В стране бескрылых

Лесной хутор оказался вовсе не похож на то, что ожидала увидеть Услада. Место, которое в разговорах между собой охотники называли «подворьем», не имело ни ворот, ни ограды. После очередного замысловатого витка стёжка вывела путников на маленькую чисто выкошенную полянку. Услада не сразу сообразила, что они уже пришли: окружающая чистец зелёная стена бурьяна и колючих кустов, кое-где прерывающаяся узкими стёжками, на первый взгляд ничем не напоминала обиталище людей. Однако стоило старшему из охотников заливисто присвистнуть, ветки зашевелились, и из-за них показался народ. Только тогда Услада заметила выходы из полуземлянок, заросших по крышам высокой травой. Вокруг поляны их было пять, но только одна имела почти не прикрытое кустами чело* и пару волоковых окон**. Верно, это была жилая изба. А обитало в ней большое и дружное семейство Дроздов: сам хозяин - Старый Дрозд, две его жены и целая стайка детей, сосчитать которых Усладе удалось далеко не сразу. Доставив раненого на подворье, хозяин со старшими сыновьями снова ушёл в лес, а Услада с Венселем попали под заботу местных тёток. Старшая из них, Дроздиха, сделав несколько коротких распоряжений, вмиг разогнала всех любопытных со двора, каждого приставила к делу. Младшая из девушек, недавно примерившая первую понёву, собрала и увела малышей. Две девицы постарше сбегали в дом и принесли чистую рогожу, на которую ловко переложили с веток Венселя. Срубленную осинку тут же утянул куда-то деловой паренёк кругов десяти от роду, но уже с топориком за поясом.*** Тем временем младшая Дроздиха хлопотала над Венселем. Стащив с него разодранную одежду, она приняла от одной из девушек ведро воды и ветошку и принялась смывать с тела раненого кровь и грязь. Услада наблюдала за ней, едва сдерживая удивление: эта девчонка в рогатой кике с виду была младше неё самой, но делала свою работу уверенно и без малейшего стеснения. Не пугали её ни раны, ни то, что приходилось касаться обнажённого тела чужого мужчины. А вот Венсель был явно не рад такому повороту и смущался, как красна девица, но противиться не имел сил. Зато когда старшая Дроздиха взяла в руки кривую иголку и нить, он насторожился и заёрзал. — Венсель, миленький, потерпи, всё будет хорошо, — зашептала Услада, осторожно гладя его по волосам. Одна из тёток свела края раны у него на бедре, другая воткнула в кожу иглу… Венсель вскрикнул и отчаянно дёрнулся. Старшая Дроздиха тут же крепко прижала его ладонью к земле и сказала сердито: — Ишь, нежный какой. Терпи, не рыпайся! — Не надо, я сам, — простонал Венсель. — Оно и видно, как ты «сам». Калинка, садись ему на грудь, а ты, Отава, держи крепче здоровую ногу. Втроём они без особого труда заставили Венселя лежать смирно, словно он был не человек, а приболевшая коза. Зашив грубыми стежками обе раны, Дроздиха наложила на них повязки из чистой ветоши, а потом велела меньшице и девушкам устроить больного в малой клети****. Это была действительно самая настоящая клеть: без окна, без очага, с холодным земляным полом. На дощатый настил девушки положили тюфяк, набитый соломой, перетащили на него сомлевшего Венселя. Младшая Дроздиха, та, что звалась Калинкой, принесла чистую одёжу, тёплое одеяло и кружку с каким-то пахучим отваром. Перед тем, как уйти, она приветливо улыбнулась Усладе и сказала: — Не боись, даст Маэль — поправится твой Горностай. У нашей тётки Догады рука лёгкая. Главное, чтобы он первую ночь как-то перемогся, а там уж и на поправку пойдёт. Ты нынче обязательно отвар ему выпои, не то от боли сильно мучиться будет. Уже перед дверью она обернулась и предупредила серьёзно: — Как стемнеет, запрись хорошенько. И наружу в потёмках — ни ногой. — Что так? — встревожилась Услада. — У нас река близко, ухи ночами сильно озоруют. — Я думала, нелюди сторонятся Торговой тропы. — И, милая, где Торговая тропа — а где мы… Маясь недобрым предчувствием, Услада осторожно спросила: — А далёко ли от ваших Кустецов до Лисьих Нор? Калинка вздохнула. — Так вот, значит, куда вы шли? Промахнулись, однако, сильно забрали к восходу. У нас здесь урочище-то Кустецы, а хутор — Дроздовка, отсель до Торговой тропы и близко, да не вдруг достанешь. Есть стёжечка, выводящая на самый Кустецский торжок, да только кругалём она бежит, через Стрынь. Ходче вам будет вернуться к развилке у больших сосен, а там взять малость закатнее. Да теперь-то, верно, уже не к спеху. Твоему надо отлежаться хоть седмицу, а после и пойдёте себе поманенечку… Только когда Калинка ушла, Услада сообразила, что ей не оставили ни света, ни огня. Впрочем, Око ещё не вовсе спряталось за макушки деревьев, а значит, можно было пойти и разжиться где-нибудь если не свечой, то хоть лучиной. Услада дёрнулась было выйти за порог — и в дверях почти столкнулась с рослой девкой, помогавшей тётке Догаде при лечении Венселя. Кажется, звали её Отавой. В руках она держала горшочек крапивных щей, небольшой светец с лучиной и миску воды*****. Получить хоть какой-то источник света было, конечно, приятно, но, поразмыслив здраво, Услада поняла, что видеть её за пределами клети хозяева не хотят. Да и самой ей уже не слишком хотелось на двор. К тому же Венсель очнулся и тихонько завозился на своём тюфяке. — Как ты? — спросила его Услада. — Пить хочешь? Он вздохнул, осторожно пощупал повязку у себя на животе, а потом сказал еле слышно: — В сумке кошель был… — Ой, — обронила Услада, сообразив, где нынче полёживает Венселева сумка вместе со спрятанным в ней кошелём. Венсель, похоже, всё понял и снова печально вздохнул. — Болит? — сочувственно спросила она. Венсель ответил совсем невпопад: — Птаха… Я знаю, что говорить об этом поздно и глупо, но всё же. Я очень виноват перед тобой. Мне следовало не тащить тебя через заросли по бездорожью, а потратиться на место в возке. Или хотя бы нанять проводника до Лисьих Нор. Но нет же, мне захотелось побыть в лесу с тобою вдвоём. — Не печалься зря, я вовсе не жалею о том, что побывала с тобой в Торме. — Нет уж, дай я выскажу свою мысль до конца. Я повёл себя неразумно. Хотел провести тебя короткой дорогой, но непременно сам, понимаешь? Чтобы ты шла только за мной и смотрела лишь на меня. И не подумал о том, что ты — девушка, к тому же княжья дочь, непривычная к пешим переходам и бытованию без удобств. А теперь из-за моей глупости мы застряли в лесу, и тебе придётся возиться с моими ранами и вытаскивать за мною поганое ведро. Вот уж верно говорят: желай тише, не то сила услышит… Ты, я думаю, уже успела налюбоваться на меня вдоволь, до отвращения… И в лесу, и после, на Дроздовом дворе. Услада сперва невольно улыбнулась, а потом подумала, что маг может гораздо лучше обычного человека видеть в темноте, и постаралась придать лицу более серьёзный вид. — Странные вы, мальчишки, — сказала она задумчиво. — Каждый из вас мнит себя самым важным в мире существом. Вот ты опять сам всё решил, что я думать и чувствовать должна, а меня-то и не спросил. Не на верёвке же ты меня в лес увёл, сама, своей волей шла. И за охотниками ты для меня побежал. И положился на меня во всём, а я с перепугу твои вещи в лесу потеряла. Там было что-то важное? — Заряженный силонакопитель. И средство для очистки ран. Увы, без всего этого мне остаётся только отдаться в руки тётке Догаде и уповать на милость Маэля… Услада… Княжна откликнулась не сразу, так её удивило то, что Венсель впервые назвал её по имени. — Да? — Ты вовсе не обязана со мной возиться. Ведь ты — княжна, а я… — Перестань, — мягко перебила его Услада. — Да, я многого не умею и не знаю, но я — дочь князя, и никогда не брошу своего человека в беде. — Тебе ведь было неприятно… — Послушай, Венсель, а если бы это я провалилась в ловушку и поранилась? Тебе было бы неприятно со мною возиться? Венсель удивлённо уставился на неё широко распахнутыми глазами. — Ты что такое говоришь? — А как же кровь, грязь и поганое ведро? — улыбнулась Услада лукаво. — Ну… Это ведь всё равно была бы ты. Если этлова слеза испачкалась в навозе, она от этого не перестаёт быть этловой слезой, верно? — Вот видишь… Но почему же ты тогда так дурно думаешь обо мне? Венсель отвёл взгляд в сторону и пробормотал смущённо: — Это совсем другое дело. Я целитель… — …а не глупая девчонка? — Нет, не глупая. А та, которая мне очень нравится. Сказав так, Венсель закрыл глаза и отвернулся. Услада с улыбкой покачала головой, села рядом с ним и осторожно, ласково провела рукой по его волосам. — Глупый ты, глупый, хоть и маг… Думаешь, княжне могут нравиться только те, которые всегда красивые и чистые, никогда не ошибаются и не болеют? А мне нравишься ты. Потому, что ты к другим отзывчивый. Хотя уж очень стеснительный, где не надо. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. На самом деле я просто делаю то, что должен. — Вот именно. И не ждёшь ничего взамен. Ну, хватит разговоров. Знаешь, что? Давай съедим щи, пока не остыли, а потом ты выпьешь Калинкин отвар, и будем ложиться спать. Только погоди: дверь запру. — Душно. Оставь, пусть ветер ходит. — Нельзя. Калинка сказала, тут по ночам ухи сильно озорничают. Хотя мне это кажется странно. У батюшки в зверинце ведь есть ухокрыл. Чужих он, ясное дело, к себе не подпускает, но чтоб особо безобразить… Нет, только песни по ночам поёт. — Ухокрылы? Они прилетают прямо сюда, на двор? — неожиданно оживился Венсель. — Ну да, Калинка так сказала. — Оставь всё настежь, не закрывай дверь! Око скрылось за виднокрай, и под пологом леса скоро сгустилась ночная тьма. Но она не принесла с собой привычного Усладе покоя и тишины. Наоборот, лес наполнился шумной и громогласной жизнью: воздух зазвенел дружным комариным хором; зазвучали голоса ночных зверей и птиц; захрустела под чьими-то ногами трава; затрещали ветки, пропуская торопливого лесного жителя сквозь кусты; вдалеке раздался охотничий клич стаи волков… Дорого бы Услада отдала, чтобы оказаться сей миг в своём тереме, за надёжной крепостной стеной, в милой горнице, освещённой тёплым пламенем свечей. Или хотя бы просто захлопнуть дверь в клеть и затеплить лучину. Однако даже эта малость была невозможна: принеся светец, Отава не подумала о том, что им нечем развести огня. Венселево огниво вместе с прочей оснасткой осталось лежать на тропе в лесу, просить же своего спутника добыть огонь колдовством Услада не стала, справедливо полагая, что ему следует беречь силу. Утешало её только то, что сам Венсель был совершенно спокоен и даже, вроде, повеселел. Юркнув к нему под одеяло со здорового бока, Услада затихла и стала ждать. Пригревшись, она сама не заметила, как задремала. В этот раз даже бок о бок с Венселем ей не снилась волшебная страна грёз, только чудилось сквозь сон, будто рядом хлопают флаги, шуршат плащи и звучат незнакомые голоса. А потом Венсель разбудил её, осторожно погладив по щеке. Услада открыла глаза — и не вскрикнула только потому, что пальцы Венселя коснулись её губ. Вокруг их дощатой кровати сидели три ухокрыла, да ещё один возился в тёмном углу. Глаза ночных летунов светились хищной зеленью, и опасно поблёскивали острые белые клыки. Венсель сказал им что-то странное на непонятном наречии. — Чи, элло! — откликнулся ухокрыл, сидевший ближе всего к кровати. Прочие отозвались россыпью звуков, то ясных, пронзительных, то курлычащих и скрипучих, а потом поднялись на свои неуклюжие коротенькие ножки и, помогая себе сложенными крыльями, вышли вон. За порогом каждый из них расправил крылья, подпрыгнул и тут же беззвучно взмыл ввысь. Тот ух, что копошился в углу, вышел последним. Проходя мимо кровати, он на миг обернулся, и Услада увидела в его зубах здоровенную мёртвую крысу. — Ой! — испуганно пискнула она, натягивая одеяло до самых глаз. — Не шуми, птаха, — шепнул ей на ухо Венсель. — Похоже, я нашёл способ переправить тебя домой. Ты как, боишься высоты? — Нне знаю… Наверное, нет. — Вот и славно. Значит, нынче же полетишь домой по воздуху. Ухокрылы согласились доставить тебя в Ольховец. Они думают, что вшестером вполне способны поднять тебя в небо и донести, куда надо. Но мне пришлось им кое-что пообещать. — А? — последние слова Венселя прошли мимо Услады, не задев сознания, до того поразила её новость о предстоящем полёте. — Слушай меня внимательно, птаха, это важно! За свою услугу они требуют, чтобы князь отпустил на волю их соплеменника, находящегося в плену у людей. Ты сможешь сделать это? Услада нервно сглотнула в ответ. — Пойми, обманывать этих ребят крайне опасно, они потом жизни не дадут приютившему нас хутору. — Да, да, — с трудом выдавила из себя Услада, — я понимаю. У меня есть ключ, я выпущу Зубастика на свободу. — Тогда готовься в путь. Только нам придётся причинить некоторый ущерб хозяйству почтенного Дрозда. Здесь совсем недалеко есть место, в котором у него поставлена ловчая сеть на косулю. Крылатые покажут тебе, где именно. Надо будет снять её, расстелить на дворе и лечь в середину, чтобы крылатые смогли поднять тебя в ней и унести. — Постой, а как же ты? Венсель легкомысленно пожал плечами. — Останусь пока здесь. А что мне сделается? Я же маг… На следующее утро, едва ночная тьма сменилась серенькими предрассветными сумерками, тётка Догада растолкала Калинку с Отавой и выпроводила их доить коз. Сама большуха принялась хлопотать у печи: охотников следовало накормить прежде, чем они отправятся проверять вчерашние ловушки, да и тем из домашних, кого ждёт пастбище и покос, следовало подкрепиться. Вскоре вся семья уже сидела за столом вокруг горшка с кашей, не хватало лишь ушедших доить. Чуть Отава с подойником появилась на пороге, Дроздиха набросилась на неё с упрёками: — Долго возитесь. Другая где? — К чужакам пошла. — Мёдом ей там мазано? — Не ведаю, — робко опустив глаза, пробубнила в ответ Отава. Здоровенная и рослая, она была не слишком умна и весьма побаивалась свою строгую мамашу. — Так поди разведай. Снова вылезать на зябкий утренний холод Отаве не хотелось. — Дык это, — сказала она, нахмурив густые брови, — у чужаков с ранья дверь настежь. Вот Калинка и пошла поглядать, не стряслось ли какой беды. Тётка Догада нахмурилась. — Ну, и? Да говори ужо, кулёма костноязыкая! Отава торопливо буркнула себе под нос: — Горностай плох совсем. Кажись, помирает. А тётки евойной — и след простыл… — Ясно, — кивнул ей отец со своего места в красном углу. — Бери ложку, садись есть. А ты, старая, после сходишь, разберёшься. С большаком не спорят. Накормив всех и проводив из избы, тётка Догада отправилась взглянуть на хворого чужака. В клети, где его разместили, жужжали мухи, стоял тяжкий дух. Калинка размотала бинты на ноге Горностая и пыталась отмыть воспалённую, текущую гноем рану чистой водой. — Отзынь, — строго приказала ей большуха. Калинка поспешно уступила место. Разрезав вчерашний шов, тётка Догада острым ножом обновила края раны так, чтобы из разрезов пошла чистая кровь, затем сказала Калинке: — Ранника поди нарви. Нажуёшь травы и прям в рану приложишь. Брюхо ему тоже развяжи, там, небось, не краше. Да, ещё лопуховых листьев нарви, обложишь его: вишь, горит весь. — Тётушка, — спросила Калинка, — а ему с того полегчает? Догада вздохнула устало. — Едва ль. Не жилец он, Каля. Сдаётся мне, тётка белозорая, что с ним притащилась — ракшица это была, а никакая не жена. То-то и помогать ничем не помогала, когда мы её мужа лечили, только сидела да волосья ему теребила: силу, видать, пила… Пухлые губы Калинки задрожали и жалобно скривились подковкой. — Жаль его. Басонький такой… — Не о том думаешь, дура, — тут же одёрнула её старшая Дроздиха. — Люди бают, лекарь-то энтот не простой, ведьмак он, а может, даже и колдун. Коль помрёт у нас на подворье, никому здесь нормального житья не станет, помяни моё слово. И шмотьё его, что Вьюн вчерась с тропы притащил, выкинуть придётся, чтоб мёртвяк за ним к нам не ходил. — А как же быть-то? — испуганно прошептала Калинка. — Ежели к полудню не получшеет, снесём его в Стрынь, к этлу на порог. Глядишь, тогда его душа упокоится с миром, не станет на нас зла держать.