Теперь мы оба свободны

Наверное, жарой можно пытать. Положить потное тело на старый скрипучий диван под распахнутое окно, в котором нет ни намёка на ветерок, и душить его. Звуками непомерно счастливой детворы во дворе. Запахами цветов, высаженных престарелой соседкой под окнами. Видениями распахнутых сумасшедших глаз в плену чёрной подводки и слипшихся ресниц. Переворачивать с боку на бок, втыкая под рёбра диванные пружины, и заставлять придумывать оправдания тому, что можно влюбиться в ещё не совсем совершеннолетнего воспитанника. Вынуждать вспоминать точный момент, когда он перестал быть просто мальчишкой и стал кем-то желанным до боли. Стервятник всегда был для Ральфа особенным. После той ночи, когда он разделил с ним его горе, когда пытался облегчить его боль своим молчаливым присутствием. Ральф сделал для него все, что мог. Больше, чем он сделал бы для кого-то другого. Был безмолвным свидетелем разрушительного падения Птицы в бездну отчаяния, свидетелем его перерождения в отвратительную, истощенную злостью и беспомощностью химеру. В ту ночь Стервятник навсегда оставил детскую невинность позади. В ту ночь он стал кусочком тоскливого Ральфового сердца, но завладел им полностью значительно позже. Ральф думал об этом порой сутки напролёт, но так и не вспомнил, в какой момент своего угрюмого рутинного существования он стал засыпать и просыпаться со вкусом чужого имени на губах. Он вновь и вновь воскрешал в памяти их единственный опрометчивый поцелуй и, вспоминая безумный взгляд Стервятника, невольно сравнивал его с собой. С тем бешеным чувством, которое когда-то, много лет назад, сбило его с ног в юности. Такое не назовёшь первой влюбленностью. Первой влюбленностью можно было назвать то смущающее, обжигающее щеки переживание, которое он испытал в школе по отношению к соседке по парте. Невинное, нерешительное. Не то, которое он познал значительно позже, в свои неполные девятнадцать. По прошествию стольких лет Ральфу трудно было поверить, что ему могло настолько оторвать крышу, когда он прижимал парня, жившего через две комнаты в университетском общежитии, к стене в туалете и целовал, рискуя получить по морде от предмета своей страсти за столь откровенные действия, не приемлемые обществом. Думая о Стервятнике, Ральф понимал, что парнишку накрыло той же испепеляющей мозг волной, и поэтому сознавал, что отступать утопленный в коктейле гормонов подросток не станет. Поэтому отступить должен был он сам. Должен был дать Стервятнику время остыть. Дать время себе. Только сколько, чёрт возьми, этого времени ещё нужно? Непривычно жаркий август подходил к концу, отсрочка горячей пытки заканчивалась, но ничего так и не изменилось. Не забылись больные чувства, не истерлись из памяти нетерпеливые губы, не пришло понимание того, что делать дальше. Пожалуй, лишь техника рукоблудия была отточена до идеала ежедневными тренировками. Потому что ни одна ночь Ральфа не прошла в желанном одиночестве. Рядом с ним на промокших простынях неизменно был Стервятник, словно наяву прожигающий грудь своим дьявольским взглядом и звенящим в голове Ральфа голосом произносящий «Я хочу вас». Все это было настолько высушивающим мозг до размеров опустевшего горохового стручка, что Ральф боялся представить, что будет, когда он увидит Стервятника в реальности. Когда увидит его загорелое лицо, на котором непривычно красиво будут смотреться чёрные тени и золотистые глаза. Увидит почти белые, выжженные солнцем и высушенные морем длинные волосы. И улыбку, говорящую, что он скучал, но ждал его возвращения. Немного обиженную и немного торжествующую. Ральф представлял, как коснётся этой улыбки губами. И понимал, что сделать он это сможет только в своей фантазии и ни за что в реальности. Трехмесячный отпуск истлевал зачеркнутыми цифрами на календаре, а отдохновение так и не пришло. Не пришло спокойствие и самообладание. Ральф поднялся с дивана и выдернул телефонный провод из розетки. Он не вернётся. *** Стервятник смотрел на него непроницаемым взглядом и рассказывал о прошедших событиях самым своим будничным голосом. Ни намёка на злость, ни намёка на радость. Ральф рассматривал его бледное лицо и жалел, что пропустил загорелый оттенок его кожи. Жалел, что пропустил эти последние каникулы на море, где мог наблюдать за болезненно худым телом Стервятника, таким контрастно белым на фоне темных морских волн, мог стирать с его щеки чёрную дорожку потекшей от воды подводки. Ральф смотрел и думал о билете в другой конец страны, который он купил неделю назад, намереваясь уехать подальше от Серого Дома и его обитателей. Ему тогда казалось, что только расстояние сможет вытравить из него горечь недопустимого чувства, раз время так и не смогло это сделать. Ральф думал о том, как приехал на вокзал с одним чемоданом и стоял сорок минут на перроне, наблюдая, как пассажиры заходят в его вагон, как проводница закрывает двери, бросая на Ральфа последний какой-то понимающий, грустный взгляд, как его поезд уезжает без него. Ральф думал о том, как вернулся в тот день домой за полночь, упал на диван и, наверное, даже хотел заплакать, но почему-то не смог. Откуда взялось это разрушительное чувство? И почему оно не хочет уходить? Ральф рассматривал бледное лицо и пытался понять, охладел ли к нему Стервятник? Может, нашёл себе новый предмет любви? Пылкая юношеская страсть иногда так быстро проходит. И это единственное, что могло бы теперь спасти Ральфа, потому что сам он себя спасти уже не смог бы. Ни себя, ни Стервятника. «Поэтому, пожалуйста, останови меня,» — думал он, продолжая задавать навязчивые вопросы. А когда Стервятник опустился на пол, скованный болью в ноге, Ральф ушёл. Ушёл, видя в этой боли страдания, которые он ему причинил. Страх быть брошенным, страх быть ненужным. Обиду, горечь, злость. И тоску. Которую не выковырять уже из сердца, когда там поселился кто-то необходимый, как воздух. И поэтому Ральф ненавидел себя. Проклинал. И поэтому Ральф пришёл перед самым отбоем в уединённый закуток у библиотеки, где Стервятник ждал его, как бывало раньше, молча подпирая стену, весь сжавшись в напряженную больную горгулью, и смотрел упорно лишь себе под ноги. — Можно? — тихо спросил Ральф, подходя ближе. Стервятник коротко кивнул, глядя в пол. Ральф аккуратно коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. Губы Стервятника на вкус были словно яд. И никогда больше он, наверное, не сможет отказаться от них.