5
2 октября 2020 г., 23:40
Различать реальное и нереальное давно уже не получается нормально. Люци больше не помнит, жив отец или нет, в этом ли он доме или нет, сколько ей лет и что с ней происходит.
У него голос низкий и властный — это она различает точно. И звучит он всякий раз нравоучительно. Точно как настоящий, вот она и верит, что он настоящий. А как иначе?
— Лучше бы ты сидела в своей комнате и молилась, — звучит в самых барабанных перепонках. И она глаза жмурит, она закрывает их так плотно, как только может.
Пропускает, кажется, несколько вздохов. Но ощущает рядом чужое дыхание.
— Ты все еще здесь?
Она кивает, хотя могла бы и не отвечать.
Ну, чисто технически, она ему и не отвечает. Глаза открывает, оборачивается и не видит его нигде. Комната пустая. Она единственная здесь, но голос отца не был выдуманным. Она ведь даже дыхание его слышала.
Люци делает глубокий вдох, потом тяжело выдыхает. И глаза боится закрыть.
— Я всегда знаю, что ты делаешь, Люцифер. Поэтому не забывай подумать несколько раз перед тем, как что-то сделать.
Она головой крутит, но никого не видит. Логично было бы успокоить саму себя, логично было бы убедить саму себя, что его просто нет. (Она не помнит, почему его нет. Не помнит, как давно и почему. Ей вообще сейчас с трудом удается соображать.) Вместо этого она поднимается с пола и идет в сторону ванной. Берет недопитую бутылку чего-то там, стоящую на краю тумбочки, и закрывается с ней в ванной.
Делает несколько глотков, горло жжет привычно, но это жжение совершенно никак не заглушает голос отца.
— Жалкое отродье.
Твое отродье, думает она. Чье же еще.
Слезы на глаза сами наворачиваются, у нее руки чешутся и бедра, будто бы кожа сама ждет, что она начнет ее раздирать, кромсать и резать. Но она лишь пьет, старается держать глаза открытыми и пару раз основанием ладони бьет себя в висок, словно пытаясь вытрясти его из своей головы.
Просто заставить заткнуться.
Это же не так трудно, почему он просто не может замолчать?
— Я мало тебя наказывал, я жалел тебя, но не стоило.
Она в голос уже воет, бутылку кидает практически и как есть — в грязной футболке — залезает прямо в ванну. Садится поперек, ноги свешивает с края и воду не включает. Вместо этого пальцами сжимает корни собственных волос и пытается успокоить рвущуюся истерику. Взглядом, плывущем от слез, пытается впиться в пространство открытой двери.
Смотрит так, будто в любой момент он придет.
Придет и снова всыплет ей плетями или розгами. Чем угодно, что просто под руку попадется. Снова накажет, потому что она заслужила наказание. Потому что она всегда заслуживает наказание.
Только унять истерику совершенно не получается. Она задыхаться будто бы начинает. Тянет себя за корни волос и совершенно этого не ощущает. Пытается заткнуть себе рот, но вой все равно прорывается. Смотрит и ничего не видит за слезами.
В дверях только и правда кто-то появляется. За ней и правда приходят.
И она орет, и вырывается, и повторяет:
— Не надо, я все поняла! Я все поняла!
И совершенно не понимает, что это не отец. Что ледяная вода из душа на нее льется не в качестве наказания. Что ее брат в который раз борется с ее демонами, кусающими его за руки до крови и вопящими проклятия и слова о скорой смерти.
