Too Much to Ask

Три, пять, семь… А должно быть восемь. Ну и какого черта еще кто-то не отправил репорт? Я напряженно обновлял почту, пытаясь сообразить, кто из отделов завтра получит хорошенькую взбучку и почему нельзя запомнить, что все репорты должны быть отправлены в последний день месяца до обеда — не до конца, мать его, дня. Софа с тихим скрипом прогнулась, и я отвлекся от экрана: Саске приземлился рядом, заглядывая мне в глаза с тем заискивающим выражением его острого личика, которое точно свидетельствовало о том, что что-то не так. Не зря с самого утра у меня было дурное предчувствие. — Ты еще не закончил? — осторожно спросил он, явно заметив раздражение на моем лице. — Еще часа пол, — за которые, я надеюсь, придет последний репорт и тогда никто не пострадает. — Ладно, тогда не буду тебя трогать… — Ты что-то хотел? — я поймал его за руку и усадил обратно. Уж больно резво он принялся бежать. — Да так, просто спросить, — Саске поджал губы. — Мне тут профессор предложил написать статью… — Это же отлично, — я завел прядь волос у лица ему за ухо, и он как-то напряженно прикрыл глаза. — Тебе нужна моя помощь? — М-м-м, — промямлил Саске, — да нет. Просто хотел спросить… ну… Ты ведь тоже учился у Орочимару… и… э-э-э… он никогда не казался тебе немного… ну, не знаю… — Странным? — сказал я, чувствуя, как заходили скулы. О, разумеется, я помнил этого вечно молодящегося придурка. С ним я познакомился на втором курсе, хотя столь одиозная персона достаточно ярко выделялась на фоне куда более скромного преподавательского состава, так что заприметил я его еще раньше. И едва ли это можно посчитать положительной оценкой. В то время, как остальные профессора рассекали коридоры в сдержанном кэжуале или забавных вельветовых пиджаках, Орочимару всплывал в помещение, неизменно облаченный во все черное, из-за чего его выбеленное светлым тональным кремом лицо походило на нелепую маску. Да и вообще — он был азиатом, так что одним этим он уже выделялся в американском университете. Орочимару преподавал на кафедре социальных наук, поэтому, так как я был студентом факультета менеджмента, один из его предметов нам поставили в программу на второй курс. Моя внешность и общая хорошая успеваемость подбросили поводов этому жутковатому типу размышлять на тему того, что мы похожи и вообще он был бы очень рад помочь продвижению молодого таланта, поэтому с удовольствием взялся бы курировать написание научной статьи. То ли в силу юношеской наивности, то ли из любопытства, то ли потому, что мои мысли текли в совсем другом направлении, я согласился, вот только совсем скоро стало более чем очевидно, какой именно характер носят комплименты напомаженного профессора и какого именно “более тесного сотрудничества” он от меня ожидает. А потом — совершенно случайно, разумеется — на университетском форуме в теме о нем стали всплывать сообщения о харассменте в сторону студентов; но так как никаких доказательств не было, тема пошумела и улеглась, вот только профессор ко мне заметно охладел и вообще стал меня избегать в коридорах. Всегда испытывал некую симпатию к сообразительным людям. Да и вообще: семестр пролетел быстро. Вот только мне как-то и в голову не пришло за давностью лет, что теперь в том же университете, который закончил я, учится Саске, а, значит… — Когда ты делаешь такое жуткое лицо, — сказал он, отодвигаясь от меня, — мне становится не по себе. — Ты ничего не пишешь, — коротко сказал я, возвращаясь к обновлению почты, чтобы чем-то занять руки, которые компульсивно сжимались в приступе животного порыва поиграть в “Заводной апельсин” и продемонстрировать вконец осмелевшему педофилу, что такое старое доброе ультранасилие.* — И ты, я так понимаю, — Саске сложил руки на груди, — даже не объяснишь мне почему? — Потому что твой профессор испытывает слабость не столько к социальным наукам и продвижению молодых дарований, сколько к смазливым мальчикам, — репорт наконец пришел, так что я немного смягчился, хотя и проверить я его сегодня не успевал. — Так достаточно ясно? — Как ты меня только что назвал? — Саске скривился, явно упуская все остальное содержание моей реплики, как он любил делать всегда. — Всего лишь объяснил, как ты выглядишь в его глазах, — я набрал в общем чате сообщение: “Дорогие коллеги, обращаю ваше внимание, что со следующего месяца все репорты, присланные после 12:00 в последний день месяца, учитываться не будут.” — А ты откуда знаешь? — неожиданно спросил Саске с нарастающим подозрением в голосе. — И, кстати, он меня спрашивал про тебя, — подозрение звенело все более отчетливо, отдавая металлическими нотками, — не братья ли мы. — Надеюсь, ты сказал, что мы однофамильцы, — я чувствовал маячащий на горизонте скандал. — Нет, конечно, — ответил Саске, уже набирая побольше воздуха в грудь, чтоб задать какой-то очередной очень неуместный вопрос, как тут у него зазвонил телефон. Хвала богам. Он метнул в меня тяжелый взгляд, который я почувствовал, даже не глядя на него, и отошел к барной стойке, откуда теперь до меня долетали всякие “привет, мам” и “да, все хорошо”. Вот и славно. Сейчас я закончу с пассивно-агрессивными сообщениями, закрою ноутбук и подумаю, как провести вечер. У Саске сегодня не было больше ни работы, ни планов, а, значит, можно было бы куда-то сходить. Или просто поваляться и посмотреть какую-то чепуху на Нетфликсе. Но беда пришла, откуда не ждали, о чем меня известил грохот, с которым глиняная кружка приземлилась на пол. У меня было дежавю. Саске смотрел в прострацию, сменив цвет лица трижды за пару секунд: сначала он побледнел, затем покраснел, затем и вовсе стал немного зеленоватым. — Ну хоть не телефон на этот раз, — отметил я с развязной веселостью, готовясь к любым новостям. Не зря же чувствовал с самого утра, что что-то не так. — К нам едет дед, — сказал Саске, приобретая приятный пастельно-лиловый оттенок. — Дед? — я смутился. — С чего бы это, он Токио не покидал лет пятьдесят... Саске медленно покачал головой, и тут до меня начало доходить. — Ты же не хочешь сказать, что… — Да, — Саске деревянно кивнул, — к нам едет дед Мадара. Я не совру, если скажу, что весть о приближении одного из четырех всадников Апокалипсиса я воспринял бы более радушно.

***

Вообще нет ничего удивительного, что я тогда сразу не почувствовал подвоха от профессора, испытывающего сильный интерес к молодым мальчикам. Моя голова была занята совсем другими вещами. Хотя на втором курсе все еще было не так уж плохо. Откровенно говоря, я соврал Саске, когда сказал, что уехал, потому что знал, к чему идут наши отношения. Конечно же, я ничего не знал, вернее, уж точно сознательно не отдавал себе отчет, разве что смутно что-то чувствовал, но эти ощущения были слишком туманными, чтобы об этом беспокоиться. Да и вообще — он был ребенком. Просто в тот день, когда Саске меня об этом спросил, я был дико зол на него из-за всего произошедшего: из-за того, что он пришел пьяным, закатил истерику, сбежал, поцеловал меня, а на следующее утро устроил допрос с пристрастием, когда я чувствовал себя настолько отвратительно, насколько это вообще было возможно. Еще больше, разумеется, я злился на себя за то, что малодушно не смог это остановить, и за то, что, как оказалось, мои представления о собственной силе воли были просто фикцией, рассеявшейся при первом же столкновении с реальным соблазном. Поэтому, чтобы осадить его, я сделал вид, что с самого начала знал, чем все закончится, хотя, как позже выяснилось, это был абсолютно бесполезный финт, потому что остановить душевный порыв внезапно осознавшего все Саске мне не удалось. Но кое-что из того, что я сказал, было правдой. Я действительно уехал из-за него. Благими делами, как говорится, мостится дорога в Ад, по которой я благополучно направлялся в Лос-Анджелес, так наивно уверенный, что принял наилучшее решение для моего маленького брата. Если так подумать, все пошло наперекосяк с самого начала. Отец редко бывал дома и принимал в моем воспитании весьма символическое участие. Он был из тех людей, для которых собственные дети — это, прежде всего, наследники, продолжатели воли, а не самостоятельные личности с их собственными интересами и убеждениями. Мать, при всей ее добродушности, всегда находилась в тени отца. Буквально с младенчества меня воспитывали с мыслью, что именно мне надлежит когда-то стать главой семьи, поэтому я должен оправдать эти надежды. Возможно, я в чем-то себя выгораживаю, хотя такой привычки я за собой и не замечал, однако все это было, как я уже сейчас понимаю, крайне нездоровой средой для роста ребенка. Еще до школы меня отправили в несколько секций; из-за постоянных занятий и тренировок дни текли бесконечно серой рутиной, которую внезапно прервало одно яркое событие: у меня появился младший брат. Он смешно совал ручками в своей крохотной кроватке и много плакал, на что отец, нахмурившись, отмечал: “Итачи был спокойнее”. Однажды, когда Саске сильно раскапризничался, мама попросила его подержать, и все с удивлением уставились на меня, когда Саске замолчал. Думаю, по какой-то причине его просто пугали взрослые. С тех пор, как этот факт выяснился, мне приходилось много времени проводить с Саске, что я воспринимал степенно, но, впрочем, без особого энтузиазма. Просто как очередную свою обязанность. Но все поменялось в один момент. Мне было… семь? Восемь? В тот день я пришел домой после школы и очередного занятия по не-помню-чему, нагруженный тяжелым осознанием. Все дело в том, что одноклассница спросила меня, смотрю ли я одно шоу, а я ответил, что в это время я еще не дома, что вызвало у всех удивление. Примерно тогда я и понял, что в моем графике есть, пожалуй, что-то не очень нормальное. Или, может быть, с этими детьми было что-то не так? Я ведь должен был быть во всем лучшим; отец говорил, что ребенок должен быть всегда занят. Но, казалось, мои одноклассники не стремились быть во всем лучшими. И почему-то даже без этого они были вполне довольны своей жизнью. Выходило, что счастливым можно было быть и без этого? Но что это значит — быть счастливым? А еще они обсуждали школьную поездку, где, похоже, было очень весело. Но мне пришлось ее пропустить, потому что отец сказал, что это все глупости, а еще у меня было соревнование. Мои одноклассники о чем-то оживленно шушукались, делились секретами и предавались воспоминаниям. Я же был попросту выключен из этого беззаботного мира, наблюдая за ним, как за телешоу в телевизоре. Ты все видишь, но не можешь ничего сделать, не можешь стать полноценным участником событий. Наблюдай — и хватит с тебя. В тот день я поужинал, поделился результатами занятий и хорошими оценками, а после пошел к себе. Ничего не хотелось делать: я просто сидел на полу и смотрел в стену, чувствуя себя отвратительно. А почему — я и сам тогда не понимал. В дверь тихо поскребли, и я, немного удивленный, встал и открыл ее, встречаясь с пристальным взглядом больших черных глаз. — Ты пришел поиграть? — спросил я, не удержавшись и потрепав Саске по голове. — Братик сегодня немного устал… Саске отчаянно замотал головой, удивив меня во второй раз. — Ладно, проходи, — я впустил его, наблюдая, как он нелепо шлепает босыми ногами по полу, а затем присел. — Что ты хотел? — Ничего, — ответил Саске, падая рядом и сверля меня выразительным взглядом. А после, немного подумав, выдал: — Братик был грустным. Бесконечную пелену чудовищно серых дней прорезал спасительный луч света. Я смотрел, как Саске неловко обнимает меня за руку, и думал, что вот оно. Я наконец был не один. Это событие, пожалуй, и задало вектор нашим дальнейшим отношениям, окончательно и бесповоротно сблизив нас. Тем более Саске рос, становился смышленым, смешным и язвительным — в общем, в отличие от меня, достаточно оживленным и открытым ребенком. С ним уже можно было вести осмысленные разговоры, поэтому вечерами мы завели привычку болтать, и, хотя нас и отделяла разница в пять лет, это на удивление не было скучно. Он быстро учился и впитывал все, как губка, а я был рад, что могу его чему-то научить. Однако стоило только Саске пойти в школу, проклятие наследника семьи Учиха пало и на него. Однажды он получил плохую оценку, и я не хочу вспоминать тот вечер в деталях, хотя сквозь года с кристальной ясностью помню, как отец устроил показательную порку, за столом отчитав Саске при всех. А затем он указал на меня и добавил: “Итачи себе никогда такого не позволял. Бери с него пример.” В ответ на эту реплику Саске расплакался, мать бросилась было его утешать, однако отец грозно шикнул на нее: “Зачем растишь нюню? Мужчина не может плакать, тем более при всех.” “Но он не мужчина, — сказал я, ощутив прилив неожиданной злости. — Он просто ребенок.” Что после этого началось… В итоге Саске сбежал к себе, а я, молча выслушав лекцию о том, что слишком много ему позволяю, отправился стучать в дверь его комнаты, откуда доносились приглушенные рыдания (их источник явно плакал, уткнувшись лицом в подушку). — Саске, — сказал я, оперевшись спиной на дверь и уже отчаявшись было до него дозваться. — Ты меня ненавидишь? Внезапно рыдания затихли, а дверь с тихим скрипом отворилась, явив на свет моего заплаканного брата. — Нет, — коротко ответил он и застыл, как изваяние. Я протянул руку и вытер две дорожки слез на раскрасневшихся щеках. — Если будешь так плакать, завтра глаза будут опухшими. — Все равно. — Девочкам не будешь нравиться. — Они меня бесят, — Саске раздраженно мотнул головой. — Это пока. Пошли умоемся. — Я сам могу. — Саске, — я вздохнул, — ты не хочешь меня видеть? Он напряженно закусил губу, будто думая, что на это отвечать, а потом толкнул дверь, распахивая ее пошире, и забрался с ногами на кровать. Я проскользнул следом. — Не расстраивайся ты ты так, — я присел на пол. — Все ошибаются. — Нет, — он поднял на меня стеклянные от слез глаза. — Ты не ошибаешься. — И я ошибаюсь. — Я не видел. — Ты видел Эйфелеву башню? — Нет. — А она есть. Саске раздраженно фыркнул, а это уже было неплохо, и я пересел на кровать, обнимая его и чувствуя мокрый нос даже сквозь футболку. Мы так посидели какое-то время, пока он не успокоился окончательно и я не уложил его спать, но к себе я направлялся с гирей на сердце весом, по меньшей мере, в десять тонн. Так я впервые осознал, что мои успехи могут использоваться для террора Саске и что едва ли ему удастся избежать того же давления, что и мне. Вернее… в его случае все будет еще хуже. С течением времени ситуация закономерно усугублялась. Саске хорошо учился, занимался футболом, где тоже имел отменные результаты, и вообще был достаточно талантливым мальчиком, который, кроме всего прочего, явно имел меньше проблем с социализацией, чем я. Глядя на него, я тихо радовался, однако каждый раз, стоило мне только допустить мысль о том, что этого достаточно, чтобы Саске не трогали, его чем-то попрекали. То он недостаточно помогал маме, то посмел подвернуть лодыжку (о-господи-боже-мой-перед-соревнованием), то у Итачи были выше оценки в средней школе, то он оказался низковат для своего возраста. Обычно подобные замечания сбрасывали энтузиазм весьма энергичного Саске до нуля, и я, сквозь стиснутые зубы обещая себе не развенчивать авторитет отца перед своим братом, подолгу его успокаивал. Он, конечно, уже больше не плакал и вообще не жаловался, однако было очевидно, что подобные уколы достаточно сильно его задевали и утверждали в каких-то нездоровых убеждениях. Впрочем, во многом из-за того, что я всегда был на стороне Саске, наша привязанность росла и крепла, а отношения, как я уже сейчас понимаю, становились избыточно близкими. Мать, которая в целом поддерживала Саске, занимала недостаточно твердую позицию, поэтому я стал его адвокатом, регулярно покрывая его и прощая мелкие шалости, чем смог добиться от него практически полного доверия и условно беспрекословного послушания. В какой-то момент с моей стороны это переросло в манию контроля, а со стороны Саске в манипулятивное поведение, посредством которого он обычно всегда выбивал из меня то, что хотел, даже если я сопротивлялся. Саске мог спать в моей комнате, есть у меня, учить уроки, виснуть у меня на шее вместо того, чтобы попросить прощение за проказу, просить меня помочь с домашними заданиями, потренировать, погулять, сводить, купить… Вот только на меня как на главного претендента в “наследники” валилось все больше, а энергии оставалось все меньше. Я стал чаще отказывать Саске в просьбах, находясь в томительных переживаниях за свое будущее и четко осознавая одну единственную мысль: я не хочу всю жизнь оправдывать чьи-то ожидания. Не хочу. Уже не за горами было окончание школы и дел стало совсем много, потому что отец еще и повадился таскать меня на деловые переговоры. Вечером я просто валился от усталости; у меня практически не было какой-либо социальной жизни: я общался с парой приятелей и не более того. А еще начал замечать, что, требуя все больше моего внимания, Саске как будто взимает с меня плату за все, что ему приходится из-за меня выслушивать. И, пожалуй, я был готов согласиться, что это справедливо, вот только мне все чаще начинало казаться, что я дурно на него влияю; как будто подпитываю его комплекс неполноценности, а я хотел всего одного: чтобы он вырос нормальным счастливым человеком. Разумеется, по мере того, как я отстранялся от Саске, он становился все требовательнее и озлобленнее, чувствуя мое отдаление и закономерно на него обижаясь. Помогало ли это делу? Нет, но я был уверен, что так будет правильно. Однажды на одной из деловых встреч, куда приехал Обито, я познакомился с Шисуи, который стоически перенес всю встречу с лицом страдальца. Ну как познакомился — мы видели друг друга в детстве, но в основном нам не представлялось возможности пообщаться. Когда нас отпустили, он неожиданно задержал меня. — И зачем было меня тащить, — раздраженно произнес он, подкуривая, — я же говорил, что мне это неинтересно. А вот ты молодец, похоже, хорошо владеешь темой. Тебе это нравится? Внезапно я осознал, что меня впервые спросили, нравится ли мне то, что я делаю. — Нет, — сказал я, отчего-то пугаясь собственных слов. — Будешь курить? — он протянул сигарету. Сигарета, которую я в растерянности взял, мне не понравилась. Но это было неплохим началом дружбы. Обито в то время жил между несколькими городами и очень скоро, похоже, понял, что из Шисуи ему не удастся слепить то, что он хочет (хотя надежды он не оставил до сих пор). И тогда его внимание переключилось на меня. Он одобрительно высказывался в сторону моих идей и предложений и заговорщически подмигивал отцу, мол, ну надо же. Отец хорохорился: да знаю и сам. Мне было противно. Как-то раз, уличив момент, когда отец отошел с другими партнерами, он спросил меня, куда я собираюсь поступать. Я пожал плечами и ляпнул что-то про Токийский университет. — Ты никогда не думал поступать не в Токио? — А куда? — Мир вообще не исчерпывается Японией. Я, например, собираюсь открывать один стартап в США, где мне бы пригодились такие люди, как ты. Я сдержанно поблагодарил и ответил, что меня это не интересует. Обито не внушал мне доверия, да и в целом по характеру мало отличался от отца. Однако он оказался неожиданно напорист и, похоже, даже решил все за меня. Какое-то время мне удавалось увиливать от завуалированных предложений, хотя, признаюсь, с каждым днем эта идея начинала казаться мне все заманчивее и заманчивее. Отец уже решил, куда я буду поступать и как это можно совмещать с работой, и я ощущал острое желание сделать все ему назло. Однако едва ли план Обито бы сработал, да и я не был все-таки настолько мелочным, если бы не очередное демонстративное издевательство над Саске. В один из приездов Обито гостил у нас, поэтому ужинали мы все вместе. Саске смотрел на него насуплено, явно терзаясь какими-то подозрениями. Когда отец отвернулся, он тихо спросил меня, смогу ли я уделить ему часок после ужина, однако я не успел ответить. — Саске, Итачи занят, — грозно сказал он, — и тебе пора перестать его дергать из-за всякой чепухи. Обито, уткнувшийся до этого в телефон, неожиданно приподнял бровь и заинтересованно уставился на разворачивающуюся баталию. — Я просто хотел с ним посоветоваться, — со вздохом ответил Саске, уже понимая, что сейчас будет. — Нельзя? Он, вроде, мой брат. Я не могу о чем-то поговорить со своим братом? Бокал ожесточенно звякнул, приземлившись на стол. — Чего ты точно не можешь, так это дерзить отцу! — кажется, он был взбешен, что Саске посмел ему ответить перед Обито. — У твоего брата есть дела поважнее, чем с тобой возится. В твоем возрасте он хотя бы мог справиться со своими проблемами самостоятельно, в отличие от тебя. Пока я пытался понять, как мне встрять так, чтоб не сделать хуже, взгляд Саске стал каким-то ужасно взрослым, а губы вытянулись в полоску. — Думаю, ты просто никогда не интересовался его проблемами, — ответил он, растягивая слова, что свидетельствовало о том, что Саске едва сдерживался. Прошло несколько оглушающих секунд тишины, прежде чем грянуло светопреставление, вспоминать которое я не хочу. Когда я выбежал на улицу, куда стремительно бросился Саске, до моих ушей еще долетали обрывки диалогов: “старший нормальный ребенок, а на этого управы нет”, “не знаю, у кого он этого набрался”, “какое-то наказание”. Я растерянно оглядывался, пытаясь понять, куда он мог побежать, и минут через пятнадцать все-таки нашел его в небольшом саду неподалеку от дома, где он уселся у искусственного прудика, обнимая колени. Я осторожно приблизился и схватил его за плечи, чтобы он не смог убежать. — Далеко собрался? — спросил я. — Отстань. — И долго ты здесь собирался сидеть? — Пока не умру, — он раздраженно повел плечами, даже не оборачиваясь на меня. — Не говори ерунды. — А что, разве кто-то бы расстроился? — Ты совсем дурак? — Не трогай меня! — Саске дернулся, пытаясь вырваться, но я его удержал и прижал к груди. Какое-то время он еще побрыкался для приличия, но потом успокоился. — Никуда ты от меня не денешься, — усмехнулся я, поправляя его взъерошенные волосы на макушке. — Да ладно, — приглушенно проворчал Саске мне в плечо, — разве это не ты хочешь куда-то деться? — Нет, — я почувствовал немой укор совести, — с чего ты взял? — Конечно, — он постарался меня отпихнуть, но я опять его удержал, — давай будем делать вид, что я тупой и ничего не понимаю. Я знаю, что тебе сейчас не до меня, но… ай, к черту, забей. — Что ты сегодня хотел? — Уже неважно. — Саске, — сказал я, придерживая его за плечи и немного отстраняя от себя, чтобы поймать взгляд, но он отвернул лицо. — Ты понимаешь, что вне зависимости от того, где я нахожусь, что делаю и сколько могу уделить тебе времени, я в любом случае люблю тебя? Ты мой самый дорогой человек. — Не разбрасывайся словами, — он отвернул голову в другую сторону. — Я хоть раз бросал слова на ветер? — я легонько встряхнул его за плечи. Саске наконец поднял на меня уставший взгляд. — Нет, — медленно сказал он. — Но последнее время у меня дурное предчувствие. Когда мы наконец вернулись домой и Саске пошел к себе, а я неожиданно злобно предупредил все возможные реплики отца и непрозрачно намекнул, что если я еще раз увижу подобное обращение с братом, то не собираюсь больше участвовать в переговорах и иметь какое-либо отношение к бизнес-делам семьи, меня ждал еще один сюрприз. — Комплекс старшего брата? — Обито стоял в коридоре, уперевшись плечом в стену и усмехаясь. У меня не было ни сил, ни желания отвечать, поэтому я молча прошагал к двери в свою комнату. — Ты же понимаешь, что пока ты здесь, он вечно будет паршивой овцой? Я остановился, будто запнулся о невидимую преграду, и медленно обернулся. — Но все может измениться, — ответил Обито, отталкиваясь от стены и разворачиваясь, чтобы спускаться вниз, — если роль паршивой овцы возьмешь на себя ты. Подумай об этом. Зерно соблазна, упавшее на взрыхленную почву, быстро пустило первые ростки. Разумеется, я понимал, что это манипуляция, однако чаша весов, на которой лежали “за”, заметно перевешивала. Было очевидно, что мой отъезд был бы достаточно стрессовым фактором, чтобы заставить отца пересмотреть свое отношение к Саске. А Саске это, в свою очередь, дало бы возможность самостоятельно выбирать свою жизнь. Чем больше я об этом думал, тем больше понимал, как заманчиво и очевидно это решение. Кроме того, я и сам чудовищно устал, и возможность избавиться от обязательств, на которые я почему-то был подписан по праву рождения, была слишком манящей. Но больше всего меня волновала одна вещь: как на мой отъезд может отреагировать сам Саске? Мои предположения были неутешительными: в его глазах это будет предательством. Но… был ли я готов согласиться на то, что он меня возненавидит, если в итоге это сделает ему же лучше? Я проходил с этими мыслями почти полгода, оттягивая время до момента подачи документов. В один из вечеров, когда больше тянуть уже было невозможно, все решил разговор, который состоялся после того, как в мою дверь уже привычно тихо поскреблись. — Учишься? — Саске нерешительно мялся на пороге, пока я не поманил его, чтоб он подошел ближе. — Ай! Прекрати тыкать меня в лоб. — Не удержался, — я улыбнулся. — Ты по поводу соревнования? — Угу, — Саске нахмурил брови и обиженно потер лоб. — У тебя получится? — Я постараюсь. — Ясно, — он обреченно вздохнул. — Это ведь важный матч? — я рассматривал его понурое личико и терялся в догадках, о чем он думает. — Да… наверное. — Так “да” или “наверное”? — я протянул руку, чтоб взъерошить ему волосы, но он уклонился, опасаясь нового тычка. — Ты как кот. — Ничего я не кот, — он раздраженно повел плечами. — Вроде, важное, но… Если не выйдет, — вздох, — то ничего. Твое поступление сейчас важнее. — От одного вечера ничего не произойдет, — я постарался мягко улыбнуться. — Если это важно, то так и говори. — А смысл, — снова этот несчастный вздох. — Я же понимаю, что… мои дела все равно не так важны, как твои. — Не говори так. — Мы оба знаем, что это правда, — Саске как-то судорожно сжал руки в кулаки. — Ладно, просто хотел сказать, что был бы рад тебя видеть. Вот, — и он настолько стремительно ретировался, что я даже не успел ничего ответить. “Мы оба знаем, что это правда.” В тот вечер я принял единственно верное — как мне тогда казалось — решение. Я верил в это, когда Саске расплакался, когда дома воцарился хаос, когда он с пустыми глазами провожал меня в аэропорт. Но, как выяснилось позже, я ошибался как еще никогда.

***

— А ничего больше она не говорила? Саске, сидевший у меня между ног, лениво обернулся и откинул со лба мокрые волосы. — Да нет же, — недовольно сказал он, будто говорил с ребенком. — Все, что и тогда: собирается приехать к сыну, планирует заехать и к нам в гости. Никакой конкретики на счет дат или вроде того. Ты не спрашивал Обито? Я потянул Саске на себя и он покорно подался, запрокидывая голову мне на плечо. Вода в ванной тихо хлюпнула, а полупрозрачное облачко пара взметнулось в воздух. — Ты имеешь в виду вчера? — Саске кивнул в ответ. — А, черт… забыл показать. Я протянул руку сначала к полотенцу, наскоро ее обтерев, а затем к полочке, где рядом с шампунями лежал телефон, и открыл Slack. — Полюбуйся, — я поднес телефон к лицу Саске. Несколько секунд он молчал, а затем напряженно засмеялся, и я кинул телефон обратно. — Отпуск?! — он вовсю хохотал, будто прочел невероятно смешную шутку. — Серьезно? Ты же не думаешь… — Что он решил сбежать? — Что у нас теперь проблемы. То, что ты сказал, и так ясно. — Черт его знает, — сейчас мне меньше всего хотелось думать о плохом и я просто обвил руками живот Саске, который едва заметно дернулся от моего прикосновения. — Ну а вдруг он взял отпуск, чтобы провести эти дни с любимым отцом? — Ты сейчас шутишь, да? — Я стараюсь не терять надежду. — Иначе нам?.. — Иначе нам придется ставить палатку на побережье, — ответил я, хотя на язык просилось другое окончание реплики. Саске истерично засмеялся и повел лопатками. — Ты давно его видел? — Лет семь назад… получается, тогда же, когда и ты, — Саске слегка обернулся, и я увидел, как с кончика его носа сорвалась капелька. — Думаешь, он с годами стал… э-э-э… спокойнее? Адекватнее? — Боюсь, все, что я могу предположить, тебе не понравится, — я вздохнул. — Люди вообще редко с возрастом становятся адекватнее, если мы не имеем в виду взросление, — Саске снова обернулся, уловив в моей реплике укол, которого там не было. — Ладно, мы можем поговорить о чем-то более приятном сейчас? У меня правда была тяжелая неделя, могу я хоть в субботу отдохнуть? Саске резко развернулся, перекинул ногу через мое бедро — вода вновь хлюпнула и едва не перелилась за бортик — и приблизил ко мне лицо. — О, — сказал он, дьявольски усмехаясь и укладывая руки мне на шею, — у меня есть идея более приятного досуга. Но не уверен на счет отдыха — она предполагает более активные действия… — И зачем ты меня провоцируешь? — я почувствовал, как уголки моих губ непроизвольно дрогнули, когда Саске дразняще-легко прикоснулся губами к моей шее. — А зачем люди вообще провоцируют? — еще один скользящий поцелуй. — Для того, чтобы добиться от кого-то каких-то действий, нет? Вот же дьяволенок. Я пробежался кончиками пальцев от лопаток до поясницы и с удовлетворением отметил, как он жарко вздохнул и прогнулся в спине. — Каких действий? — я провел кончиком носа по раскрасневшейся щеке. — А тебе нравится, чтобы я озвучивал? — Допустим. — Извращенец, — Саске рассмеялся мне в плечо. — Ну так? — Хорошо, — он поднял голову и одарил меня очередной очаровательной ухмылкой. — Я хочу… Но что он хотел, я так и не узнал, потому что всю эту идиллию нарушила пронзительная трель дверного звонка — внезапная, как удар грома, и неоспоримая, как стук судебного молотка. Мы разом подняли головы и затравленно переглянулись. — Нет, стой! Не смей открывать! — Саске отчаянно схватил меня за руки, пока я пытался выбраться из ванной, и бросил на меня взгляд жены, чей муж уходит на войну. — Саске... успокойся, пожалуйста, — я безрезультатно пытался отцепить его пальцы. Я знал минимум три способа освободиться из захвата и ни одного, который подходил бы для горячо любимых младших братиков, чьи пальцы (как и сами братики, впрочем) нужны целыми и невредимыми. — Ты же знаешь, кто это может быть, — Саске угрожающе шипел, что резко контрастировало с его умоляющим лицом. — Итачи, нет! — мне наконец удалось разжать его побелевшие пальцы и выскользнуть из ванной. — Угомонись, — я поцеловал его в лоб, — и сиди здесь. Однако пока я спешно одевался, адская трель звонка прекратилась. Я осторожно подкрался к двери и выглянул в глазок — пусто. — Можешь выходить, — крикнул я, и спустя пару минут в гостиную явился взъерошенный и злой Саске. — Вот зачем тебе понадобилось... — сразу взял разгон он, наскоро вытирая волосы полотенцем, однако тычок в лоб мгновенно остудил его пыл. — Все нормально, — сказал я, — видно, приходили евангелисты или ещё кто-то. А ты сразу устроил концерт. Если честно, не то чтобы я сам верил в то, что говорю. — А почему нельзя было сделать вид, что никого нет дома? — Саске явно был взбешен и сейчас угрожающе сверкал глазами. — Потому что ты поднял крик? — Я не... — Ну все, все, — я прижал его к себе, и пару секунд он угрюмо постоял с опущенными руками, прежде чем обнять меня в ответ. — Я должен был проверить, не злись. Ты же понимаешь, что если бы мы не открыли ему, проблем было бы больше? — Не понимаю, — он тряхнул головой, — с чего мы должны. Черт, кто бы там ни был... надеюсь, ему там чихается**. Все настроение испортил. Я рассмеялся, и мой смех мигом был встречен суровым взглядом. — Пошли в магазин, — я успокаивающе погладил Саске по спине. — Как раз остынешь. Нет, правда, почему ты так завёлся? Саске поднял на меня глаза, в которых выразительно плескалось осуждение. — Потому что одна мысль о том, что этот... что он упадёт нам на хвост, — Саске тяжело вздохнул, — меня убивает. Как будто пока я живу здесь с тобой, это какой-то островок... не знаю, свободы? И я забываю про весь окружающий мир и про всю нашу семью, — я удивленно поднял бровь, потому что Саске обычно держал комментарии о нашей семье при себе. — А если он сюда сунется... все разрушит. Понимаешь? — снова тяжелый вздох. — Прости, я и правда взбесился. — Пошли пройдемся, — примирительно сказал я, слегка сбитый с толку этими внезапными откровениями. Сегодня был не по сезону жаркий денек; небо было безоблачным, а крикливые чайки, похоже, решили сыграть на перегонки, рассекая своими острыми крыльями киношно-голубое небо. Саске уже успокоился, но шел возле меня тихий и понурый, очевидно, думая о том, что проблема с визитом нашего деда все еще не решена. На летнике небольшого кафе суетилась парочка официантов, обслуживая, очевидно, туристов: многие были с чемоданами, фотоаппаратами и картами. Один, уткнувшийся в — серьезно? — газету, вообще был одет в гавайскую рубаху и широкополую соломенную шляпу. Пока я рассматривал эту пеструю толпу, Саске неожиданно заговорил: — Как думаешь, какова вероятность, что он все-таки поселится не у нас? — Поселится кто? Желудок совершил неприятный кульбит, и мы с Саске обернулись, как по команде. Мужчина в странной шляпе и дурацкой рубашке отложил газету и теперь сверлил нас тяжелым непроницаемым взглядом. — Привет, дедушка, — испуганно пискнул Саске. Наш дед Мадара угрожающе заскрипел зубами и, убрав прядь волос с проседью со лба, зашипел, как злой гусь, который собрался атаковать: — Не смей называть меня дедушкой на людях! Хочешь распугать всех дам? Если я дед таких здоровых лбов, что они обо мне подумают? Правду? Но уязвленный дед продолжал: — Сколько дадут мне лет? Так что на людях называй меня по имени, понял? — Справедливости ради, — вмешался я, чувствуя спиной, как Саске позади онемел, — едва ли кто-то из них понимает по-японски. — А ты все умничаешь, — криво усмехнулся дед. — Вот и отец твой всегда радовался, что ты умничаешь. Дорадовался. Так, а откуда это мы, — он тут же сменил тон и добавил на лицо гадкую ухмылку, — идём? — Из магазина, — ляпнул Саске, прежде чем я успел что-либо сказать. — О-о, — дед вскинул брови в притворном удивлении. — А где же тогда покупки? — Так не купили ничего, шли в другой, — выкрутился он. — Ну, — дед поднялся, но замешкался и напоследок выхлебал через трубочку жалкие остатки коктейля, состоявшие в основном из подтаявшего льда, — раз мне так повезло, не проведете ли меня сначала к вам? Заодно сумки поможете донести, а то годы уже не те, все дела. Да сам же только что молодился, старый хрыч! Я молча подошёл и взял один чемодан, обклеенный наклейками в стиле «не открывать» и «хрупкое» (серьезно, как это должно было остановить сотрудников аэропорта?) и ещё один потёртый кожаный баул. — И с братишкой не забудь поделиться, — весело командовал парадом дед, — а то вон какой вымахал. Я, правда, в его возрасте все же был побольше... эх... да что я все о себе да о себе, — он мечтательно поправил шляпу, — давайте лучше о том, чем мне тут заняться. А то пока не впечатляет. Я кинул на Саске взгляд «молчи и держи себя в руках».

***

Возвращаясь к тому, с чего все началось… Мой отъезд был всего лишь снежком, с которого взял свое начало огромный снежный ком. Кое-как подавив чувства касательно своего отъезда, я с головой окунулся в новые заботы. Учеба оказалась весьма интересной и явно предполагала больше свободы в плане внутреннего распорядка, чем могло бы быть в Токио; одногруппники в целом не раздражали, хотя и друзей я не стремился заводить. После обеда я шел в офис, где участвовал в разработке нового продукта, запуск которого планировался в течение года. Разумеется, релевантного*** опыта у меня не было, однако я консультировал команду касательно особенностей азиатского менталитета, что в итоге помогло сформировать более-менее внятную маркетинговую стратегию; а мои коллеги, в свою очередь, достаточно щедро делились своей экспертизой. Обито, похоже, был доволен таким развитием событий и довольно щедр на похвалу, хотя, по моему личному мнению, я не очень быстро вникал в особенности рынка в выбранной вертикали. Так или иначе, когда меня поднатаскали, я занял позицию Junior-специалиста, однако буквально спустя полгода поднялся до Middle. А еще я познакомился с Кейт из отдела аналитики, с которой мы неожиданно легко нашли общий язык на почве легкого интеллектуального снобизма и своеобразного чувства юмора. Затем к нам в команду наняли Кисаме, который изначально произвел на меня удручающее впечатление и даже попытался покомандовать, но попал мне под горячую руку и был, если честно, достаточно мерзко мною отчитан при всех. Неожиданно он впечатлился и, похоже, проникся уважением — и после этого стал всюду ходить за мною, охотно выполняя любое поручение и, честно говоря, проявляя местами излишнюю навязчивость. Как-то так и прошел мой первый год в Лос-Анджелесе, если вкратце. Что же касается Саске и нашего с ним общения… Он регулярно мне писал (и изредка инициировал звонки, что было сложнее из-за разницы во времени), однако я старался держаться отстраненно. Я отвечал ему, однако без излишнего энтузиазма, достаточно сдержано и, пожалуй, даже холодно. Но это не значит, что я по нему не скучал. Просто Саске должен был от меня отвыкнуть. Я явственно чувствовал ту неведомую грань, которую он проводил между нами; вернее, грань, которую начертали еще дома, которая делила нас на “главное” и “второстепенное” по той лишь причине, что я до определенного момента был более… удобным. На самом деле, я всегда считал и считаю так до сих пор: Саске талантливее меня. И у него есть еще одна черта, отсутствующая у меня: страсть, с которой он к чему-то подходит. Я всегда был хорошим исполнителем, всегда умел творчески подходить к задаче, когда она того требовала, однако мне часто не доставало инициативы по той простой причине, что самого меня мало что интересовало; я всегда был слишком апатичен и часто выбирал решения, позволяющие мне уйти в тень (как и вышло с моим отъездом). В общем, я был убежден, что Саске стоит немного подостыть ко мне и уделить внимание своим делам, коль уж у него, наверняка, появилась такая возможность; а мне самому немного успокоиться со всеми этими семейными склоками. Летом после первого курса я приехал домой в первый из трех раз. Я предупредил семью, что вылет могут задержать, поэтому встречать меня не нужно (будто кто-то собирался), однако когда я приблизился к дому и не успел ещё даже позвонить, дверь распахнулась и на меня бросился Саске, практически снося меня с ног. — Тише, — усмехнулся я, теряясь от такой горячей встречи, — дай мне хотя бы пройти. Перед вылетом я дал себе обещание, что не буду с ним излишне миндальничать, иначе вся моя тактика пойдет коту под хвост, однако очутившись в цепких объятиях его тоненьких ручек внезапно с предельной ясностью осознал, насколько все-таки дико я все это время по нему скучал. Саске отошел и я наконец смог оценить, как он вымахал за год, отчего вытянулся и стал похож на тростинку. Его лицо заострилось, хотя и сохранило следы детской пухлощекости, а взгляд стал тяжелее. Или это из-за меня? — Итачи! — в дверном проеме показалась мама, которая приветливо улыбнулась, — мы тебя уже заждались. Проходи давай, сейчас буду накрывать на стол. Саске, дай брату хотя бы раздеться. Саске недовольно фыркнул, но покорно зашёл в дом. Семейный ужин ожидаемо прошел напряженно. Отец деловито справлялся о моих делах в универе, нарочито опуская вопросы о работе, и я не особо развивал эту тему. Мама больше интересовалась культурными особенностями, погодой и прочими мелочами, время от времени осторожно касаясь темы личной жизни, от которой я увиливал (последнее, что занимало мой ум в том момент). Саске же практически весь вечер промолчал, хотя я ежесекундно чувствовал на себе его внимательный взгляд. Наконец с ужином было покончено, и я, сославшись на усталость, отправился в душ, а затем и к себе в комнату, где меня уже поджидали. — Саске, — устало сказал я, чувствуя к себе жгучую ненависть, — я сегодня немного устал. Если ты не возражаешь, мы поговорим... — ...в другой раз, — хмуро закончил он. — Возражаю. Ты даже не обнял меня. — У меня были заняты руки. Саске, свободно рассевшийся у меня на кровати, поднял голову и посмотрел с вызовом. — На вид вырос, — отметил я, присаживаясь рядом, — но на деле такой же ребёнок... — И почему это я ребёнок? — холодно спросил он. — Требуешь внимания сию же секунду. — Вероятно, — сказал Саске, скорчив гримасу, — потому что ты мне почти не отвечал? — Я отвечал тебе каждый раз. — Если это можно так назвать. Ну вот и что мне было делать с этой засадой? И ведь знал же, что так будет. — Иди сюда, — я протянул руки, но Саске капризно отвернулся. — Ну, как хочешь, — он тут же бросился мне в объятия. — Как твои дела? — Знал бы, если бы читал мои сообщения, — пробубнил он, намертво вцепившись в мою футболку. — Я читал каждое твое сообщение, — ответил я, коря себя за сентиментальность, которая не позволяла мне выпустить его из рук. — Как ты... в общем и целом? — Сносно, — ответил он со вздохом, который свидетельствовал, что это не так. В этот момент телефон на тумбочке завибрировал и я протянул руку, чтобы увидеть: «Как прилетишь, перешли мне отчёт». Я потянулся за ноутбуком. — Только не говори мне, что это работа, — Саске пристально наблюдал за моими действиями. — Хорошо, не скажу. — Что, серьезно? — Саске, — бросил я через плечо, — мне правда надо кое-что сделать. Это может занять какое-то время... — Тогда я подожду, — холодно сказал Саске, укладываясь вдоль стены. — А то ты опять сбежишь. Ну и что мне было делать? Беглая проверка отчета перед отправкой, во время которой Саске хранил поразительное молчание, заняла больше времени, чем я рассчитывал. Когда я обернулся, я увидел, что Саске... уснул. Серьезно? Я осторожно толкнул его в плечо, но он спал мертвецким сном, которым спят либо дети, либо те, у кого чистая совесть — ни то, ни другое было не про меня. Ресницы на его щеках мелко подрагивали, будто и сами прилегли уснуть и старались поудобнее устроиться; и я, немного поколебавшись, достал со шкафа ещё одно одеяло, которым укрыл нас, и прилег на край кровати. Не будить же мне его, раз он так уснул. В том, чтобы лежать рядом с Саске было что-то умиротворяющее; его ровное дыхание убаюкивало получше всяких колыбельных, и я начал проваливаться в сон, сквозь который ощутил, как кто-то по-хозяйски забрасывает на меня руку. Я так чудовищно скучал. Но ему нужно было подостыть ко мне и перестать видеть во мне кого-то особенного. Ему нужно было развенчать этот образ, на котором он был так зациклен. У меня было четкое чувство, что из этого не выйдет ничего хорошего. Но как именно не выйдет, я ещё не знал в свой первый приезд. Вернее, думал совсем в другую сторону. Утром я сбежал до того, как Саске проснулся. В тот визит мы все же поговорили, и я осторожно выведал всю нужную для себя информацию, убедившись, что ситуация для моего брата действительно изменилась в лучшую сторону: он получил больше свобод, на него особо никто не наседал, хотя и не сказать, чтобы он сразу стал любимчиком отца. Что, впрочем, для него же было лучше. В основном я старался держаться отстраненно, ну или, скорее, дежурно-приветливо, объясняя свою холодность в переписках чудовищной занятостью (что даже не было враньем) и усталостью. Больше в первую поездку, вроде, ничего примечательного и не произошло, если не брать во внимание то, что к концу недели Саске все же явно понял, что я держу определенную эмоциональную дистанцию и стал придерживаться намеченных границ. Делал он это с такими несчастными глазами, что я чувствовал себя последним преступником. Но я ещё им не был. До своего второго визита. Во второй раз Саске не встречал меня крепкими объятиями. Я приехал, когда родители были в городе (меня не особо-то ждали, а я и не возражал), и застал Саске на кухне за чтением какой-то книги. Был конец лета и, похоже, он решил доделать домашнее задание на каникулы. Саске сидел, подобрав под себя ногу и пристроив щеку на ладони, из чего я сделал вывод, что книга ему была не сильно-то интересна. У него отросли волосы, которые он периодически сдувал с лица вместо того, чтобы просто поправить; а само лицо стало каким-то до ужаса взрослым, будто даже изменился разрез глаз, которые больше не были очаровательно округлыми. Сначала я даже растерялся, рассматривая плечи, которые тоже больше не были по-юношески острыми, но потом пришлось напомнить себе, что, в общем, произошло то, что случается со всеми детьми — он попросту повзрослел. Пока я об этом думал, Саске поднял на меня свои глаза и меня окатило ледяным презрением. — Привет, Саске, — я постарался улыбнуться. — Как твои дела? — Как будто тебе это интересно, — я был готов поспорить, что эта фраза была заготовлена заранее. И снова демонстративно опустил глаза в книгу. Нет, все-таки еще ребенок. — Вероятно, — я усмехнулся, — интересно, раз спрашиваю. — Я так не думаю. — Как знаешь, — ответил я, развернулся к двери и неожиданно для себя добавил: — Но если хочешь сделать вид, что тебе все равно, постарайся быть… чуть более равнодушным. Как я тогда злился на себя за то, что это сказал! Но эта сцена меня отчего-то взбесила. Возможно, оттого, что Саске не понимал, насколько глупо это выглядело, а, возможно, оттого, что его раздражение в мою сторону было… оправданным? Или же оттого, что я все-таки сильно скучал, не ожидал подобного приема и не был готов к тому, что он будет так со мной разговаривать? Вечером состоялся натянуто-доброжелательный семейный ужин, где не звучало ровным счетом ничего важного, но постоянно обсуждались какие-то совершенно незначительные вещи, вроде подорожания билетов — просто чтобы заполнить паузы. От лицемерия происходящего у меня начала болеть голова, поэтому я поблагодарил за ужин и сказал, что пойду приму ванну и постараюсь лечь пораньше. Затекшие за время долгого перелета мышцы неприятно ныли в горячей воде, и я с пингом сообразил, что забыл взять полотенце, а на полке ничего и не было: я имел обыкновение ходить в гостевую ванную на втором этаже, которой редко пользовались остальные члены семьи. Просто великолепно. В коридоре послышались гулкие шаги, которые стихли около двери, и я обернулся. — Мама, — приглушенно прозвучало из-за нее, — просила принести тебе полотенца. Саске звучал так, будто его отправили не передать полотенца, а, по меньшей мере, сослали на каторгу. — Спасибо, — сказал я. — Можешь оставить их на полке? Ответом мне послужило напряженное молчание. — Как я зайду? — он наконец прочистил горло. — Просто дерни дверь посильнее. Не похоже, что защелку чинили, ты же знаешь, что она слетает. И снова тишина. Нет, серьезно, ему настолько неприятно меня видеть? Наконец я услышал, что дверь дернули и защелка с тихим лязгом поддалась. Я открыл было рот, чтобы еще раз сказать спасибо, но так и не успел это сделать, сбитый с толку выражением лица Саске. Он смотрел на меня так, будто видел впервые: отчаянно краснея и даже не пытаясь скрыть выражение растерянности и беспомощности; прижимая к себе полотенца, как щит, и не двигаясь дальше порога; просто перепуганно глядя на меня. А затем — и тут я просто опешил — он резко кинул полотенца на полку и, не говоря ни слова, толкнул дверь и просто кинулся прочь с какой-то космической скоростью. Если бы это не был я и если бы я его не знал… Нет. Это глупость. Если бы не все это, я бы сказал, что он… застеснялся… в самом прямом смысле этого слова. Инсайт был настолько неприятный, будто меня приложили о дверной косяк; голова начала странно кружиться, и я решил, что на сегодня достаточно ванных процедур; наскоро вытерся, оделся и проскользнул к себе в комнату. Саске… какого черта? Нет, я… просто подумал глупость. Из-за перелета и джетлага весь день какая-то каша в голове. И еще я почему-то взбесился от того, что он нахамил мне с утра, вот и лезет в голову всякая чушь. Но, подобно библейскому Змею, что-то неприятно скручивалось внутри меня и вкрадчиво шептало: “Это не чушь.” В смятении и дурных предчувствиях я уснул, думая, что на этом все и закончится. Вот Саске спрашивает, можно ли войти — я отвечаю, что да, и прошу оставить полотенца на полке, однако неожиданно чувствую скользящее прикосновение на своих плечах. — Что ты делаешь? — я поднимаю голову и вижу странную и какую-то неизвестную мне ухмылку. — Ты весь сгорбился, — пальцы несильно сжимают плечи, — устал во время полета? — Как будто тебе это интересно, — отвечаю я и отворачиваюсь. Стоит признать: спина и правда затекла… и это приятно. — Даже не представляешь, насколько, — эта фраза выдыхается мне в шею, я резко разворачиваюсь и… Просыпаюсь. На телефоне было 08:03, а за окном уже вовсю заливисто щебетали птички. Сон. Это был просто сон. Просто… сон.