Грехи, грехи, грехи

      Мизури, вся заплаканная, чуть ли не слетела с лестницы. Её взору предстал уставший, грязный, весь в ссадинах Чонгук.       — Где ты был я спрашиваю?— уже кричал Джин, даже не заметив, что Мизи спустилась.       А вот Чонгук заметил. Он перевёл взгляд прямо на неё и уставше смотрел ей прямо в глаза. Мизури всхлипнула и Джин сразу замолк и обернулся.       — Ты идиот, кретин и недоразвитое чмо! Так нельзя поступать! Умные так не делают, значит ты полный идиот,— начала плакать Мизури подойдя к Чонгуку. — Ты знал, что все будут волноваться. Знал, и всё равно исчез. Я поверить не могу, что ты так обошёлся с нами.       Она зарыдала прямо перед ним, а он стоял не двигаясь, опустив голову вниз.       — Стыдно? Я чувствую, как тебе стыдно. Я чувствую всё то же, что и ты. И я так это ненавижу! У меня сердце болит. Разве у тебя есть чувства? Нет! Мы себе места не находили, спали фактически поочередно, чтобы вдруг тебя из виду не упустить. И ты вот так просто сюда явился? Где тебя носило?       — Я заснул,— прервал её рыдания Чонгук. Да так, что все заткнулись и наступила полная тишина. — Отключился прямо на улице, ночью и под дождём. Очнулся ровно через сутки. Это был приют. Подумали, что я бездомный. Я не знал, где я; всё, что было с собой, украли. Как только стал ориентироваться, появился здесь.       Мизури округлила глаза, все остальные переваривали информацию. Подсознание во сне отключается у всех, грехи не исключение. Чонгук на пути к искуплению.... Он может спать.       — Ты хоть знаешь, как мы волновались?!— проныла, как маленькая девочка, Мизури и потянулась обнять Гука. Но обожглась и быстро отскочила.       — Прости,— сразу же ринулся к ней Чонгук. — Я по привычке,— сказал он, уже сам обнимая Мизури.       «Я волновался»       «Я знаю, и я тоже»

***

      — Почему мы вообще должны были из-за вас трепать свои нервы? Впервые за множество десятков, а у некоторых и сотен лет, мы вдруг сидим и мучаемся, куда же пропала наша малышня.       Джун взялся расхаживать по гостинной, отчитывая сидевших перед ним Мизури и Чонгука. Они понимали, что натворили, что все волновались. И даже когда кто-то из них двоих успокаивался, они перенимали волнение другого. Только вот Чонгук начал злиться... Его никогда не отчитывали и он просто не позволял этого. Когда капли последнего терпения испарились, он вскочил на ноги.       — Хватит! Не я виноват в том, что случилось. Я вам не ребенок, чтобы отчитывать меня! Все свои ошибки я осознал. А теперь, извольте,— на этих словах он с ухмылкой поклонился и ушёл.       Мизури, смотря на весь этот цирк и чувствую всё то же, что и он, тоже начинала закипать. Только вот в самообладании она превзошла Чонгука и досидела до конца тирады.       «Идиотина!»       Все парни слышали это и всё сразу поняли о ком это. Юнги, ухмыльнувшись, лишь кивнул её мыслям.       Сама же Мизи поднялась к себе в комнату и улеглась на кровать, попутно проклиная Чона на чём свет стоит.       — Что значит "беречь/не беречь"?       Мизури, испугавшись, дернулась и упала на пол. В углу, на кресле, плохо освещаемый, сидел Чонгук. Он вальяжно закинул ногу на ногу и ухмыльнулся от такой бурной реакции.       — Ты ебанулся? Кто тебе разрешал появляться в моей комнате, ещё и пугать меня?— вставая с пола, начала отчитывать его Мизури.       Но "гнев" был реально не в духе. Вмиг оказавшись рядом с Мизури, он за шкирку поднял её и небрежно усадил на кровать.       — Раз ты чувствуешь всё тоже, что и я, то скажи мне.... Что я чувствую?— наклонившись к ней, Чонгук смотрел ей прямо в глаза. Почерневшие и пробирающие до костей.       Мизи сразу поняла, что он чувствует. Он очень зол. Так, что внутри всё колотиться и сжимается. Но она не стала говорить это вслух. Они друг друга поняли.       — Я, кажется, задал тебе вопрос.       Мизури боялась его. Боялась каждого его движения, каждого глубоко вздоха. Разорвав зрительный контакт, она вздохнула и начала....       — Я рассказала, что было, когда девушка берегла все ветви. Но есть другая версия,— Мизури глубоко вздохнула и, чуть помолчав, продолжила. — Когда грехи на память о себе оставили дерево, она начала его рубить. Без доли жалости она губила ветвь за ветвью, не щадя на это многие годы. Планета старела, она иссякла, не ожидая такого поступка от девушки. И вот, совсем старая, она приступила к последней ветви. Но она не давалась ей. Это был гнев. Он стал её единственным грехом. Он явился к ней, чтобы отдать её смерти, а не забрать с собой. " Ты убила моих братьев, но я не убью тебя. Это будет слишком легко." И вот, как только она скрылась с самой смертью, вся в слезах и понимая, что сделала хуже не только всем остальным, но и себе, гнев дал волю. Он взвыл, что есть мо́чи. За все эти годы он полюбил её, наблюдая за ней, видя, как она убивает остальных, всё равно полюбил. И от отчаяния, он, сложив крылья, упал в пропасть, где когда-то должно было разлиться глубокое синее море. Жизни нет. Планета умерла, даже не начав жить.       Дослушав до конца, Чонгук нахмурился и вышел из комнаты Мизури.

***

      — Вставай! Вставай говорю,— поздно ночью, Гук тормошил Мизури с каменным лицом.       — Ты чё, вообще страх теряешь? Уймись, грешный, дай поспать!— пробубнила Мизури и отвернулась, накрываясь одеялом с головой.       — У нас с Джуном есть идея,— продолжал тормошить тот, но, когда не увидел результата, просто стянул с Мизури одеяло, случайно стянув и её саму на пол.       — Да что такое?— уже резко села Мизури и злобно уставилась на своего "обидчика".       — У твоей мамы в саду были яблони?       — Нет.       — А что-нибудь связанное с ними?       — Нет,— цокнула Мизури и демонстративно вернула одеяло на место, укутываясь в него. — Что-нибудь ещё?       Чонгук, нахмурившись и даже разочаровавшись сам в себе, вышел из комнаты и медленно поплёлся к Джуну.       Тут Мизури резко распахнула глаза, выбежав из комнаты, снося с ног Чонгука, который ещё даже не успел отойти достаточно далеко. Она на всей скорости влетела в мамину мастерскую, где на стене, где когда-то был тот самый шкаф для пряток, нарисована во всю стену красивая яблоня.       — О нет,— промямлила Мизи, таращась на всю стену.

***

Её глаза хоть видят слабо, Но зеленей, чем свет из ада, А волосы её темней тоски, Темнее школьной грифельной доски. О, Божество, хочу, чтоб сердце мне отдал, Герой, что с темной силой совладал!