Теперь мы оба свободны

Ральф запнулся в темноте о чей-то рюкзак и еле сдержался, чтобы не ругнуться. Свечи удушливо чадили, пахло специями и сладким вином. И текилой Стервятника. Ральф еще не сделал ни глотка этой дряни, но ее вкус уже поселился на губах. — Где вы ходите? — шикнул Рыжий. Ральф со Стервятником переглянулись, расползаясь по своим углам. Минуту назад они торчали в сыром туалете Четвертой, где вкус текилы перетекал на губы Ральфа, косметика Стервятника размазывалась по щекам, а его слова застревали под ребрами иссохшими морскими ежами. Минуту назад Стервятник показал Ральфу шестеренку, спрятанную в ладони, и разрушил его жизнь. Теперь Ральф сидел рядом с взбудораженным сторожем с воспитательского этажа и глядел на Стервятника, которого в темноте все равно не мог рассмотреть, глотая его мерзкую текилу, стараясь заменить этой обжигающей горечью вкус чужих губ и языка. Навсегда. Ральф следил за ним глазами, не отводя их, напряженные до боли, ни на секунду. Но он отвлекся на миг, на Слепого или на кого-то еще, и потерял Стервятника из виду. Выбегая за ним в темный коридор, он уже знал, что напрасно. «Ты должен его отпустить», — звенело в голове, и каждый новый шаг давался все труднее. Внезапно весь мир будто дрогнул и закрутился вокруг него. Ральф разлепил глаза, не понимая, где находится. — Ральф, — холодные пальцы вцепились в его плечо. — Просыпайся. Стервятник стоял над ним в своем наглухо застегнутом пальто, с красными с мороза носом и щеками, с растрепанными волосами, прогоняя режущие тупым ножом душу сны. Ральф глянул на тикающие стрелки, светящиеся в темноте — пятый час. Он не сразу привык к ночным сменам Стервятника. Поначалу вообще сложно было принять то, что Стервятник, наотрез отказавшийся от поступления в университет по примеру Сфинкса, нашел себе работу в каком-то занюханном ночном клубе. Мало того, что Ральфу и так пришлось затолкать куда подальше свою параноидальную гиперопеку, так теперь каждый третий день, возвращаясь со своей работы, он заставал пустую квартиру, а на следующий день уходил, пока Стервятник еще спал. Со временем Ральф научился засыпать в одиночестве, а не слоняться всю ночь по квартире, дергаясь и не находя себе места. Спал он плохо и расслаблялся, только когда под утро под одеяло проскальзывал уставший Стервятник, пахнущий сигаретным дымом, и подсовывал свои ледяные конечности под горячее Ральфово тело. — Что случилось? — напряженно выдавил Ральф, рассматривая возбужденного Стервятника, который потрудился лишь ботинки свои сбросить в коридоре. — Мне нужно туда, — выдохнул Стервятник. Снег стремительно таял на плечах его пальто, а расширенные зрачки поглощали весь скудный свет в комнате. Ральф сразу понял, что он имел в виду. — Прямо сейчас. Руки тряслись, когда Ральф натягивал штаны и когда сгребал снег с крыши автомобиля. Они не были в Доме с тех пор, как он увез Стервятника оттуда, по слухам строение уже снесли, и на его месте остались одни никому не нужные развалины. Какого черта Стервятнику так внезапно там понадобилось спустя почти семь месяцев жизни, которой они так старательно замазывали прошлое? Ральф всегда в тайне опасался, что прошлое вернется. И что, это оно? Тот самый момент настал? Они ехали молча, и Ральф, сонно глядя на темную пустынную дорогу, думал о том, что пора было научить Стервятника водить машину. С другой стороны, если бы Стервятник сейчас помчался в ночь без него, Ральф бы точно умер. — Не хочешь рассказать мне, что произошло? — нарушил он тишину. — Почему мы вдруг так внезапно туда едем? Стервятник пожал плечами, не отрывая взгляда от сугробов, выдернутых из черноты светом фар и пролетающих мимо. — Такое чувство, что я что-то забыл, — пробормотал он. — Не знаю, почему, но вдруг показалось, что это мой последний шанс что-то решить, что-то исправить, понять. Ральф похолодел, сильнее вцепляясь в руль и запоздало понимая, что свою перчатку с левой руки он оставил дома. От этого было вдвойне неуютно, а грудную клетку словно жгло с левой стороны. «Пусть это будет инфаркт, — подумал он. — Лучше так». Стервятнику было трудно пролезть в дырку в заборе с хромой ногой, и Ральф придержал его за локоть, чтобы он не упал. От трости в таких сугробах не было никакого толку, и Ральф пошел первым, прокладывая подобие тропы. На разрушенных камнях он заметил надписи и рисунки там, где, казалось, их не могло остаться. Стервятник подошел к одной из стен и положил на нее ладони. Он стоял так молча довольно долго, и Ральф хотел уже было сказать ему что-нибудь про отмороженные пальцы, но плечи Птицы вдруг вздрогнули, и он заплакал. В убогом освещении далекого уличного фонаря Ральф увидел, как его замерзшие щеки прорезают черные дорожки, а ресницы оставляют под глазами отпечатки потекшей туши, прямо как в его душащем сне. Ральф рванул к Стервятнику, хватая его за плечи, боясь упустить и в этот раз. Он прижал его к своей груди так сильно, как только мог, слушая его всхлипы и стоны, пока тот не успокоился. — Знаешь, — произнес Стервятник слегка охрипшим голосом, отстраняясь, но даже не пытаясь вытереть слезы, только шмыгая опухшим носом, — я так страшно хотел утонуть в тебе, что, наверное, даже не успел подумать. Я хотел, чтобы ты оставил на мне незаживающие раны поверх тех, что у меня уже были. Потому что от меня уже ничего не оставалось, кроме отчаяния. Все, что мне по-настоящему было нужно, осталось там, куда мне больше нет дороги. Я так хотел, чтобы ты заставил меня забыть об этом. Пожалуй, я даже ненавижу тебя за то, что ты тоже этого хотел. Ральф расстегнул куртку и сунул руку в левый нагрудный карман рубашки. Ему бы сейчас той мерзкой текилы, чтобы смыть горечь со своих губ, чтобы заглушить ту боль и разрушительное чувство вины, что перекусывали его ребра, будто болторезом. — Прости, — тихо произнес он, вкладывая в руку Стервятника согретое теплом своего тела маленькое зубчатое колесико. — Я должен был отпустить тебя тогда, но я не смог. — Ты не хотел, — поправил его Стервятник, слепо уставившись на просроченный пропуск в мир забвения своих бесконечных терзаний, в мир новых шансов. — Не хотел. Стервятник отвернулся, сжимая шестеренку в руке, отошел от Ральфа, глядя пустыми глазами в необъятное черное небо, и вдруг тихо засмеялся. Сначала Ральф слышал едва различимые глухие смешки и видел слабую дрожь плечей, но потом смех Стервятника стал набирать силу, отскакивая от разрушенных стен, ломаясь и разносясь эхом по округе. Больной, безумный, горький. Вызывающий желание зажать уши ладонями и отвернуться. Птица смеялся несколько разорванных минут, а потом пустой шелухой осел на покосившиеся ступени крыльца и на секунду закрыл лицо руками, потирая воспаленные глаза. — Зачем ты вытащил меня сюда, Р Первый?! — он смотрел на него с бессильной злобой, уронив руки на собственные колени, и Ральф понял, что «сюда» значило «в Наружность, в этот мир, в эту жизнь рядом с тобой». Ральф мог бы сказать, что он никого никуда не тащил, что Птица сам сделал выбор, но это было неправдой. Какой выбор мог сделать растерянный и одинокий подросток, когда последний дорогой человек бежал, бросая его на произвол судьбы? Уцепиться за протянутую руку — это не было выбором. Может, страхом, может, безвыходностью. Да и сама протянутая рука была скорее жестом отчаяния. У Стервятника не было никакого выбора. А если и был, Ральф отобрал его у него. — Я хотел, чтобы ты остался со мной, — голос его звучал слишком чужим. Это не ответ. Ответа на заданный вопрос просто не существовало. — И поэтому не дал мне шанса выбирать? Ты был слишком эгоистичным, как, наверное, и я. Мы душили друг друга, пытаясь выжать без остатка. И больше ничего не осталось. У меня больше ничего не осталось. — У тебя все еще есть я, — возразил Ральф. — Нет. Больше нет. Теперь мы оба свободны — когда у нас больше нет ничего. Стервятник встал и медленно побрел назад к машине, едва коснувшись Ральфа плечом.