Искусство быть собой

      «Мы выбираем не случайно друг друга... Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании».

Зигмунд Фрейд

      Тонкая струйка дыма поднималась к потолку маленькой душной комнаты. Открытое окно не помогало, и в воздухе стоял неприятный затхлый запах некачественной травы.       — Вань, может, хватит уже? — подал жалобный голос белобрысый худой парень, сидящий на полу. Он закашлялся и сплюнул в чашку.       — Эдик, не делай вид, — нечётко ответил Ваня, — что мы не скуриваем по столько каждый раз, когда ты залетаешь ко мне.       Эдик пожал плечами: то ли от того, что вообще плохо помнил, сколько они обычно скуривали, то ли от того, что по большому счёту ему было всё равно. Они неплохо проводили время вместе. Дружили примерно со средней школы, вместе поступили на ландшафтных дизайнеров, а летом вместе попробовали на какой-то тусовке травку. Так и понеслось. Ваня продолжал тянуть учёбу благодаря состоятельности родителей, а Эдик вылетел из университета спустя месяц, когда попался с косяком в университетском туалете. Жизнь у него сильно пошла под откос, но нужно отдать должное Ване — он друга не бросил и пускал пожить у себя, когда родители уезжали в длительные командировки.       — Как же она бесит меня! — рявкнул Горбатов, напугав друга, что тот чуть не выронил самокрутку из рук. Прошло уже несколько дней после Нового года, который студенты праздновали у Вани на квартире, а его всё не отпускали мысли о том, что Шилова его слишком дерзко отвергла. — Сказала, видите ли, ей девушки нравятся! — Эдик слышал это уже много раз за все эти дни, но покорно продолжал слушать, потому что выбора как такового у него не было. — Меня никто ещё так тупо не отшивал! — в глазах Вани метались злобные огоньки, его густые светлые брови сдвинулись к переносице, образуя неуклюжую складку, ведь от количества выкуренной травы лицо слегка онемело. Все ругательства Вани звучали очень по-детски и немного обиженно, нежели агрессивно, пока он не выкрикнул на всю квартиру: — Блять, да не верю я, что она из этих извращенок! Она же такая женственная и нежная... — в его голосе как будто мелькала ласковая влюблённость, но потом перекрывалась режущими слух грубыми ругательствами.       — Ну так поговори с ней ещё раз, когда уже на учёбе будете, — Эдик затянулся и откинул голову назад, чтобы выпустить едкое колечко дыма и лучше видеть друга. — Мол, так и так, прости, что напугал тогда. Если скажет опять какую-нибудь хуйню про то, что лесбиянка, тогда уже разъяснишь ей, почему мужиков любить надо.       Вот за это Горбатов и уважал Эдика. При всей своей щуплости и неуверенности он всегда говорил, что думал, и не боялся выражать своё мнение. Даже если оно было ну очень уж радикальным. Ваня кивнул. Его блондинистый друг попал ровно в точку.       — Как вообще можно быть лесбиянкой? — вопрос улетел в пустоту. — Она же красивая баба! — заплетающимся языком начал молоть Горбатов, поправляя выцветшую голубоватую чёлку. Эдик неопределённо хмыкнул. — А у красивой бабы должен быть красивый мужик! Разве я не прав?       — Прав, — тут же поддакнул Эдик, откидывая белокурые волосы назад.       — Мне кажется, её просто в детстве мама не долюбила, — продолжал Ваня, а его друг кивал, как болванчик.       Парни сидели и курили марихуану. У Эдика в целом жизнь не удалась, а Ване это помогало отвлечься от всех отвратительных вещей в своей жизни. Он никогда особо не любил родителей, а они никогда не уделяли ему достаточно внимания из-за работы. Как говорится, у Горбатова было сразу всё и ничего: большая квартира, которая восемьдесят процентов времени принадлежала только ему, много денег, только вот в квартире этой было крайне одиноко, а все деньги уходили на разные лёгкие наркотики. Но с тех пор, как Ваня встретил Сашу однажды на потоковой лекции, ни трава, ни что-то потяжелее больше не помогало. Все его мысли были забиты этой русоволосой миловидной девочкой. Это было не похоже на Горбатова. Он никогда не влюблялся, да и не думал о какой-либо девушке дольше суток после секса. Но тут не было секса. А мысли были. И это изводило парня до судорог. Когда же он отважился подойти к предмету своих мечтаний — она его отшила, да ещё и так оскорбительно. Девушек она любит, видите ли. Ваня знатно взбесился тогда, но алкоголь взял своё и подойти к девушке вновь он просто не смог, потому что весь остаток новогодней ночи провёл в своей постели с ужасной болью в желудке.       — Может, напишешь ей? — промямлил Эдик. — Ну, типа, припугнешь.       — Ты совсем додик что ли, Эдь? — щелкнул друга по макушке Ваня, а потом вдруг понял, что эта идея не так уж и плоха. Он её припугнет, и она как миленькая сознается, что не нравятся ей никакие девушки. — Эдик, а в твоей прокуренной башке походу ещё остались мозги! — друг сначала потёр ушибленную макушку, а затем расплылся в самодовольной улыбке. — Только вот где взять её номер…       Парни задумались, часто затягиваясь. Когда у них кончились косяки, они принялись забивать новые, и тут Эдика осенило.       — Так она же эта, как её, — он пощёлкал пальцами, пытаясь вспомнить. — Шилова! — его мутные глаза забегали из стороны в сторону, пока Ваня недоумевающе смотрел на него.       — Ну да, — буркнул он.       — Так значит, её номер есть на сайте с портфолио. Она же у нас местная звезда-пизда, — Эдик шмыгнул носом и начал раскуривать косяк, попутно прожигая взглядом друга.       — Светлая ты всё-таки башка, Эдь, — Ваня в своей обычной манере хлопнул друга по спине, и тот закашлялся. Парни рассмеялись почти пьяным смехом и мигом нашли портфолио Саши, а в нём и её номер.       — Напиши, что ты знаешь, что никакая она не лесбиянка и просто стесняется, — подначивал друга Эдик.       — Захлопнись, сам разберусь, — отмахнулся Ваня, трясясь от возбуждения перед первым сообщением. Это возбуждение было буквально физическим. Если бы Ваня был псом, уже бы точно залил слюнями пол комнаты. Но он был человеком, пусть и немного с повадками псины, поэтому лишь чувствовал, как внутри нарастает фанатичное желание. Его пальцы дрожали, поэтому он глубоко затянулся, тихо кашлянул и принялся набирать. Получалось не очень, но вполне сносно.       В: «Привет, мы виделись на Новый год у меня на хате. Хотел бы встретиться на учёбе, поговорить».       Удивительно, но Ваня достаточно чётко смог сформулировать свою мысль, особенно если учитывать, что он процентов на пятьдесят сейчас состоял из наркоты.       Ответа Горбатов так и не получил. Саша решила, что с ним просто не стоит разговаривать, и тогда он отстанет. Только вот проблема — это раззадорило парня лишь сильнее. Наверное, если бы он получил отказ, то смог бы справиться с этой одержимостью Шиловой. Но этого не произошло, и теперь он каждый день до конца новогодних каникул проживал лишь с одной мыслью: «Вот увижу её, поговорим, и она поймёт, что я — тот самый». Дни тянулись медленно, вернулись родители, Ваня курил всё реже и становился лишь раздражительнее. Мама никогда особо не заботилась о сыне, посвящая всю себя карьере, а для отца мальчик никогда не был желанным. В общем, он был брошенным ребёнком, но по какой-то причине иногда родители пытались играть в счастливую семью. И почти всегда это заканчивалось плохо. Вот и в этот раз, когда мать собралась отвезти сына в университет, они умудрились разругаться.       — Мам, не надо со мной нянчиться, я уже не ребёнок!       — Так себя ведут именно дети, Иван! — крикнула Горбатова сыну, но за ним уже захлопнулась входная дверь.       На улице стоял морозный январь. Редкие прохожие ранним утром выглядели жалко, а Ваня среди них выделялся, словно богатырь — высокий, сильный. Но вот в душе он не чувствовал себя героем, а скорее, антагонистом. И это коробило и самого Горбатова, но поделать он уже ничего не мог. Он не пользовался популярностью в школе, но смог завладеть статусом «крутого парня» в университете. Не без труда. Приходилось устраивать самые крутые тусовки, сбывать юным студентам травку и покупать несовершеннолетним первокурсникам алкоголь. В провинциальном городе не так уж и сложно завоевать сердца молодёжи. И у Горбатова получилось. Правда, всё это его уже не радовало.       К Саше он начал присматриваться уже давно, но в какой-то момент простое желание переспать переросло в фанатичную идею обладать. И её заявление об ориентации стало буквально ударом по его гордости и чувству собственного достоинства.       У здания университета, после новогодних каникул, собрались студенты. Друзья сбивались в маленькие группки — кто-то закуривал, а кто-то обменивался подарками, парочки встречались после долгой разлуки на каникулах — они ворковали и целовались у всех на виду. Ване от этой слащавости стало плохо, и в горле стал ком. Всё это казалось ему чужим, лишним и абсолютно необязательным. Может быть, он тайно завидовал всем этим людям, а может, просто не понимал их.       Парень облокотился об обледеневший ствол большого дерева, которое своими раскидистыми лысыми ветвями рисовало на небе замысловатые узоры. Яркое, но холодное январское солнце еле-еле пробивалось сквозь эту чёрную паутину. Ваня проследил взглядом за улетающими голубями, которые испугались подъезжающей машины. Из дорогого автомобиля вышла Прохорова. Лицо у неё было воодушевлённое, взгляд одухотворенный. Все всегда видели, что она любит свою работу. А Ваня видел кое-что ещё. Он мог поклясться на крови, что эта женщина была лесбиянкой. Она буквально пылала сексуальностью, только вот сексуальность эта Горбатова отталкивала. Строгость преподавательницы притягивала, но это мерзкое чувство, которое застыло у Вани около солнечного сплетения, когда он смотрел на неё, подсказывало, что что-то здесь не так. Наталья Алексеевна пользовалась популярностью у учеников постарше. Кто-то пытался дарить ей анонимные подарки, слать записки «от тайного поклонника». Но Ваня всё понимал. И от этого ему было мерзко. «Как только эту извращенку допустили к детям?». Парень сплюнул на землю. Во рту ещё гадко, но отчасти приятно пощипывало от выкуренного ночью косяка.       — Горбатов, — окликнул Ваню знакомый девичий голос, пока он следил, как Прохорова скрывается за дверями университета, — мы опаздываем уже, идём скорее!       Это была Лиза Панкратова. Невысокая блондинка, которая вечно висла на Горбатове. Все говорили ей, что влюбиться в Ваню — не самая хорошая идея, но она стойко боролась за его внимание всеми возможными способами: то делала за него проекты, то приносила кофе на ранние пары, а иногда караулила у здания университета, чтобы вместе отправиться на пары. Видимо, так произошло и в этот раз. Горбатов угрюмо вздохнул, но сопротивляться не стал, уныло вспоминая о косячке́, который хотел раскурить перед парой. Он не гордился своей зависимостью, не кричал о ней на каждом углу, не просил помощи — он воспринимал её как должное, как очевидное дополнение к своей и без того отвратной жизни.       В коридоре Ваня почувствовал знакомый запах, а затем увидел, как мимо, под руку с подругой, пробегает Саша. Маленький русоволосый оленёнок с запахом молодых ромашек, запутанным меж локонов. Внутри у парня что-то зашевелилось. Это «что-то» заставило рот наполниться слюной, живот напрячься, дыхание сбиться, а где-то в районе паха нечто навязчиво налилось кровью. Эта похоть стучала в ушах, а животные инстинкты рисовали похабные сюжеты в голове у студента. Он представлял, как берёт Шилову за эти прекрасные волосы и…       — Горбатов, Панкратова! Я не буду ждать вас вечно! — молодые люди подпрыгнули. Ваня разъярённо посмотрел на стоявшего в проходе Ящука, а Лизочка сразу же прошмыгнула в уже почти закрытую аудиторию. — Горбатов! — преподаватель смерил студента удивлённым взглядом. — Тебе особое приглашение нужно?       Ваня прыснул от ненависти. Как он только посмел прервать его мечты? Он прошёл мимо Ящука, широкими шагами удаляясь к последней парте и устраиваясь возле единственного в аудитории окна. Пара прошла для Горбатова незаметно. Он думал лишь о том, как поговорить с Шиловой. Поэтому, как только прозвенел звонок, он сразу же направился к расписанию, чтобы узнать, в какой аудитории находится необходимая группа живописи.       Шилова вместе с друзьями оказалась на третьем этаже в большой и светлой аудитории.       — Сань, — позвал её Юрка, — не поможешь?       После длительных каникул ребята собрались в любимой мастерской, чтобы с новыми силами вместе начать работать над большим групповым проектом. Они решили так: Юрка покупает холст, Юлька — краски, а Саша — карандаши. Эта работа должна была стать главной за весь год, сразу после курсовой, потому что только её живописцы смогут представить на региональном конкурсе в качестве совместного проекта разных направлений. И пускай в их тандеме сочетались лишь две специальности, проект обещал быть грандиозным, ведь Шилова с друзьями начали готовить его ещё на каникулах. В перерывах между выходными, которые Саша проводила на квартире у Боброва и Смирновой, и посещением Алевтины Григорьевны, чтобы помочь ей с утеплением окон и небольшим ремонтом в ванной, Шилова неизменно отдавала всю себя Наташе. И чувствовала то же самое взамен. И, чёрт, это было потрясающе. Саша ещё никогда не чувствовала себя настолько окружённой заботой и теплом. Казалось, у неё было всё: друзья, место в лучшем художественном университете и самая престижная стипендия, которой только мог быть удостоен ученик. Но Саше неизменно хотелось к Наташе. Каждый день она мечтала о предстоящей встрече, и никогда не могла достигнуть внутреннего компромисса сама с собой о том, когда же эта встреча должна состояться. Юлька уже давно сказала подруге, чтобы она бросила своё самокопание и сделала наконец первый шаг, но у Шиловой просто не хватало смелости. Она слушала голос Наташи из динамика своего телефона каждый вечер и боялась, что её признание в чувствах всё испортит.       Саша тяжело вздохнула под гнетом вдруг нахлынувших мыслей, но тут же откликнулась на зов друга.       — Да, сейчас, — она подскочила со стула, перемахнула через парту совсем не женственным, пацанским движением и подлетела к Боброву, помогая тому занести огромный холст, который ребята по спецзаказу натянули в художественной мастерской. Студенты взгромоздили махину на несколько сдвинутых парт, и тремя парами воодушевленных глаз уставили на пустое полотно цвета слоновой кости.       — Да уж… — протянул почему-то Юра и смахнул пот со лба.       — Да уж… — на автомате повторила за ним Шилова.       — Ну что, ребят, как говорил Гагарин, — голос у Юльки дрожал, а сама девушка чуть ли не прыгала на месте от предвкушения, — поехали? — она протянула Шиловой черновик, а парню — простые карандаши разной жёсткости. Саше было уютно и тепло, вдохновение лилось ключом, но вдруг она заметила в проходе знакомое лицо, которое было смутно отмечено в памяти огромной табличкой: «Не влезай! Убьет!»       — Приехали, а не поехали, — тихо прохрипела девушка, инстинктивно делая шаг назад.       — Сань, ты чего? — Юра обернулся, наблюдая, как Горбатов подходит к ним. А Шилова никак не могла вспомнить, почему не рассказала друзьям об этом парне, который чуть ли не изнасиловал её на новогодней вечеринке. Наверное, забыла, но сейчас её забывчивость явно не играла Саше на руку. Не успела она даже подать какой-либо знак Боброву или Смирновой, как перед ней уже возник Ваня.       — Нам нужно поговорить, — твёрдо сказал он, приближаясь к Саше омерзительно близко. От него пахло потом, который он пытался замаскировать под литром дешёвого одеколона, а ещё травой — этот запах Шилова совершенно точно запомнила ещё с тех пор, когда отрывалась в местных клубах.       — Я так не думаю. — Она попыталась сделать лицо максимально невозмутимым. Получалось плохо, но на Горбатова это действовало, словно красная тряпка на быка.       — Ты… — процедил он сквозь зубы, обуреваемый злостью. У него всегда были проблемы со вспышками агрессии. — Сука, — почти выплюнул он, — ты что, думаешь, я тупой? — он никогда не умел фильтровать информацию и подбирать правильные слова. Или же вообще не считал это необходимым.       — Нет, что ты, — с напускным испугом отмахнулась Саша, занимая свою излюбленную позицию: на тупую агрессию отвечать интеллектуальным сарказмом. Глупо? Да. Действенно? Зачастую. Но, кажется, сейчас что-то пошло не по плану.       — Ты сказала, что…       — Я знаю, что я сказала, и от своих слов не отказываюсь, — тут же перебила парня Шилова, но, судя по всему, осеклась в подборе выражения лица, ведь Горбатов явно заметил — или учуял — её страх.       Аудитория не была пустой, вокруг были люди разных возрастов, в том числе и учителя, и Саше совсем не хотелось, чтобы кто-то лишний прознал об её ориентации. На её репутации это сыграет явно не в положительном ключе. Девушка сглотнула, когда Ваня приблизился к её уху и, словно дикий кот, прошипел:       — Значит, пиздолизка? — от такого обращения Сашу передёрнуло, а стоящие рядом Юлька и Юра и вовсе потеряли дар речи. — Может, и Козловой своей отлизываешь за все эти привилегии? — не унимался Ваня, продолжая буквально брызгать слюной в сторону Шиловой.       — А ты своему Эдику тоже? — парень на секунду впал в ступор, а затем собирался было сделать замах в сторону девушки, но был одёрнут Юрой.       — Вали отсюда, — с ледяным и угрожающим спокойствием промолвил Бобров, указывая парню с синим выцветшим хохолком на макушке на выход.       — Ты ещё узнаешь, что такое настоящий мужик! — тихо шепнул он на прощание, театрально мило улыбаясь.       Когда Ваня скрылся за дверью, Саша огляделась. Множество удивлённых глаз — от студентов до преподавателей — обескураженно наблюдали за их с Горбатовым небольшой, но ощутимой стычкой. Не успела Саша осознать, что на самом деле до чёртиков напугана, как Юлька выпалила:       — Какого хрена этому утырку надо от тебя?! — никто и никогда не слышал от Смирновой таких слов, поэтому многие сейчас переключились на чуть дрожащую от урагана чувств Юлю. Она была зла, испугана, раздражена и просто в шоке. — Какого хрена?! — повторила она, упираясь взглядом в подругу.       — Эй, тише, солнце, — Юра тут же подошёл к девушке, увлекая её в объятия. Он всегда знал, что ей было нужно, когда она была в таком состоянии. А Саша… Что ж, Саша вдруг почувствовала себя немного лишней. Вот так мгновенно какой-то придурок может разрушить всё волшебное вдохновение и тепло, что витали в воздухе. Девушка неловко улыбнулась всем присутствующим и удалилась. Она не могла не заметить, что многие кивнули ей в сторону, как бы принимая её сторону в этом конфликте. И это не могло не радовать. «Хотя бы не опозорилась», — мысленно успокаивала себя Саша, бредя по коридору. Она медленно доплелась до пирожковой, которая располагалась на втором этаже и взяла себе чай с бутербродом. В такие моменты хотелось кушать. И объятий. И не чьих-нибудь, а совершенно определённых. Саша задумалась, размешивая четыре кусочка сахара в пластиковой кружечке, нервно водя кончиком такой же одноразовой ложки по её дну. Ей было интересно: а что, если бы Прохорова застала эту стычку? Что бы она сказала, как бы отреагировала? Саша представила, как на её плечи ложатся тонкие изящные руки; как высокая женщина обнимает её и прижимает к себе, укрывая её от всего этого жестокого мира. Шилова, приняв чувства, которые она испытывала к женщине, совсем перестала удивляться таким мыслям о ней. Но вот то, чему она до сих пор поражается — как её навязчивые мысли словно магнитом притягивают Наташу. В момент, когда Саша попыталась откусить бутерброд, на пороге студенческой пирожковой появилась Прохорова. Она была бесподобна. Впрочем, как всегда. И, чуть не поперхнувшись кусочком хлеба, Саша громко сглотнула, тут же прячась за столбом, который так удачно находился рядом с её столиком. Девушка заняла удобную позицию, жевала, еле дыша, и наблюдала за Натальей Алексеевной. Её костюм как будто был пошит специально для неё — впрочем, Саша не удивится, если это действительно так, а его тёмная синева приятно контрастировала с каштановыми волосами женщины, которые на солнечном свете выглядели немного красноватыми. Саша не обратила внимания, что на перекус себе взяла Наташа, но определённо заметила, как изящно и грациозно преподавательница закинула ногу на ногу, занимая столик недалеко от Шиловой. Спустя какое-то время к ней подсела Елена Дмитриевна, создавая для Саши такую удобную слепую зону, в которой она не побоялась укрыться, попутно доставая из рюкзака излюбленный блокнот и карандаш. Небольшой, но контрастный портрет Прохоровой, нарисованный с натуры, быстро возник на пустом листе. Саша смогла уловить и едва заметную счастливую улыбку женщины, мысленно понадеявшись, что это их звонки дают ей заряд на весь следующий день, и тонкие чуть вьющиеся локоны, выбившиеся из идеально уложенной причёски, и этот маленький огонёк, блистающий в её глазах. Набросок получился очень выразительным. Даже сама Саша немного удивилась. Может быть, она была действительно так талантлива, как все говорили. А, может, просто Наташа стала для неё персональной музой, которая заставляла руки творить, а сознание превращаться в облако и улетать куда-то далеко в мечтах.       В очередной раз отправившись в такое путешествие, оно внезапно подкинуло Шиловой потрясающую идею. Глаза девушки загорелись, а ноги сами полетели вверх по лестнице. А на столе в пирожковой остался недопитый сладкий чай.

***

      — Наталья Алексеевна, а можно вопрос? — пискнула Смирнова, подходя к учительскому столу после долгой и изнурительной для всех пары.       — На вас это не похоже, — действительно удивилась Прохорова, смерив студентку одобрительным взглядом. Она любила, когда ученики задавали вопросы по пройденному материалу, ведь это значило, что они хотя бы слушали лекцию. — Слушаю. — Наташа была в своей привычной манере: сдержана и профессиональна, но даже от Юльки не укрылось, насколько часто женщина стала поглядывать на свой телефон, который предательски молчал. И это было частью Сашиного плана. А Смирнова была его непосредственным исполнителем.       — Я не очень поняла, что там было у англичан в девятнадцатом веке… — начала Юля, незаметно подсовывая свернутый лист куда-то меж преподавательских папок.       — Историко-мифологическая живопись особо почиталась в лондонской Королевской Академии художеств, — студентка нервно покраснела, ещё больше привлекая к себе внимание преподавательницы, но вовремя сделала вид, что не может найти ручку, чтобы сделать записи. — В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века в произведениях этого жанра проявляется как бы своего рода аристократическая оппозиция буржуазному здравому смыслу — пристрастие к изображению всякого рода потрясающих, устрашающих эффектов. — В такие моменты Юлька начинала понимать одержимость Саши этой женщиной. Даже уставшей после долгого рабочего дня, она выглядела прекрасно. А как Прохорова рассказывала об искусстве! Лучше любого писателя она могла просто и красиво объяснить суть материала. — Такую трактовку получают даже шекспировские сюжеты в серии картин.       — Спасибо! — тут же выпалила Смирнова, ощущая, как нарастает напряжение. Она изо всех сил старалась не смотреть на уголок бумаги, который сильно выбивался из идеального порядка на столе преподавательницы. Когда Наталья Алексеевна отпустила девушку, та, словно пуля, выскочила из аудитории. Наверное, даже слишком быстро, ведь сквозняк, который образовался в аудитории будто специально указал Наташе на лишний листочек бумаги, теребя его уголок.       Женщина немного расслабилась на своём удобном преподавательском стуле и развернула бумажку, рассчитывая увидеть там напоминание от Лены или от Ящука, но то, что она там увидела, повергло её в шок. С листа на неё смотрела она сама. И это было потрясающе красиво. Наташа никогда не считала себя нарциссом, но, любуясь наброском, с каждой секундой вглядывалась в него всё глубже, ощущая, как она нравится себе на нём. Прохорова осторожно провела пальцами вдоль аккуратной линии собственной шеи, боясь размазать чудесные и выверенные до миллиметра линии. В рисунке чувствовалось тепло и восхищение художника. А рядом немного неровным почерком было выведено:       «Надеюсь, тебе понравится мой рисунок. Я очень старалась. Вот тебе небольшой секрет обо мне: я очень часто рисую тебя. И я покажу тебе свои рисунки, если ты будешь отвечать на мои вопросы. И вот первый из них: когда у тебя день рождения?»       Наташа почти не дышала, пока читала эти простые слова. Затем она откинулась на спинку стула и ущипнула себя за плечо, надеясь, что не спит. И она не спала. От этого стало сразу немного страшно. Но на глазах у Наташи почему-то выступили слёзы. Эта записка значила, что они совсем близко. И, возможно, это именно то, к чему девушки так долго шли. Прохорова, смахнув так и не упавшую счастливую слезинку, тут же схватила телефон и быстро набрала сообщение Саше.       Н: «Это ты!»       С: «Что я? :)»       Н: «Не делай вид, что не знаешь».       Наташа начинала распаляться и даже немного злиться, потому что Саша молчала слишком долго. Тем временем за окном начало темнеть.       Н: «Ну Саш!»       И слезливый смайлик в конце для большей правдоподобности обиды. А вдруг, Наташа ошиблась, и рисунки вовсе не Сашины?       С: «Нат, не дуйся. Я это, я :)»       Прохорова растаяла. Она всегда таяла, когда Саша называла её таким уменьшительно-ласкательным сокращением имени. Но не успела она подумать о том, что немного покраснела, словно подросток после первого поцелуя, как вдогонку предыдущему сообщению пришло ещё одно.       С: «Ты не ответила».       Н: «21 января».       С: «Так это уже через десять дней! :)»       Н: «Да».       Коротко бросила Наташа. Она никогда особо не любила свои дни рождения. Друзей у неё особо не было, а родители уже давно не устраивали для неё что-то грандиозное. Каждый свой день рождения Наташа уже примерно пять лет праздновала в полном одиночестве. Лена была хорошей подругой, но Прохоровой всегда бескомпромиссно овладевало уныние. Объяснить это явление было сложно, поэтому Наташа даже не пыталась, ссылаясь на взросление. Но вот на пороге четвёртый десяток.       С: «Я тебе кое-что подарю!»       Телефон тихо завибрировал, а женщина нежно улыбнулась. Да, этот день рождения пройдёт как всегда: бокал вина, кот на коленях и одинокая открытка от отца на журнальном столике. Но теперь Прохоровой не будет одиноко, ведь она проведёт весь вечер разговаривая с Сашей.       Н: «Ну, и какой же подарок? :)»       С: «Не скажу».       Это было частью плана Шиловой — подогреть интерес. Первый шаг сделан. Наталья Алексеевна нервно заёрзала на стуле. За окном стремительно стемнело, и она начала медленно собираться. Она надеялась, что скоро вдогонку придёт ещё одно сообщение от Саши. Но этого так и не произошло. Ни через минуту, ни через пятнадцать. Прохорова стояла на крыльце университета, рассматривая вдалеке собственную машину. И сначала её внимание привлёк кот, который прятался и грелся под автомобилем, и только потом она обратила внимание, как что-то чуть трепетало от ветра под дворником на лобовом стекле. Женщина затушила недокуренную сигарету и поспешила к машине. И действительно, маленький листок бумаги, аккуратно и заботливо завёрнутый в прозрачный файл, осторожно спрятался под автомобильным дворником. Наташа стянула перчатку с правой руки, держа её в зубах, освободила листочек от файла и уселась на водительское сидение, бросив перчатки на соседнее пустующее место. Преподавательница, наверное, даже угрюмо вздохнула бы, вновь ощутив одиночество от этого жеста, но сейчас всё её внимание было сфокусировано на небольшой записке. А записка гласила:       «Надеюсь, ты прочитаешь это раньше, чем ветер его унесет. У тебя классная машина. Вот, нарисовала её пару дней назад, пока сидела в столовой. Очень изящные и приятные линии».       Рядом красовался очень аккуратный и выверенный набросок чёрного автомобиля, чуть припорошенного снегом. Чёткости карандашных линий мог бы позавидовать самый искусный чертёжник. А Наташа мысленно отметила про себя, что коллекция таких рисунков была бы просто идеальным подарком на день рождения. Наверное, в этом и состоял план Саши.       «Кстати, хорошо тебе провести вечер! А я сегодня на всю ночь у друзей. Нужно работать, прости! Наслаждайся моими рисунками.       Твоя С :)»       Аккуратно выведенные буквы заставляли Наташу улыбаться. Она почему-то чувствовала, что это не конец. И оказалась права.       «У тебя очень красивые волосы. Цвет передать не получилось, но вот то, как они ложатся на твои плечи, надеюсь, я смогла уловить. Хорошего рабочего дня тебе!»       «Даже не пытайся вычислить меня или моих друзей :) У тебя всё равно ничего не выйдет, Нат, я всё слишком хорошо спланировала! Надеюсь, этот рисунок Бегемотыча поднимет тебе настроение. Когда рисую его — вспоминаю наши первые дни знакомства и удивляюсь, что не надоела тебе».       «Ты сегодня какая-то грустная и совсем не пишешь. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Каждый раз жду вечернего звонка, словно праздника. В такие моменты у меня всегда вдохновение ключом бьёт. Нарисовала вот вид из окна. Думаю, тебя это тоже вдохновит».       Записки появлялись то тут, то там — постоянно и даже несколько раз на дню. Наташа не могла перестать удивляться изворотливости Саши и её друзей. Интересно, сколько этих друзей? Она задействовала целую группу или пару человек? У Прохоровой было миллион вопросов. И все они оставались без ответа. Но женщине казалось, что чем ближе её день рождения — тем ближе разгадка. Она не могла держаться, вечно спрашивала у Саши по вечерам, что происходит, но получала излюбленное «жди». И она ждала. Ждала, словно дети ждут Деда Мороза в Новый год. Ждала, словно преданный пес своего хозяина на пороге. Это одновременно изводило и будоражило. Что же её ждало в конце?       Эти мысли преследовали Прохорову вплоть до дня рождения. На работе она получала сухие поздравления от студентов и коллег, от Лены — подарочную коробку с косметикой. Но Наташа ждала совсем не этого. Она жаждала поскорее развернуть заветную семнадцатую по счёту записку. Но она так и не появлялась. Ни через пару, ни через две, ни через три. Под конец дня Наташа отчаялась и, хоть они с Сашей и условились, что не обсуждают рисунки и записки в переписке и разговорах, написала небольшое ненавязчивое сообщение прямо посреди пары, пока студенты писали самостоятельную работу.       Н: «Всё нормально?»       Такой неопределённый вопрос в другой ситуации не вызвал бы никаких подозрений, но сейчас Шилова буквально чувствовала, как нервничает Наташа, поэтому осторожно и без какого-либо подтекста проигнорировала вопрос, прекрасно зная, о чём на самом деле хочет спросить Нат.       С: «А ты точно везде посмотрела?»       Женщина густо покраснела, ощущая, как губы дрогнули в искривлённой улыбке.       Н: «Да!»       Прохорова знала Сашу достаточно хорошо, чтобы догадаться, что она не оставит возможности немного подшутить над ней, но отсутствие ответа начало раздражать, когда телефон продолжал молчать уже полчаса. Студенты уже успели разойтись, а ответа всё не было. Наташа загрустила. Она не ожидала чего-то грандиозного, но на душе вдруг стало очень одиноко. Неужели она сделала что-то не так?       Как вдруг телефон в её руках настойчиво оповестил о новом сообщении.       С: «А как же стопка тетрадей, что тебе принесли первокурсники на проверку полторы пары назад? :)».       Наташа затаила дыхание. И ведь действительно, она даже не притронулась к этим эссе с тех самых пор, как их сюда притащил щуплый дизайнер. Женщина начала открывать одну тетрадь за другой, и где-то к середине на пол выпорхнула маленькая, свёрнутая дважды, записка. Дрожащей рукой женщина подняла клочок бумаги, который был значительно меньше остальных рисунков Саши. «Надо быстро, как пластырь!» — подумала Наташа и развернула записку так быстро, что даже чуть надорвала её.       Преподавательница не поверила своим глазам, поэтому перечитала единственное слово, написанное на бумажке ещё три раза прежде, чем услышать, как позади неё жалобно скрипнула дверь аудитории. Наташа потеряла дар речи, а кислород будто покинул её лёгкие, заставляя их загореться пламенем. Женщина обернулась.       — Привет, — тихо и немного хрипло пролепетала Саша.       А на большой преподавательский стол упала одинокая записка: «Обернись».