Глава 2. "Нить".
23 марта 2020 г., 18:45
"Важно не то, проигрываем ли мы в игре, важно, как мы проигрываем и как мы благодаря этому изменимся, что нового вынесем для себя, как сможем применить это в других играх. Странным образом поражение оборачивается победой."
Ричард Бах
Не бывает в жизни побед или поражений. Существует лишь кривая линия, которая огибает ямы, пытается вырваться, словно птица, к небесам, но иногда спотыкается. Люди в этот момент ошибочно считают это своим поражением, но даже не представляют, от чего на самом деле смогла увернуться эта хрупкая и тонкая нить. На следующее утро Саша проснулась с первыми лучами позднего зимнего солнца. Холодный свет ненавязчиво падал ей на лицо, заставляя открыть глаза. Для Саши всё казалось каким-то нереальным. В воздухе летала невесомая пыль, вещи на полу будто и должны были быть там, а молчаливый телефон в руке показывал 7:03. Девушка села и немного покачнулась, голова раскалывалась от вчерашнего сотрясения. Но, несмотря на это, Саша чувствовала себя обновлённой и отдохнувшей. Она наконец-то смогла поговорить с кем-то, пускай и с незнакомкой. Загадочная Эн засела где-то под ребрами. Теперь ютится между костями, сердцем и легкими, помогает дышать, толкая кислород по венам. До выхода на занятия у Саши оставался ещё час, поэтому она, не торопясь, начала бродить по квартире, собирать вещи и расставлять книги по местам. Обычно ей хотелось плакать в такие моменты, но сегодня Саша выполняла это машинально, задумавшись совсем о другом. Она думала об этой женщине. Саше всё ещё не были понятны её мотивы. Почему она сразу не бросила трубку? Почему говорила с ней так мило, и даже разрешила позвонить на следующий день? А может, всё это вообще было просто сном? Саша моментально добралась до телефона, отыскав его среди подушек в гостиной и разблокировала, дрожащими пальцами найдя журнал вызовов. Нет, вот этот номер, с которым они поздней ночью разговаривали целый час. Веки девушки дрогнули. «Целый час, — удивилась она. — А по ощущениям это было всего пятнадцать минут». Может быть, она плакала гораздо дольше, чем думала, а может паузы, которые не казались неудобными, были длиннее. Теперь было понятно, почему Сашу так потянуло в сон под конец разговора. Вдруг девушка поняла, что улыбается. Впервые за очень долгое время она улыбалась сама себе и своим мыслям, а не играла роль популярной, талантливой студентки. Значит, разговор вечером всё же состоится. Эта мысль подарила Саше силы на весь день. Она приняла холодный бодрящий душ, недолго поразглядывала своё пришедшее в норму лицо с заметной ссадиной на губе. Девушка скривилась: «Похоже, останется шрам». Таких маленьких заметок об отцовских визитах на теле Саши было уже слишком много. Раньше - ссадины на коленках, когда папа учил ее кататься на роликовых коньках. Сейчас - незаживающие гематомы по телу, когда этот мужчина приходит за деньгами. Влажные светло-русые волосы обрамляли лицо Саши, скрывая небольшие синяки на скуле и лбу. Большие серо-зелёные глаза грустно смотрели на неё, и в них Александра каждый раз непроизвольно узнавала мать. Сейчас думать о ней стало немного легче. Так бывало, когда Саша вела немой диалог с призраком воспоминаний о матери. Не грусти. Она любила твою улыбку. Саша вздыхает, улыбается - совсем не натянуто - и направляется на кухню. Там она выпивает сладкий-пресладкий кофе. Какой-нибудь гурман наверняка скривился бы в гастрономической агонии, наблюдая за тем, как студентка насыпает пятую ложку сахара в не такую уж и большую кружку. На улице морозно. Не замерзающие и, видимо, бессмертные голуби беспорядочно бились клювами об обледенелый тротуар там, где из окна балкона их всегда подкармливала соседка Саши. Престарелая Алевтина Григорьевна ухаживала за всеми: кормила дворовых котов, собак, скидывала крошки голубям, развешивала бесконечное количество кормушек по всему району и каждый день ходила подсыпать туда зёрна. Сама старушка была щупленькая и низенькая, и иногда Саша задавалась вопросом, ест ли она сама или же всё отдаёт своим подопечным? Поэтому всегда, когда Алевтина Григорьевна звала Сашу на чай, встречая ту после университета на крыльце (студентка подозревала, что пенсионерка делает это специально, хотя та постоянно это отрицала, ссылаясь на то, что просто вышла за хлебом), девушка приносила из своей квартиры кусок вчерашнего торта или вкусные бутерброды к чаю, и сидела со старушкой до последнего, чтобы удостовериться, что она съела всё до последней крошки. Саше нравились истории Алевтины Григорьевны о прошлом, а Алевтине Григорьевне, по её словам, нравилось «проводить время с молодёжью». Старушка вообще была очень понимающая и прогрессивная. Поддержала Сашу и после смерти матери, и после разрыва с девушкой. Да и за отцом послеживает, когда тот приходит бедокурить. Чуть что, сразу кричит, чтобы тот убирался, и грозит алкоголику полицией, хоть и боится его. Однажды его даже забрали на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. И это были лучшие две недели в жизни Саши. Однако счастье продлилось не долго. Яма. Когда отец вышел, он пришёл к дочери и избил её за то, что сдала его властям. Тогда ей даже ходить было тяжело, поэтому она неделю просидела дома, а Алевтина Григорьевна — тут как тут! И супы кастрюлями таскала, и посуду иногда мыла, пока девушка спала, и котов своих время от времени приводила, чтобы Саше уж совсем скучно не было. В общем, хорошая бабушка, только семьи у неё нет совсем. Муж от рака скончался ещё лет пять назад, а детей у них и не было никогда. Может, в Сашке она дочь нашла, а может, просто грустит в одиночестве, вот и ухаживает за «молодёжью». Прорвемся. — Эй, Шилова, — окликнули задумчивую Сашу друзья. — Чего такая грустная? Сильные мужские руки обняли её за плечи со спины, а сбоку на ней повисла невысокая девчушка. — Да не грустная я, — встрепенулась Саша, надевая маску самоуверенной и успешной студентки. — Отцепись от меня, Бобров, — она скинула руки парня со своих плеч и в шутку оттолкнула его. Кто же знал, что худой и неуклюжий Юра поскользнётся и грохнется с криком умирающей чайки в близлежащий сугроб. Девушки засмеялись над другом, а Бобров встал и отряхнулся, обещая отомстить за такое унижение. — А где это ты губу рассекла? — между делом спросила у Саши её подруга Юлька Смирнова. Они с Юрой встречались уже год, и Шилова их в шутку называла «Дабл'Ю». Долговязый парень был полной противоположностью Юли. Смирнова была девушка низенькая и чуть пухлая, чего совсем не стеснялась, хоть иногда и говорила Юре: «Вот рожу, растолстею ещё сильнее, и вообще меня разлюбишь» и смеялась, а бедный парень краснел, как спелый помидор, и было непонятно — то ли от злости, то ли от смущения. Но жили Сашины друзья душа в душу. — Неудачно после вечеринки во входную дверь вписалась, — соврала Саша, улыбаясь. Друзья знали её именно такой: безбашенной тусовщицей в осенней куртке в лютый мороз. Думали, заглушает тусовками боль от потери матери, но не знали об отце-алкоголике, который каждые выходные пытается напомнить Саше, что она виновата в смерти мамы. — Ну ты даёшь, Саня, — Юрка рассмеялся. — Береги свою талантливую голову, иначе, помяни моё слово, Козлова нас лично придушит. Козлова приходилась Шиловой куратором, вела её с первого курса. Такой чести могли быть удостоены только самые успешные студенты школы искусств, и ещё ни одному первокурснику не удавалось заполучить её уважение. Но, так уж сложилось, что вступительный проект Александры, который был посвящён проблеме примитивного искусства и сопровождался уникальными иллюстрациями её авторства, стал лучшим на поступающем потоке абитуриентов. И великая Ольга Викторовна Козлова, вырастившая на своём веку с десяток талантливейших художников-живописцев, не могла упустить такую возможность. Она все работы Шиловой продавала начинающим коллекционерам или же музеям, поддерживающим молодёжное искусство. Конечно, и самой Шиловой перепадала копеечка, отсюда и деньги на собственную квартиру в центре их небольшого города. Дорога до здания университета заняла ещё где-то двадцать минут. Юра и Юля о чём-то увлечённо щебетали, а Саша увлеклась мыслями об Эн. Кто же эта загадочная женщина, что так радушно приняла её в незримые объятия, когда девушке было это нужно? Её беспокойный голос всё ещё звучал в голове Шиловой. Было в нём что-то необыкновенное. Саша мечтательно вздохнула, и в этот момент её друзья остановились перед ней, заговорщически переглянувшись между собой. — Сань, ты чего это? Влюбилась, что ли? — пропела Юлька. В своём оверсайз пуховике она была похожа на маленькую нахохлившуюся от мороза птичку, а шапка с помпоном смешно свисала набок. — Колись, кто она? — нагнулся вперёд Юра, дабы быть примерно на одном уровне с девушками. Шилова никогда не стеснялась своей ориентации, но и на каждом углу о ней не кричала. За неё кричал скорее её внешний вид: большие толстовки преимущественно тёмных оттенков, рубашки мужского покроя, джинсы-бойфренды и громоздкие ботинки. Ей так просто было удобно, но так уж сошлось, что из-за её выделяющегося имиджа все сразу примечали в ней лесбиянку. И неважно, что волосы у неё до середины хребта, лицо, как у Бэмби, и голос, как у подбитого воробушка. — Да никто, — в очередной раз отмахнулась от друзей Саша. И ведь действительно никто. Никого по сути и не существует. Есть только один случайный звонок и лишь одна новая буква в телефонной книге. Может, она вечером и не возьмёт трубку. От этого Саше стало уныло и она, растолкав друзей в разные стороны, направилась к перекрёстку. — Идёмте, придурки, иначе на первую пару опоздаем, — она обернулась и лучезарно улыбнулась. Формула её была проста: так проще скрывать эмоции. И неважно, что они — Смирнова и Бобров — её самые близкие люди. «Как-нибудь потом им расскажу», — каждый раз думала Саша. Стены университета встретили их привычным гулом. Туда-сюда бегали нервные первокурсники, ведь близились их первые сессионные просмотры, за ними медленно бродили студенты постарше с огромными папками с проектами, а вдоль стены время от времени просачивались преподаватели и кураторы. Это высшее учебное заведение в своё время стало для Шиловой вторым домом, а после смерти мамы — единственным местом, где она могла чувствовать себя собой. Юра, Саша и Юля по своему обыкновению подошли к расписанию, чтобы узнать, в какую неудобную аудиторию их отправили на этот раз. Студенты второго курса, третьей группы живописи сегодня весь день работали в большой аудитории на нижнем этаже. Там не было живого света, зато были огромные столы, где можно было разложить все свои работы и никого не потеснить. Шилова ухватила подругу под руку и медленно зашагала вдоль стены к лестнице, а гейм-дизайнер Юра раздражённо заворчал, но, увидев, как его девушка шлёт ему воздушный поцелуй на прощание, разомлел и поплёлся с общим потоком на третий этаж в компьютерный класс. — Фу, вы такие слащавые, — подколола Смирнову Саша, когда гул главного холла остался позади. — Посмотрю на тебя, когда у тебя появится кто-то такой же. Александра на такое высказывание отреагировала неоднозначно: лишь усмехнулась, то ли грустно, то ли мечтательно. А в голове эхом пронёсся ласковый голос Эн. Обернувшись на подругу, Саша не заметила, как задела плечом проходящую мимо преподавательницу истории искусств. — Извините, Наталья Алексеевна, — громко извинилась Шилова, но её слова пролетели мимо ушей задумчивой женщины.***
День у Натальи не задался ещё с ночи. Когда она уже допивала второй бокал вечернего красного вина, ей кто-то внезапно позвонил. Ей редко звонили с неизвестных номеров. Только творцы-студенты, звонившие ей в любое время дня и ночи, дабы получить консультацию перед грядущей сессией, или закадычные друзья, внезапно сменившие номер. Сейчас же неизвестный набор цифр даже близко не выглядел как нечто знакомое. Наталья не из робких, однако то, что она услышала по ту сторону — это, наверное, последнее, что она ожидала. В динамике телефона слышались тихие всхлипы и тяжёлое, неровное дыхание. Неужели кто-то из родных попал в беду и теперь несчастный случайный прохожий звонит сообщить молодой преподавательнице о потере? Но, как оказалось, это звонила юная девушка, судя по всему, одинокая и потерявшаяся в себе. Она собиралась набрать в службу психологической помощи, а по чистой случайности дозвонилась к Прохоровой. Наталья сама не заметила, как начала переживать за незнакомую ей девушку. Голос у неё был надрывный и отпускать её было бы просто преступлением. Прохорова слушала её и иногда уносилась в собственных мыслях к отцу и маме. Уже и не вспомнить, когда они в последний раз виделись. Кажется, летом или даже той весной. Но Наталья каждую секунду возвращалась к этой девушке, задавая ей вопросы и стараясь узнать о её проблемах. Спустя десять минут голос на той стороне уже был более спокоен и, кажется, сонлив. Девушка молчала по несколько минут и Наталья начала понимать, что девочка засыпает, но терпеливо сидела и ждала, потому что она то и дело просыпалась и бурчала что-то себе под нос. Молодая преподавательница на какое-то время отвлеклась, чтобы налить себе вина. Чёрный кот, всё это время сидевший у неё на коленях, недовольно что-то пробурчал, а женщина шикнула на него, призывая быть тише. Так она и просидела ещё пол часа на телефоне, то закуривая, то отпивая немного любимого вина из бокала. Собеседницы, так забавно сведённые случаем, договорились на ещё один звонок. И когда Эс уснула, Эн отключилась, но ещё долго сидела в кресле, укутавшись в цветастый плед. Наталье вдруг стало не по себе. Всё это было похоже на сюжет второсортного романа для подростков. Но это была её реальность. Та же квартира в пятнадцати минутах ходьбы от центра, тот же толстый недовольный кот, тот же журнальный столик, заваленный работами первокурсников, и тот же бокал Каберне Совиньон. Как же так случилось, что всхлипывающая девушка без имени вдруг стала важной? Наталья не знала о ней почти ничего, но по какой-то причине хотелось говорить с ней подольше. Наверняка она просто немного пьяна, но отрицать того факта, что она будет ждать следующего звонка, она не могла. Уснула она только к утру, постоянно думая об этой девушке. «Как же там она?». Этот вопрос крутился у неё в голове и во время завтрака, и в машине, пока она ехала до работы, и во время консультации перед парами. Наталья Алексеевна успела прокрутить в голове весь их разговор с начала и до конца несколько раз, но каждый раз возвращалась к тихим всхлипам, которые заполняли паузы в их разговоре. Они отзывались странной горечью в горле. Это казалось наваждением, но Эн не задумывалась об этом, лишь размышляла над их будущим разговором. Как лучше начать его? Вдруг кто-то толкнул преподавательницу в коридоре. Ей вслед крикнули извинения, но Наталья уже опаздывала на пару, поэтому не обратила на них никакого внимания. — Наташ, тебя как будто подменили, — преподавательницы сидели за большим столом, вместе проверяя сочинения на тему «Искусство — это то, что расцветает всего за секунду до того, как испарится навсегда», а аудитория была заполнена пугливыми первокурсниками, которым впервые дали писать критический анализ статьи в присутствии преподавателей. — Говори потише, Лен, — женщины перешли на шепот. А попытка Наташи перевести тему оказалась неудачной. Когда она подняла глаза, то встретилась с пытливым взглядом своей подруги. — Ну что ты хочешь от меня услышать? — немного раздражённо просипела Наталья Алексеевна и откинулась на спинку стула. — Что с тобой? — искренне поинтересовалась Лена. — Постоянно носом клюёшь, думаешь о чём-то. И глаза какие-то… — Елена отвернулась к аудитории, наблюдая за молодняком. — …тоскливые. — Если честно, — Наташа начала крутить красную шариковую ручку меж длинных пальцев. — Я сама не знаю. Голос той девушки никак не шёл из головы, и стоило лишь прикрыть глаза, — воображение начинало рисовать маленькую хрупкую тень, всхлипывающую от каждого вздоха и утирающую носовым платком слёзы с глаз. Лицо девушки в воображении всё время было в тени, потому что Наталья не могла представить его себе. Один образ сменялся другим: в одну секунду — дерзкая короткостриженная брюнетка, сломавшаяся под натиском рутины, в следующую — инфантильная фарфоровая блондинка. «Нет, точно не блондинка», — отказалась от собственной идеи Наташа, снова закрывая глаза. Она представила слёзы на разгорячённых щеках, представила спутанные волосы и заплаканные глаза. И ей стало искренне жаль Эс. Она хотела поскорее поговорить с ней и узнать, как у неё дела. Открыв глаза, юная преподавательница снова встретилась с взглядом Елены, но на сей раз он был крайне удивленным. Наташа непонимающе изогнула бровь. — Ты чего? — Да ничего, — усмехнулась Елена Дмитриевна Михеева. Они были подругами ещё с педагогического университета и хорошо знали друг друга, иногда выпивали вместе, ездили на совместный отдых. В общем, были очень близки. Именно поэтому Лена читала подругу как открытую книгу и всегда знала, когда у той что-то происходит. — Колись, Нат, чего улыбаешься от уха до уха? И только сейчас Прохорова поняла, что невольно улыбается своим мечтаниям о девушке. Преподавательница сразу же одёрнула себя, стёрла с лица эту глупую улыбку и пообещала подруге: — Я расскажу тебе обо всём после пар, — уголки губ Наташи дрогнули, она знала, как её коллега любит интриги. — Встретимся в моей подсобке на нулевом, договорились? — Договорились, — усмехнулась Михеева, и преподавательницы истории искусств вернулись к изучению сочинений на наличие фактических и логических ошибок. Через три часа пары были окончены, все преподаватели разбрелись по своим коморкам и мастерским, а студенты заспешили домой. В небольшой комнатушке напротив мастерских ютилась Прохорова со своей личной маленькой библиотекой, состоящей из книг по истории театра, музыки, архитектуры, ландшафта… Но на самой большой и почётной полке ютилось полное издание книг по истории живописи. Да, Наталья Алексеевна просто обожала живопись, но знала, что не сможет каждый день работать над холстом на износ, а история ей давалась легко. Вот и решила совместить приятное с полезным. Закончила художественный колледж и пошла в педагогический, и вот она здесь. Ей всего двадцать девять лет, а она уже почти пять лет работает в лучшем художественном учебном заведении. Её жизнь можно было бы назвать идеальной — любимая работа, состоятельные родители, своя квартира, машина, любимый кот. Но у Наташи был секрет. Ей совсем не хотелось замуж и совсем не хотелось мужчин. Это стало проблемой всей её жизни. Приходилось скрывать это от всего мира. И хоть период самоопределения пройден, у неё всё ещё оставались сомнения. А вдруг ей просто не повезло с мужчинами? Тем не менее, она та, кто она есть. И она лесбиянка. Об этом знала лишь Лена и ещё пара старых друзей из педагогического, которые давно испарились из её жизни. — Ну, рассказывай! — в подсобку влетела Михеева, заставив Прохорову подпрыгнуть на месте от испуга. Наташа загадочно улыбнулась. Рассказ вышел долгим. Она даже не подозревала, что за день у неё накопилось столько мыслей. Подруги сидели в маленькой комнате и пили чай, обсуждая судьбу юной незнакомки. — Ну ты конечно попала, подруга. А улыбок-то было, как будто вы переспали вчера! А ты даже имени её не знаешь? Думаешь, позвонит сегодня? — Михеева тараторила уже пару минут, перед этим выслушав длинный монолог о необъяснимых чувствах, которые вдруг встрепенулись в Наташиной душе. Она совсем не знала эту девушку, но прониклась к ней сочувствием и глубоко ей заинтересовалась. Почему? Никто не знал. Но Прохорова определённо собиралась это выяснить и планировала начать сегодня же вечером.***
Вечером на улице стало ещё более промозгло. И Саша уже трижды пожалела, что не надела куртку и толстовку потеплее. Падал снег, кружась и осторожно оседая на русых волосах девушки. До дома оставалась пара шагов, а до заветного звонка пара часов. Саша не хотела звонить слишком рано — боялась отвлечь Эн от её возможных дел, но и слишком поздно тоже не хотелось её беспокоить. Поэтому Шилова решила — позвонит тогда же, когда и вчера. Поэтому-то и просидела до позднего вечера в мастерской с Козловой, правя сессионные проекты — дома в одиночестве она бы просто сошла с ума от ожидания. Но мастерские закрывались в десять часов вечера, а позвонить Эн Саша сможет только около полуночи, поэтому Шилова приняла решение пройтись до дома через табачный и алкогольный ларёк. Она купила себе бутылку мартини — остальной алкоголь она просто не переносила; пачку грейпфрутового сока, немного чипсов и фруктов, а ещё сигареты — первые попавшиеся, потому что любимого Парламента на прилавке не нашла. По дороге Саша закурила. Горький дым приятно обжёг горло, невольно вспомнились школьные дни, когда в шестнадцать лет она с парнями постарше бегала курить за школу и считала себя безумно крутой. — Добрый вечер, Алевтина Григорьевна! — издалека крикнула Шилова, чтобы не напугать старушку внезапным появлением. — Ой, Сашенька! — пенсионерка сразу же отступила в сторону, указывая на два больших пакета с продуктами. — Не поможешь? Не дотащу уже, слабая совсем стала. Шилова молча улыбнулась и легко подхватила пакеты с овощами, всякими крупами да молоком. — А ты сегодня какая-то суетная, Александра, — с хитрой улыбкой заметила старушка, медленно ковыляя по ступенькам наверх. — Да ладно вам, Алевтина Григорьевна, я просто сегодня рисовала много, вот и вдохновлённая. — Ну, не хочешь, не рассказывай, — пенсионерка заметила окурки на лестничной площадке и начала причитать. Потом заговорилась и её уже было не остановить. Саша улыбчиво помогла старушке добраться до квартиры, занести вещи и разложить крупы на верхней полке, чтобы Алевтина Григорьевна не скакала по табуреткам. Тем временем на другом конце города, Прохорова приготовила себе поздний ужин, налила себе привычный бокал красного сухого и уселась на кресле, уплетая салат. С виду она была совершенно спокойна, но внутри роились навязчивые мысли. Что вызывает такую бурную реакцию? Почему ей нестерпимо хочется услышать голос этой девушки? Наверное всё потому, что они были чем-то похожи. Одиноки, хоть и по разным причинам. Не успела Наталья накрутить себя сильнее, как на экране высветилось робкое «С». — Алло, — растянулась она в улыбке. — Алло, — послышалось хриплое короткое слово. У обеих было ощущение дежавю. И это заставило Сашу неловко рассмеяться. — Сегодня у тебя всё хорошо? — с улыбкой на губах спросила её Наташа. — Думаю, да, — Шилова медленно попивала сок с мартини и закусывала яблоками. Она чувствовала себя расслабленно и гораздо более уверенно, чем вчера. — Значит, — преподавательница прочистила горло и щёлкнула зажигалкой. — Вчера произошло что-то из ряда вон выходящее? — Ну, — студентка усмехнулась и тоже закурила, предварительно открыв форточку в комнате. — Вчера здесь был мой отец и… — Только не говори, что он… — ахнула Наталья, не дав девушке договорить. В сознании Прохоровой сразу пронеслись самые ужасающие сюжеты, она зажмурилась и встряхнула головой, горько затянувшись. — Нет-нет! — вскрикнула Саша, чуть не выронив начатую сигарету. — Он просто, — она сглотнула накопившийся в горле ком. — Ну, ударил меня. Несколько раз, — закончила она чуть дрогнувшим голосом и сделала несколько нервных затяжек. — Ну слава Богу, — было, обрадовалась Наталья, но тут же осеклась. — Извини, это тоже хреново. — Всё нормально, — неопределённо бросила Саша, тут же затягиваясь. Наталья не могла определить интонацию, с которой была сказана фраза и немного занервничала. — Значит, куришь? — решила перевести тему она. — А вы? — насмешливо поинтересовалась Александра. И девушки рассмеялись. Мягко, тепло и мелодично. Их голоса смешались в один нежный звук и отражались эхом в трубках друг друга. Былая неловкость пропала, а ей на смену пришёл своеобразный уют. Каждая из них пила любимый алкоголь и курила сигареты, наслаждаясь видом из окна. Они много говорили об искусстве, немного — о политике. Кажется, именно искусство стало их точкой соприкосновения. Но главное — Саше больше не хотелось думать о проблемах. Пока они разговаривали, она вдохновлённо рисовала. Делала маленькие зарисовки женских рук: вот изящная рука с чуть проступившими венами держит бокал, наполненный вином, а вот тонкие пальцы аккуратно держат тлеющую сигарету. — Ты рисуешь? — девушки уже какое-то время сидели в тишине. — Да, — тихо ответила Александра, задержав взгляд на снегопаде за окном. — А как вы поняли? — Услышала, как ты точила карандаш, — Наталья Алексеевна усмехнулась собственной наблюдательности и сделала глоток. Вино приятно обволакивало горло, а сигаретный дым витал вокруг, словно волшебная дымка. Этот разговор снова казался каким-то нереальным, будто они отделились от этой реальности. — А покажи, что ты рисуешь. — Не покажу, — Саша никогда и никому не показывала свои скетчи. Тем временем кот на руках у Наташи недовольно заурчал, потому что хозяйка перестала его гладить. — Это ваш кот? — поинтересовалась Александра, отрываясь от рисунков и зажигая новую сигарету. — Да, это Борис Бегемотыч, — Наталья потрепала кота за его большущий живот. — Самый ворчливый и жирный кот на свете. — Значит, Борис, — улыбнулась Саша и смахнула с кончика сигареты пепел. Шилова усмехнулась. — Предлагаю сделку, с вас — фотка котика, с меня — мои рисунки. — Уговорила, — девушки одновременно сделали несколько фотографий и так же в один момент отправили их друг к другу. — Ух ты, какой жирненький мальчик. А вы однако откормили своего Бориса Бегемотыча, Эн. Может, он ещё и примусы починяет? — Саша рассмеялась, наблюдая за раздражённой мордочкой толстого чёрного кота и, не удержавшись, поставила фотографию на обои телефона. И не потому, что это кот Эн, а потому что фото красивое. — Починяет-починяет, — задумчиво протянула Наташа и зевнула, разглядывая наброски Эс. Руки на бумаге выглядели очень живо, а главное были удивительно похожи на её. Разговор подходил к своему логическому завершению, а Эс так до сих пор и не сказала, позвонит ли завтра. Интересно, а в какой момент это стало настолько важно для Прохоровой? Наверное, примерно в тот, когда она услышала ласковый смех юной девушки. Она привязалась к этому голосу за три уютных часа и хотела бы услышать его снова завтра ночью — и это единственное, что Наташа знала наверняка. — У тебя красивые рисунки, — Прохорова затушила сигарету, её бесповоротно клонило в сон. — Спасибо, — тихо проговорила Шилова и прочистила горло. — Вы хотите спать? — поинтересовалась она, подавляя ответный зевок. Наталья кивнула и поняла, как нелепо выглядел этот жест. Зевнула снова и ответила: — Если честно, да. — Мы, — неуверенно начала Шилова, но остаток фразы звучал уже более уверенно. — Можем созвониться и завтра, если вам удобно, — девушка старалась сделать голос максимально непринуждённым, чтобы не показывать, насколько сильно ей бы хотелось ещё одного телефонного разговора. Наталья задумалась лишь на секунду, и то, затем, чтобы не звучать слишком взволнованной, и дабы совладать с эмоциями. — Мне удобно, — преподавательница улыбнулась, но затем с грустью взглянула на часы, снова зевнув. — Может, позвонишь завтра пораньше? — Хорошо, — Саша зевнула в ответ. — Спокойной ночи, Эн. — Спокойной ночи, Эс. Девушки отключились одновременно и ещё долго смотрели на экраны своих смартфонов. На одном «Н» была добавлена в избранное и ютилась отдельно от других контактов, на другом — «С», возглавляющая теперь список «важных».
