, слитые вместе, сможем все исправить. Пожалуйста. Мне не выбраться одной. Мы должны. Выйти. Отсюда. Вместе. Мы всегда обе хотели быть особенными. И мы ими были, всегда. Этому нас учили, что мы предзначены для чего-то. И у тебя только два варианта. Можешь ждать и плыть по течению... А можешь взять в свои руки. Я тебя больше не боюсь. Ты – часть меня, и всегда будешь со мной. Выбирай. Я прощаю тебя. Я не хочу больше жить той жизнью, которая была твоей. Сделаем новую, сами, и я запомню все, что ты показала мне. Выйди ко мне. Просто... - Встать! Воздух холоднее льда, когда дверь раскрыли рывком, с такой силой и яростью, что едва не погнулось железо. - Что... - Встать! На выход! Половина лица послушницы Сестер Безволвия – такое имя всплыло в памяти – была скрыта под серебром респиратора. С огромным трудом она удерживала свою беспросветно-пустую ауру, чтобы та не пожрала души всего живого рядом с собой. - Почему? - Тебя требует к себе Его Премудрейшество Янус Иоганн Василиус Сид Третий. В подобающем виде ты будешь держать ответ перед ним. Если через десять секунд ты не выйдешь за эту дверь, я выволоку тебя... Чтобы предстать перед ним, тебе достаточно целых ребер и челюсти. Более чем прозрачный намек. И никакого ответа. Глухо. И все, что Вифания говорила, было сказано в пустоту, и никто его не услышал, кроме ее самой. Никто... Через минуту после того, как чужую, но идентичную форму швырнули и засекли время, заново нацепив на нее брошь и отпечатав имя, две послушницы, не дававшие Обета, отперли двери обратно в золоченый коридор. Сомкнули копья за спиной, давая только идти вперед. И все же один вопрос остался неотвеченным. Тот, на который только они могли знать ответ, и предстояло задать его – или не узнать больше никогда. - Хочу спросить... Разрешите? Одна из Сестер повернула голову. - Говори. Быстро. - Кто сидел со мной через стену? Сильный толчок древком в спину. Не замедляться. Путь неблизкий, а ждать Его Премудрейшество не намерен. - Хоть это и знание не положено тебе, но отвечу. Там ждет своего часа дикарка, которой слабость не позволила иного пути. Пусть для тебя будет назиданием то, что бывает, когда вошедший в эти стены не готов быть верным заветам Императора. Значит, все же не совсем игры разума. Не настолько еще расколот рассудок... И только чуть повременив, послушница добавила: - Пример ее следует увековечить. Безумная женщина верила всему, что говорил ей Имматериум, и предрекала несчастья тем, кому они были предначертаны. А благодарные соплеменники отплатили ей за ее пророчества... И вырезали ей язык. И больше ни одна живая душа не погибнет от ее предсказаний. Понятен ли тебе мой рассказ? Она была довольна, когда увидела ужас. И смятение. И даже позволила на мгновение сбавить шаг. - Вижу, ты поняла, какова цена лишнего слова. Теперь молчи, и знай важность тишины. Ибо безмолвие – единственный путь к твоей судьбе.