Детские травмы и недетские избавления

Гавриил точно не первый раз возвращается домой с простреленной рукой, но видит она это впервые. Ну так, чтобы хотя бы примерно понимать, что происходит, а не валяться абсолютно пьяной на кровати, пяля куда-то в стену перед собой и пьяно посмеиваясь каким-то бредовым галлюцинациям, то появляющимся, то исчезающим. Он не здоровается, даже не смотрит на нее, на самом деле, но и не гонит. Так даже лучше. Люци коленки к груди подтягивает, свитер на эти самые коленки натягивает и просто наблюдает за ним. Не бросается помогать или закрывать дверь. В ней слишком много успокоительных, чтобы нечто подобное вообще пришло в голову. А вот он матерится себе под нос, кажется, — и она силится вспомнить, когда вообще услышала впервые от него мат и какой тогда была ее реакция, — достает из-под раковины бутылку водки, шипит, роется в ящиках в поисках чего-то. Она лишь наблюдает. Ее старший брат никогда не нуждался в ее помощи так, как она нуждается в его. И в этом, пожалуй, все. С кровати Люци встает лишь позже, босыми ногами по холодным полам, отодвигает стул и садится напротив него, когда он уже сидит без порванной куртки, когда пытается мокрым полотенцем смыть кровь, а потом льет водку и сипит, шипит, даже матерится пару раз, но продолжает промывать рану. Когда-то давно она наблюдала так очень часто за братьями. Просто садилась и смотрела, кто и чем занимается. Тогда память была намного лучше, тогда она могла многому так научиться. А теперь это больше похоже на приход, но он лишь взгляд на нее скашивает. — Ты в порядке? И это очень странно, учитывая то, что кровь у него. Люци пожимает плечами. Щеку укладывает на собственное колено и следит за тем, как Гавриил берет иголку, льет и на нее водку, а потом дрожащими — она даже не сразу это замечает; будто на периферии, будто случайно — руками пытается нитку в иголку вдеть. Помощь она не предлагает; ему никогда и не была нужна ее помощь. Она не спрашивает, кто и где его подстрелил. Она вообще не спрашивает, чем он занимается, когда пропадает днями. История простая: им есть где жить, им есть на что есть, а остальное ее не касается. А еще у нее есть антидепрессанты и успокоительные, которые она принимает без назначения врача. (Хреновая попытка успокоить ее кошмары и приступы; он и сам давно жалеет, что выбрал такой способ, а не какой-то иной, но сейчас поменять уже что-то трудно.) Люци наблюдает с какой-то отстраненной одержимостью за тем, как иголка входит в плоть и выходит из нее. У нее точно проблемы, но она не хочет отворачиваться. Более того — это почти что успокаивает. Он зашивает достаточно свежую рану, а она ничего не слышит и не видит вокруг, кроме иголки, окрашивающейся в кроваво-красный. Похоже на полоски на ее запястьях, но она вовремя язык прикусывает и не произносит этого вслух. Гавриилу не нравится, когда она об этом говорит. Еще меньше ему нравится, когда она снова это делает. Тут уже не объяснишь, что таким образом намного проще заглушить отцовский голос в голове. Тут не объяснишь, что вид крови завораживает и успокаивает одновременно. Не вызывает страх или агрессию. Несет лишь умиротворение. Почему-то кажется, что он назвал бы ее конченой, если бы она произнесла нечто подобное вслух; хотя такого никогда раньше не было. — Больно? Единственное, что она спрашивает. — Паршиво, — говорит он, одновременно отвечает на ее вопрос и уходит от ответа. Люци не замечает, Люци выпила две или три таблетки за раз и безумно хочет спать, но продолжает сидеть и смотреть. Взгляд переводит на его лицо лишь тогда, когда он откладывает иголку в сторону и делает глоток из бутылки с водкой. — Ты же не пьешь, — у нее улыбка расползается по лицу, а гласные тянутся непроизвольно. — Исключительный случай, — серьезно отзывается он. И хмурится, заметив эту не особо вменяемую улыбку, которую формируют ее губы. — Ты обдолбанная. — Исключительный случай, — насмешливо отзывается она, пытаясь повторить его интонацию. И получает пальцами по ладони, когда тянется за бутылкой.