В стране бескрылых

С первыми лучами Ока на Задворки из леса выехали два всадника. Кони их еле плелись, повесив головы, да и седоки выглядели не многим лучше: глаза у обоих слипались от усталости, а одежды покрывала дорожная пыль. Возле криницы они остановились, чтобы напоить коней. Младший спешился и начал общим ведром наполнять водопойную колоду. — От, не было печали: припёрлися из лесу, и сразу им воды подай. А кому другому — жди, покудова не посинеешь, — возмутилась одна из толпившихся у колодца тёток. — В очередь ставать надо, а не лезть дуром! — Да ладно тебе, Дивовна, не шуми, — тут же подала голос её соседка. — Парнишка, вишь, и так еле на ногах держится, куда ему в очередь. — По ночам спать надобно, а не у Бодуна ошиваться, тогда и ноги держать будут, — не унималась вредная тётка. — А энтот чего расселся? Молодого, значит, запряг, а сам с седла поглядывает? Слышь ты, крендель! — Окстись, — тут же влезла щуплая старушечка с козой на верёвке, — У няго, вишь, с рукой чойто, хворый он… — Иди сюда, почтенная, напои свою козу, — позвал парень с ведром. Старушка, стоявшая в самом конце длинной вереницы тёток, аж прослезилась. — Ах, сыночек… Храни тя Маэль. Но стоило ей двинуться с места, какая-то могучая бабища ухватила её за шушпан*. — Куды? Она только пришла, а я туточки с самой зорьки торчу! Всадник, так и не покинувший седла, повернулся в сторону разгорающейся склоки, погладил рукоять плети и рявкнул резко, тоном человека, привыкшего к послушанию окружающих: — Цыц, дуры! Робкие испугались, наглые оторопели, и на миг даже повисла тишина, сквозь которую стал слышен шум с конного торга. Всадник кинул быстрый взгляд поверх голов и спросил у ближайшей тётки: — Что у вас там? — Торгують, — ответила та. Всадник поморщился недовольно. — Да нет же, я не про торг. Что за подворья? Кто хозяева? Тётка задумалась, глупо моргая глазами, но стоявшая рядом юркая молодица с двумя вёдрами на коромысле тут же встряла из-за её плеча: — То Задворный посад, а по простому — Задки**. А уж кто там хозявствует, думай сам, красавчик. Вокруг засмеялись и зашушукались, с интересом ожидая, чем ответит пришлый молодец. Тот хитро улыбнулся, достал из кошеля медную монетку и, метко запустив ею молодке в ведро, заявил: — А ну, подходи ближе! Какая будет отвечать складно и занятно, не с пустым ведром домой пойдет. Чужака мигом обступили плотным кольцом. — Спрашивай, коли не шутишь! — слышалось со всех сторон. — Вон то что за домина с зелёными воротами? — Старосты двор, торгового смотрителя. — А чего ж у его хоромины теремок маловат, да и тот покосился? — Дык каков большак, таковы и хоромы: тушу наел знатную, а судит-то криво! — А вот там чейное подворье, с козьей башкой на воротах? — Прокла Дерюжки, — бодро откликнулись из толпы. — Он у нас мужик ушлый, свою выгоду понимает: башка козья на проулке, зато вымя во дворе. — И много у этого хитреца коз? — Да одна, та самая, что на воротах. Уж три круга, как издохла. — А что за двор с колесом над калиткой? — То Глузда Колёсника подворье. Он у нас мастер знатный: одно колесо починит, да два поломает. — А на синих воротах что за драная кошка изображена? — Да ты, сударь, никак, глазами слаб? То не кошка, а горностай! Так лекаря нашего кличут. — И что, хороший лекарь-то? — Да как тут враз обскажешь? Ума-то у него палата, да ключ, вишь, потерян. — А звать вашего лекаря как? — У него имя не нашинское, такое, что без полгуся*** не упомнишь. — Как же его хозяйка обходится? — А она у него сама тоже пришлая, и вообще, оборотница! — Ведьма! — И глазищи у ней бесстыжие, белозорые!.. Пока Благослав забавлялся злыми шуточками языкатых задворных тёток, Идрис терпеливо работал. Напоив своего коня и козу старушки, он снова наполнил колоду для мальчонки с пятью козами, налил воды в кувшин тихой пожилой тётке из полян, потом — в вёдра девушкам, наряженным по-тормальски. В благодарность каждая украсила рукав его чекменя косицей из разноцветных нитей. После к колоде подошла молодая женщина в простенькой кичке и сером запоне. На коромысле у неё висели два непомерно больших ведра. Настороженно косясь в сторону Благославова сборища, она принялась торопливо набирать из криницы воду собственным ковшом. — Не спеши, уважаемая, — с почтительным поклоном сказал ей Идрис, — дай воде подняться, а мути — осесть. — Мне ждать несподручно, — хмуро ответила молодка, — успеть бы раньше, чем те сороки налетят. Муть-то и дома отцежу… Идрис не стал спорить. Он помог тётке наполнить её огромные вёдра, а потом спросил: — Где тот, кто понесёт для тебя воду? — Сама справлюсь. У меня слуг нема: муж в лесу, а на подворье один старый дед, что от ветхости уж о собственные ноги запинается. — Плох дом, где женщине приходится работать хуже осла, — серьёзно заметил Идрис, взял у тётки коромысло и с трудом поднял себе на плечи. — Показывай, куда нести, уважаемая. Тётка пару мгновений смотрела на него изумлённо и недоверчиво, а потом, сообразив, что это не обман и не шутка, всплеснула руками: — Идём скорее! Тебе ж тяжело! Узнав всё, что хотел, Благослав обернулся — и не увидел Идриса возле криницы. Покрутив немного головой, княжич обнаружил свою пропажу в проулке посреди Задворного посада: амираэн тащил коромысло с полными вёдрами, его конь послушно плёлся следом за хозяином, а какая-то тётка, видимо, хозяйка вёдер, шла рядом и без устали что-то лопотала. «Во даёт, шельмец, — подумал Благослав. — Стоило отвернуться — уже бабу подцепил, и девки его всего обережками увешали. Ну и кто говорил, что кравотынцам что-то там вера запрещает?» Он кинул тёткам горсть медяшек, подхлестнул усталого коня и поехал догонять своего попутчика. А тот уже добрался до ворот с кошкообразным горностаем, и тётка торопливо стучала ковшом о калитку. — Поехали отсюда, я всё выяснил, — бросил Благослав, подлетев к отворяющимся воротам. Идрис, не обратил на его слова ни малейшего внимания, молча шагнул на лекарев двор. — Эй, оглох? — возмущённо крикнул ему вслед Благослав. Но тут вдруг из-за створки ворот показался сухонький седой дедок в виды видавшем, но до сих пор узнаваемом подкольчужнике Приоградного гарнизона. Подслеповато прищурившись на всадника у ворот, он охнул тихонько, а потом браво выпрямился и поприветствовал Благослава почти по-строевому: — Здравия желаю, светлый княжич! Гостеприимство отставного гарнизонного стрелка оказалось очень даже кстати. Хоть Благослав и выяснил у тёток, что загридинский лекарь вместе с женой ещё вчера ушли в Рискайскую крепостицу, никто не мог указать точно, каким путём они туда направились. Зато старик Серый Гусь сразу выложил всё, что знал, без утайки. — Вчерась Лад проводил хозяев до Грязнопольской вешки. Стал быть, они ночевать должны бы нынче у Лисьих Нор, а ко второй утренней склянке — зайти в Рискайские врата. — Вот видишь, — заявил Благослав Идрису, — я же говорил: надо было ехать в Рискайский посад. И выспались бы, и Красу перехватили. Теперь лови её по всему Приоградью… — Ну, это-то ещё бабушка надвое сказала, — заметил, нахмурившись, дед Мирош. — Торм место непростое, любые планы смешать может. — Тем более. Значит, ещё не всё потеряно. Надо как можно скорее ехать к Рискайским воротам, и если Нортвуды там не появлялись, ждать их на месте. — Нет, — твёрдо сказал Идрис. — Я должен идти по их следу. Что если они передумали идти в Рискайский посад или просто сбились с пути? Почтенный, как добраться до этой Грязнопольской вешки? — Эх, грехи мои тяжкие… Круг назад я б с вами сам пошёл, а теперь уж ноги не держат… Карта-то есть? Давай сюда. Хоть ноги и глаза, и впрямь, уже не слишком хорошо служили старику, память у него оказалась просто кристальная. Пока Радка щедро заворачивала путникам в дорогу оладьи и пироги, дед Мирош вывел на карте Идриса нужные стёжки и отметил основные развилки. Заодно он каждому из парней выдал по рогожному башлыку, объяснив необходимость их просто и понятно: «Время самое зубаточье. Набьются под одёжу да в волосья — заколдобишься выбирать». А ещё, заметив, как Идрис, сидя на лавке, клюёт носом, он настоял на том, чтобы перед выходом в дорогу тот прилёг хоть на склянку**** отдохнуть. И пускай отдых этот был совсем незначительным, всё же благодаря ему и Идрис, и Благослав, и их лошади чувствовали себя, выходя из посада, куда лучше и бодрее, чем при въезде в него. К полудню дошагав до Лисьих Нор, они выяснили, что целитель с женой там не появлялись. Было решено оставить лошадей под присмотром хуторян и вернуться в лес для поисков: по дороге от Грязнопольской вешки до Лисьих Нор имелось по крайней мере три развилки, на которых Нортвуды могли свернуть с намеченного пути. Первая развилка имела всего два ответвления. Разделившись, Благослав с Идрисом проверили оба, и при встрече обменялись неутешительными новостями: лекаря с женой никто на этих стёжках не видел. Вторая развилка «порадовала» сразу четырьмя неразведанными стёжками. Все они начинались от пары высоких сосен, красиво раскинувшихся на взгорке. Уговорившись в случае неудачи устроить под этими сосенками привал, стали выбирать, которую из стёжек исследовать первой. Благослав подобрал с земли сосновую шишку, пометил её бок ножом, подкинул, но посмотреть, куда укажет метка, не успел. С одной из стёжек вдруг донеслось отдалённое пение. «Там люди! Туда!» — воскликнул Идрис, вскочил на ноги и почти бегом устремился на звук. Несколько раз Идрис сворачивал на мелкие стёжки, ответвляющиеся от их тропы, и Благослав едва успевал оставлять заломы на ветвях кустов, чтобы после по ним отыскать дорогу назад. Чем ближе они подбирались к неизвестным певцам, тем яснее делалось, что песня их вовсе не из тех, что поются для радости и дружной работы. Мотив был нетороплив и тягуч, а слова походили бы на провожальные, если бы не было в голосах нарочитой печали. — Укатилося красное солнышко Да за горы за высокие, Да за лёсушка дремучие, За облачка оно да за ходячие, Часты звезды за поднебесные, — выводил тоскливо высокий женский голос, а другие подхватывали его стройным хором. — Что это? — спросил Идрис, напряжённо вслушиваясь в доносящиеся из леса слова. — Хоронят кого-то, — тихо пояснил Благослав. — И ведь навстречу к нам идут. Дурная примета, надо сказать. Да и спрашивать у плакальщиков что-либо не получится, всё равно не ответят. Похоронная процессия неожиданно показалась из-за поворота. Впереди шла рослая, немолодая уже женщина в тёмном платке. Именно её голос, высокий и чистый, вёл плач. За ней следом тащили носилки и гурьбой шли девушки, тоже одетые в тёмное, с маленькими букетиками из колосьев и лесных трав в руках. Они хором подхватывали за плакальщицей и повторяли каждую строку: — Уж последний я разок тебя да омываю, Уж последний разок я тебя да снаряжаю, И последний раз я тебя да одеваю, Черну голову тебе да зачёсываю, Уж кладу я тебе да в праву рученьку, В праву руку да я белой платок. А во леву руку да расчёсточку: Умываться тебе там да причёсываться, А чесать тебе кудри чёрныя, Чёрны кудри тебе да укладывать, Не для красной девушки да не для милой жёны… Благослав поспешно отступил с тропы, освобождая путь. Идрис последовал его примеру. Но если княжич, много раз видевший подобные сцены, привычно опустил взгляд и зашептал молитву Благих Земель, осеняя себя охранными знаками, то его спутник не сдержал любопытства и продолжил разглядывать поющих людей. Когда мимо пронесли носилки с телом, Идрис вдруг толкнул Благослава в бок и спросил встревоженно: — Что они собираются делать с этим юношей? Куда его несут? — Тише ты. Скинут в какое-нибудь озеро или болото поблизости. — Послушай, а ведь он ещё жив. Я видел, он дышал. — Что тебя удивляет? У лесного отребья вполне в обычае так избавляться от стариков, лишних детей и безнадёжно больных. — Знаешь, что? Так быть не должно. Это неправильно. Я пойду с ними. И Идрис решительно пристроился к хвосту процессии. Благослав, ящерясь про себя, побрёл следом. Шествие закончилось возле маленького лесного озерца, затянутого ряской и окружённого старыми плакучими ивами. К ужасу Идриса, тормалы сделали именно то, о чём говорил Благослав: носилки с умирающим опустили на воду. Девушки принялись по очереди подходить, высоко подбирая подолы, и класть рядом с ним свои букетики, а потом главная плакальщица оттолкнула носилки от берега длинной жердью и просто пошла прочь. А остальные, не оборачиваясь, молча двинулись за ней. Не раздумывая больше ни мига, Идрис кинулся в озеро. Вода в нём, несмотря на травостав и жару, оказалась холодной, словно горный лёд. Ухватив уже начавшие тонуть носилки, Идрис изо всех сил потянул их к берегу. Плеск стоял такой, что не слышать его было невозможно, но никто из тормалов не вернулся посмотреть, что произошло. Носилки пришлось бросить. Кое-как выбравшись на пологий, топкий берег, Идрис выволок за собой и несостоявшегося утопленника. Благослав хоть не полез помогать ему в озере, но времени тоже даром не терял: он уже собрал на сухом месте кучку хвороста и затеял костёр. Но прежде чем греться и сушиться, следовало выяснить, можно ли чем-нибудь помочь тому, кого Идрис избавил от водяной могилы. Неизвестного уложили на сухое и ровное место. Он, действительно, дышал, но редко и слабо, и руки у него были холодные, словно лапы лягушки. — Странно, — сказал Идрис, внимательно рассматривая узкую и нежную кисть незнакомца, ощупывая его изящные длинные пальцы. — Эти руки никогда не знали тяжёлой работы. — Ничего странного, — уверенно заметил Благослав, разглядывая спасённого через плечо Идриса. — Этот парень — не тормал, а загридинец, причём из благородных. Это у них принято чисто брить лицо и отращивать патлы ниже плеч. Тьфу ты, впору с девкой перепутать… А ещё мне кажется, что вряд ли так уж много загридинцев нынче шляется по Занорью. Это Нортвуд. Но тогда спрашивается: где его жена? У меня зреет ощущение, что мы ищем иголку в стоге сена. Причём была ли она в этом самом стоге — большой вопрос.