В стране бескрылых

Услада долго ворочалась в постели и не могла уснуть. Казалось бы, располагайся да отдыхай в своё удовольствие: никто не храпит под боком, не толкается, не тянет одеяло на себя… Но сон не шёл, только лезли в голову всякие мысли. О том, что ночь нынче тёплая, и в батюшкином зверинце, верно, уже запел ухокрыл. Что она сама, как ни странно, скучает по Стине, своей строгой, но заботливой няньке. Что Краса, может, разбила зеркало совсем случайно, и нет никаких причин думать, будто с ней приключилась беда. А может, и наоборот, кто-то раскусил подмену, и теперь озорную оборотницу ждёт разбирательство и строгий суд, а её саму уже ищут и никак не могут найти. Или не ищут? Может, никто ничего и не заметил? С горечью Услада отвечала сама себе: было б кому замечать. Кто она для всех тех людей, что окружали её день за днём? Нарядная кукла, для которой убирают горницу, стирают одежды, ставят на стол еду и кланяются, не поднимая глаз. Отец? Да много ли он знает о ней? Кто она для него? Дорогая вещица, спрятанная до времени в тереме. Князь ласково кивает ей при встречах, часто присылает подарки… Но ни разу он не зашёл к ней просто поговорить, не спросил, о чём она думает и мечтает. В самом деле, о чём можно беседовать, скажем, с чашей на поставце? Братья? Милош прежде всегда был к ней добр, но теперь у него уже своя жизнь: дела, семья. Есть ли у наследного княжича время думать о маленькой глупой сестрёнке? После бала в Дожинки они больше не виделись ни разу, и все письма, привезённые из Городца, предназначались отцу, для Услады же Милош не прислал даже самой коротенькой записки. А с Благом княжна и вовсе никогда не была дружна. Вот разве что смотритель зверинца Ельмень, да старая Стина знают её настоящую. Но заметят ли перемены? Встревожатся ли? Ельмень просто решит, что княжне наскучили звери, вот она и перестала приходить кормить ухокрыла. А Стина… Ах, не всё ль ей равно, кому плести косы и шнуровать нарукавья? Лишь бы послушна была. Подумав так, Услада аж пустила слезу от жалости к самой себе: никто-то на белом свете её не любит! А тут ещё и этот Венсель со своими глупыми выходками… Стоило Усладе, наконец, провалиться в спасительный сон, чья-то рука настойчиво принялась трясти её за плечо. Она открыла глаза — и с удивлением увидела, что за окошком уже занимается заря. Будил её Венсель. — Что случилось? — хмуро поинтересовалась Услада, натягивая одеяло до подбородка. Венсель радостно улыбнулся в ответ: — Случилось утро. Вставай, нам пора выходить. — Куда? — Как куда? В Ольховец. Ты же сама сказала, что хочешь увидеть Красу и убедиться, что с ней всё в порядке. Знаешь, ты такая смешная, когда сердишься… — Вовсе я не сержусь, — заявила Услада весьма раздражённо. А потом подумала: княжьей дочери не пристало вести себя так, чтобы над ней смеялись. И потому, взяв себя в руки, спросила уже спокойно и ровно: — Ещё вчера ты не счёл это моё желание важным. Что изменилось за ночь? Венсель сразу перестал сверкать дурацкой улыбкой. — Понимаешь, то, что произошло ночью… Сама по себе чернянка не опасна, но её быстрый рост указывает на обрыв и рассеивание довольно мощного потока силы. Кто-то нарочно уничтожил связное заклятье, причём сделал это крайне грубо и неумело. Мы увидели только отражение, как бы эхо того выброса беспорядочной силы, который произошёл на другом конце связного канала. Мне следует отправиться туда и увидеть всё своими глазами. — А я уж было поверила, что кто-то начал думать не только о себе, — вздохнула Услада. — Но ладно. Я поняла и готова ехать. Только выйди, пожалуйста, позволь мне одеться. — Стесняешься собственного мужа? — нахально усмехнулся Венсель, усаживаясь на пол перед кроватью. — И потом, почему ехать? Мы идём пешком. У меня только одна лошадь, и мучить её я не намерен. Услада вдохнула, выдохнула, в мыслях сосчитала до десяти, а потом заявила: — Тогда я не иду. У меня нет подходящей для пешего путешествия одежды. — Разве? Найдём что-нибудь в сундуке у Красы. Или если хочешь, могу поделиться с тобой своей одеждой. Хотя — нет, ничего не выйдет. Ты слишком маленькая и толстая. — Ничего подобного! — вскричала Услада возмущённо и, выскочив из постели, запустила в Венселя подушкой. Он поймал и тут же отправил «снаряд» обратно. Усладу едва не смело с ног. Покраснев, как варёный рак, она схватила подушку за угол и, грозно размахивая ею, кинулась на своего обидчика. От первого удара Венсель сумел уклониться, но со второго замаха Усладе удалось-таки вскользь зацепить его по хребту. А потом он схватил с кровати вторую подушку и встречным хлёстким ударом отбросил подушку Услады, летящую ему в лицо… Прислушиваясь к шлепкам, топоту и смеху, раздающимся из-за двери хозяйской горницы, Лад с Радкой удивлённо переглянулись, а дед Мирош махнул рукой и вздохнул: «А, молодо-зелено, мягко постелено… Пускай тешатся». Подушечная битва закончилась так же неожиданно, как началась: во время особенно лихой атаки наперник на подушке Услады порвался, и пух рогоза* разлетелся по горнице, осыпав и Венселя, и саму Усладу с ног до головы. Обоим пришлось раздеться, чтобы вытряхнуть рубахи, а потом изрядно поработать гребнем, помогая друг другу вычёсывать пух из волос. После, покопавшись в сундуке Красы, они нашли для Услады подходящую дорожную справу. Княжне ещё никогда не приходилось отправляться пешком в столь далёкий путь. Порой ей случалось пойти вместе со Стиной и девушками из хоромной прислуги в ближайший лесок по грибы, но это всё были скорее прогулки, чем настоящие переходы. Не очень-то представляя себе, что брать в дорогу, она предоставила Венселю заботиться о поклаже. Тот не долго тянул со сборами: кинул в заплечную сумку огниво, кошель с парой-тройкой каких-то флакончиков, завёрнутые в тряпицу осколки Усладиного зеркала и свёрток Радкиных пирогов, наполнил водой две фляги, пристегнул к поясу нож и тесак, да ещё приготовил два рогожных башлычка вроде тех, что Лад с дедом Мирошем надевали, уходя в лес пасти коз. Подумав немного, Услада добавила к поклаже чистую рубаху и надела пояс Красы. Правда, кинжалы отстегнула и оставила в сундуке: хороши, да что толку их носить, коли нет умения. А ещё Услада с некоторым удивлением обнаружила, что ей тоже предназначалась поклажа. Венсель отдал княжне одну из фляг, войлочную скатку и свёрнутый в аккуратный рулончик плащ. — Это зачем? — удивилась Услада. — На земле спать холодно, — как ни в чём не бывало пояснил Венсель, готовя для себя такую же скатку и свёрток с плащом. — Так нам что, придётся ночевать в лесу? — Не обязательно. Если повезёт, то к вечеру доберёмся до Ограды, и тогда заночуем на постоялом дворе. — Как это «если повезёт»? — насторожилась Услада. — Обычно. Стёжки иногда зарастают, приходится искать направление, прорубаться… Тогда выходит дольше, чем если идти по проторённой тропе. — Разве мы пойдём не по Торговой? — Нет, конечно, — Венсель вытащил из поставца и развернул перед ней лист с изображением земель Торма. — Это слишком долго. Мы можем изрядно срезать путь, отправившись стёжками через Занорье. Вот тут Задворки, а нам надо попасть вот сюда, к Рискайским воротам. Зачем тащиться вдоль Пустоши до Торговой тропы, если можно напрямик выйти сразу к Лисьим Норам? А от них до ворот рукой подать. — Ты уже ходил так? — Нет. Но местные ходоки без труда успевают за вечер сбегать наклюкаться у Малого Бодуна, а к полуночи вернуться домой. Нам же с тобой обратно идти не придётся, только туда. Не волнуйся, птаха: я же маг, со мною не заблудишься. Услада с сомнением покачала головой, а вслух только заметила: — У меня, между прочим, имя есть. В путь выдвинулись ближе к полудню. На прощание Радка осенила Усладу охранным знаком и повесила ей на шею Маэлев глазок — агатовую бусину с рисунком из вложенных друг в друга кругов. А Лад вызвался проводить хозяев до вешки на Грязнополье. Сперва идти было легко. Тропа удобно ложилась под ноги, лучи Ока ласково пригревали сквозь зелёную листву, мягко шелестел лес, пели птицы, и Лад напевал на ходу. Голос у него оказался на диво приятный. Вешкой назывался торчавший на развилке трёх стёжек серый валун. С полуночной стороны он густо оброс мхом, а на полуденной можно было рассмотреть грубо вырезанный рисунок: стрелку, указывающую на закат, а над ней руну «глаголь». — Ну вот, — сказал Лад, остановившись перед камнем, — дальше топайте сами. По стреле — это на Грязнополье, а вам надо забирать чуть к восходу. Ежели стёжка чистая, скоро выйдете в сосны, минуете Ореховый овраг, а там уж и Лисьи Норы завиднеются. Венсель кивнул ему и с независимым видом направился по указанной стёжке. Услада же, пытаясь сгладить неловкость от такого расставания, попрощалась с Ладом тепло и пожелала ему Маэлевой помощи. Оставшись без провожатого, Венсель вёл свой маленький отряд торопливо, песен не пел и то и дело убегал от Услады далеко вперёд. Она запыхалась, проголодалась и устала, и уже давно с тревогой поглядывала на клонящееся к закату Око, но упрямо шла следом за магом, стесняясь просить поблажки. Кусты вокруг между тем становились всё гуще, а погода понемногу портилась: набежали тучки, потянуло холодным ветром. Несколько раз стёжка раздваивалась и растраивалась, становясь всё тоньше и неприметнее, и наконец, совсем истаяла, заведя путников в заросший лещиной овраг. — Как ты думаешь, он и есть — Ореховый? — спросила Услада. Венсель пожал плечами: — Вполне вероятно, в нём ведь растёт орешник. Только я что-то не вижу рядом никакого хутора.** С этими словами он сбросил на землю поклажу, сел и прикрыл глаза. Услада с тяжёлым вздохом опустилась рядом: ноги у неё уже гудели, и от прежней бодрости ни осталось ни следа. Однако отдыха не получилось, из кустов почти сразу налетели целые полчища комаров. Отмахиваясь от них, княжна с досадой отметила, что кусают летучие гады одну только её. К тому же сидеть на земле было холодно и колко. Зато Венсель, похоже, не испытывал никаких неудобств. Он сидел себе с закрытыми глазами, спокойно и неподвижно, по-тивердински поджав ноги под себя. Мошки его не кусали, холод не беспокоил, и вообще, он выглядел так, будто собрался просидеть под кустом круг-другой, как отшельник из сказок наставника дэль Ари. «Вот развёл бы костёр, а потом сливался с природой, сколько душеньке угодно», — думала Услада, с раздражением косясь на него. С земли она пересела на свою скатку, сломала веточку с куста, чтобы гонять комаров, но этого было мало, хотелось уже лечь, вытянуть усталые ноги и хлебнуть чего-нибудь горячего. — Венсель? — позвала она жалобно. Ответа не последовало. — Ну же, Венсель! Давай ты не будешь прикидываться, что заснул и оглох? Эй, Венсель! С третьего раза он всё-таки откликнулся. И, посмотрев на свою спутницу весьма строго, заявил: — Что ты шумишь? — Я устала, голодна и хочу спать, — призналась та, едва не плача. — Отведи меня к людям! — Именно этим я и пытаюсь заниматься. А ты мне мешаешь. Под твои крики решительно невозможно сосредоточиться. — Пока я вижу только то, что ты завёл меня в кусты и хочешь скормить комарам! — А, ну извини, — сказал Венсель, чуть убавив тон. Из своей сумки он вынул тёмный флакончик, протянул ей. — Капни немного на одежду, это отпугнёт кровососов. — Венсель… Может, устроим стоянку и поедим? — Нет. Это бессмысленно, птаха. Хутор где-то рядом, я чувствую. Если ты посидишь немного тихо и помолчишь, я отыщу его раньше, чем стемнеет, и тогда нас, возможно, пустят переночевать под крышу. Услада тяжко вздохнула. — А давай пойдём прямо сей миг? Ты же чувствуешь, где люди? Венсель посмотрел на неё с обидой, однако ответил: — Чувствую. Только не точно. Рядом есть стёжка, по которой совсем недавно кто-то прошёл. — Так чего же мы ждём? Идём за ним! — Возможно, этот человек держит путь не к Лисьим Норам, а совсем в другое место. — Ну и пусть. Мы просто догоним его и спросим дорогу. Венсель, ну пожалуйста! А то он уйдёт, а ты потом снова будешь… хм… настраиваться. До морковного заговения. Венсель нахмурился, с недовольным видом отвёл глаза, потом снова в задумчивости покосился на Усладу… Девушка смотрела на него с такой горячей мольбой, что он решился. Поднялся с земли, навьючил на себя всю их поклажу и сказал: — Ладно, уговорила. Попробуем догнать. Позднее Услада жестоко корила себя за неразумную настойчивость и торопливость. Имей она тогда терпение, послушайся Венселя — и всё вышло бы иначе. Сперва они безо всякой дороги ломились сквозь кусты. Венсель прокладывал стёжку тесаком, а Услада шла следом, из последних сил стараясь не споткнуться. Потом в зарослях вдруг открылась вполне чистая тропа. — Как здорово! — выдохнула Услада с облегчением. — Ты просто молодец! — Знаю, — буркнул Венсель, пряча тесак в ножны и утирая рукавом лицо. — Теперь дело за малым: догнать этих ребят. Судя по запаху, они не могли уйти далеко. Пойдём-ка побыстрее. — Не могу. Правда, я пытаюсь, но ноги уже совсем не несут… Венсель окинул девушку критическим взглядом, почесал в задумчивости подбородок. — Хорошо, тогда оставайся и жди, — распорядился он, сбрасывая вещи к ногам Услады. — Налегке я догоню их без труда. Но ты если что — кричи. Дождавшись согласного кивка, Венсель повернулся к ней спиной и резво рванул по тропе. Однако не успел он свернуть за поворот, приключилась беда. С виду чистая и хорошо натоптанная тропа вдруг с хрустом провалилась под ногами бегуна, и Венсель исчез из виду. Некоторое время Услада с недоумением и ужасом, не веря своим глазам, тупо смотрела на то место, а потом услышала из-под земли стон и со всех ног кинулась на звук. Ни мига не раздумывая, она кинулась на колени перед ямой, схватила Венселя за руки, за шиворот, принялась тянуть… Очень трудно, очень медленно ему удалось выползти на поверхность. Вытянувшись на земле, Венсель перекатился на спину, прошептал «мама», закрыл глаза и затих. Услада наклонилась над ним — и едва не грохнулась в обморок сама. Ловчая яма предназначалась для крупного и сильного зверя, кабана или даже лося: стенки её были утыканы заострёнными кольями, чтобы, провалившись, добыча не смогла выбраться наружу. Падая вниз, Венсель зацепил два таких копьеца. Одно глубоко пропороло ему бедро. Кровь из раны лилась рекой, и от её тяжёлого запаха у Услады мутилось в глазах. Вторая рана, на животе, кровоточила не так сильно, но смотреть на неё было тоже страшно. Услада даже вчерне не представляла себе, что следует делать в подобных случаях. Отправляясь в дорогу, она не подумала расспросить Венселя, полагая, что если кому и может понадобиться помощь целителя, так это ей. А теперь — целитель сам истекает кровью, а она стоит рядом и ничем не может ему помочь! Впрочем, её разумения хватило на то, чтобы вытащить из мешка чистую рубаху и плотно прижать к ране на бедре. А потом, набрав в грудь побольше воздуха, завопить во всё горло: «Люди! На помощь!» Охотников было трое: пожилой мужик, до глаз заросший кучерявой бородой, и два парня, по возрасту годящихся ему в сыновья. Завидев их, Услада со слезами кинулась навстречу, продолжая твердить осипшим от страха голосом: «Помогите… Помогите, ради Маэля… Мой муж умирает…» Старшему из охотников хватило пары быстрых взглядов, чтобы понять, что к чему. Кивнув одному из своих парней на Усладу, он вместе с другим подошёл к Венселю. Ногу ему суровый дядька живо перетянул ремнём так, что из раны почти перестало течь, потом осмотрел живот и сказал спокойно: — Только шкуру попортило. Зашить — и заживёт, как на собаке. Его сын, заглянув Венселю в лицо, присвистнул тихонько и удивлённо промолвил: — Так это ж Горностай***, лекарь с Задворок! Тот самый, что тётке Крапиве сухотку вылечил. Старший поглядел повнимательнее и кивнул: — А ведь точно. Мне его Лосев кум на торгу показывал. Давеча, как Молодого Лося лошадиная змея**** в руку тяпнула, все уж думали, кончится мужик. А Горностай ему чегой-то из своей склянки накапал - и тот враз оживел... Ну-ка, хлопцы, сварганьте-ка волокушу. Коли мы Горностая в ловушку поймали, нам его и лечить. А ты, тётка Горностаиха, тоже ступай с нами. Побудешь пока у нас, в Кустецах. Младшие, покивав согласно, срубили молодую осинку, Венселя уложили на ветки и поволокли по тропе куда-то в лес. Услада бездумно шла следом, еле переставляя дрожащие ноги. А вся их поклажа — и скатки, и Радкины пироги, и Венселев колдовской кошель — так и осталась лежать на тропе.