forever and ever

— Твоё время вышло, пора приступать к игре, — все та же ухмылка оголяет острые клыки, Чимин подходит медленно, но шаги делает огромные, которые разлетаются по всему коридору, а их цоканье каблуков отдается эхом в ушах Чонгука, демону уже невтерпеж. По пути засучивает рукава какого-то модного для этого места пиджака и в своем идеальном облике человека подходит к своему зверенышу, который никак не привыкнет, что Вельзевул для него хозяин. После попадания в преисподнюю, Чонгук начал понимать, что его мучения продляться больше жизни. Ему дали время. Время, которого не было. Он считался почти главной зверушкой этого ада, с которым обходились на вес золота, сдували пылинки, выполняли приказы. Все, кроме хозяина. Хозяин был главным, он был Богом этой красной дыры мучеников. Как-то ему удалось выбраться из своей комнаты, в которую его завел Вельзевул, Чонгук начал бродить по мрачной красоте готического замка. Высокие стены, иногда с имитацией колонн, будто оттуда и раздавались постоянные голоса и вопль боли. Крики таких же людей, как и Чон, звали на помощь, горели, сгорали заживо, но тут же возвращались за новой порцией смерти. Удлинённые стрельчатые окна больших размеров, из которых виднелось пламя. За окнами был огонь, такой огромный, что ничего остального видно не было, он поглотил небо и землю, заставляя замок из костей гореть внутри, согревая стены. Иногда из него вылетали черные лица, скорченные в устрашающей гримасе, вопящие о зле этого места. Чон привык. Но не смог привыкнуть к сдавливающему горло ошейнику, унижению, боли. Он понимал, что никчемная жизнь закончилась. Она казалась адом, но ад был с этим не согласен, и в отместку решил показать себя. — Пора сделать папочке приятно, — сам того не замечая, у Чонгука текли слезы, охлаждая пылающие щеки, его лицо перестало быть похожим на человеческое. Губы напоминали два кровавых пятна, Чимин постоянно любил их жевать, как жвачку со вкусом страха людей, делая из нее пузыри крови. На запястьях остались точечные укусы, ну или огромные, красные, немного покрывшиеся корочкой дыры, из которых вытекала жгучая кровь. Хозяин любил пить ее из огромных хрустальных бокалов. На вкус она была очень приторная, как только что сделанное дорогое вино. Иногда Чонгук отключался от такого насилия, умирал снова, на спасательные секунды. Падал в темноту, в которой мог отдохнуть от постоянных издевательств над собой. Он об этом мечтал с самого начала. Чимин доводил его до такого состояния, что он падал ниже преисподней и был этому очень рад. — Сегодня будет весело, — намотав кожаную веревку от ошейника Чонгука на кулак, демон такими же быстрыми шагами направился в зловещую комнату, в которой люди перерождались уже сотни раз. Чону пришлось бежать за хозяином, ведь тот летит по коридору так быстро, что двери раскрывались нараспашку, унося ветер за ним. Он летел, снося всё и всех на своем пути, то были люди или охранники этого проклятого места. Волосы развивались от сумасшедшей походки, вылетая назад, а у парня переплетались ноги, иногда спотыкаясь о себя и падая на колени, которые тут же сдирались в кровь. Если Чонгук раньше считал, что ад — это как зоопарк, где люди подобны зверушкам горят в клетках заживо, то все на самом деле оказалось не так. Мертвых используют как рабов, личных игрушек или клоунов для развлечения демонов. Любая прихоть – и очередная человечина прибежит с высунутым языком, чтобы облизать край лакированных туфель хозяина, куда брызнула его же кровь. Чонгук ещё не был готов сдаться, поэтому когда его всеми силами прицепляли за покрасневшие запястья рук, он пытался вырваться из цепких лап подобных демонов. Он был распят, готов к новым мучениям, которые будут продолжаться до тех пор, пока Чимин не наиграется со своим сладким мальчиком. — А знаешь, мы сделаем кое-что другое, — Чимин отошел к противоположной стене, в комнате совсем никого не было. Только Чонгук, подвешенный в виде звезды и страшный демон в облике человека, упирался спиной на пылающую стену. Здесь пахло сыростью и ужасным животным желанием. Комната вся покрывалась мраком и только небольшой свет исходил от окна, за которым уже совсем привыкший огонь поедал души новых жертв. Хозяин подошел к огромному шкафу, который точно не внушал доверия. Чонгук не кричал, Чимин любит, когда кричат. Для него это колыбельная, заставляющая успокоиться. Обеими руками вытащил из него раскаленную добела металлическую рукоятку. Этот жар. Было так горячо, что парень мог почувствовать его на достаточно большом расстоянии. Он медленными шагами подходил к привязанному и распятому парню, оскал его улыбки был виден издалека, а Чонгук готовился опять надорвать горло, ведь понимал, что получит клеймо этого мертвого места. Вся процедура заняла, наверное, всего несколько секунд. Безусловно не больше. Наверняка. На том, кого клеймят, уразуметь эту очевидную истину не так-то просто. Все дело в том, что секунды эти показались невыносимо длинными. В тело вгрызается раскаленный металл — и секунды кажутся часами. Вот он коснулся кожи — крепко, еще крепче, вот приник, словно целуя, а потом завладел Чонгуком без остатка. Он кричал, кричал без конца. Все ушло — осталась только боль, только эта мука, эта пытка, только раскаленное клеймо, шипя, неумолимо вонзается в кожу, только он, хозяин этого места. Бог преисподней. Зверюшкам разрешается кричать, когда им приносят муки. Кто он теперь? Меченый. Это происходит быстро — и опомниться не успеешь. Едва коснувшись кожи, металл впился в него, проникая все глубже, неумолимо прожигая бедро. Сознание затопила боль. Крики раздавались по всем коридорам замка, будто кричал не мертвый человек, а весь ад, всё это место вопило вместе с ним. Раскаленный металл шипел, выжигая на теле прелестную, изысканную рану. Запахло паленым мясом. Его мясом. А металл все шипел, впивался глубже, прилегал все плотнее. Парень мотал головой из стороны в сторону, пытаясь отвлечься от боли, ни закричать, ни доставлять удовольствие этому демону, что с восхищением наблюдал за своей куклой, которая стала еще красивее с его меткой на бедре. Чон больше не мог терпеть, слезы, словно водопад, падали к ногам, проедая жгучестью пол, а он больше не мог, кричал без умолку. Клеймо вошло в тело чуть ли не на всю длину. Чимин не спешил, намеренно приносил больше боли, заставляя парня извиваться в муках. Неторопливо, размеренно, аккуратно делал свое дело, смотрел и облизывался. И вот раскаленный металл выдернут из тела, срывая по пути ошметки скрученного и поджаристого мяса. Пахло горелым. Чон не мог дотронуться до помеченной ноги, его душили рыдания. Вельзевул осмотрел клеймо. Хозяин остался доволен. Он кончиком ногтя подцепил сгоревшую кожу, которая прилипла к раскаленной кочерге, и улыбаясь положил себе в рот. Он отошел от парня и выкинул рукоятку в окно, которую тут же поглотило пламя, и ушел, стуча своими каблуками, оставляя Чонгука путаться в собственной крови. Парень просто раздавлен. Боль ослабла. Саднило бедро. Но что значит боль в сравнении со страшным смыслом происходящего? На его теле — клеймо. Вот что потрясло до глубины души. Содрогнулся. Застонал. Заплакал. Бедро поболит несколько дней, ничего особенного, а клеймо — останется. Будет с ним до конца бессмертия. Что оно значит? Что представляет собой игрушка с таким клеймом на теле? Клеймят только животных. Чон смотрел в одну точку, слезы сами скатывались по щекам. Изо рта стекала струйка крови, а его голова откинулась назад. Он погрузился во тьму, где не чувствует ничего, кроме спокойствия. Сковывают не те путы, которыми намертво прикручено к стене тело Чонгука, клеймо — вот что сильнее всяких пут. Ни цепи, ни кандалы, ни железная клетка так не закабалят, как выжженный на левом бедре изысканный рисунок — крошечный прелестный, напоминающий цветок розы.

***

Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь, Верь минуте текущей — будь счастлив теперь.

В офисе стоял повседневный гул, директор легкой походкой направляется в свой кабинет. В руках очередные забитые документами папки, каждый его работник с огромным желание здоровается с боссом, а тот лишь легко улыбается, при этом смотря в свой телефон. Обыденный день в идеальной жизни Тэхена. — Доброе утро, директор Ким, — Тэхен поднял глаза на парня, он работал у него секретарем, мальчик на побегушках, проще говоря. Волосы мятного цвета, огромные очки, Ким замечал все мелкие детали на теле хрупкого Мин Юнги, и его это бесило сильнее всего. Парень пару раз поклонился, почти доставая кончиками волос до земли и спешно собирался куда-то уходить. — Стоять, — хрипло сказал Тэхен, даже не подняв взгляд на разъяренного парня. Тот, сжимая кулаки до побеления костяшек, всё-таки остался стоять, хотя пару секунд назад не мог в глаза посмотреть на главного этого офиса. Тэхен отдал стаканчик в руки Юнги, который почти вырвал горячий напиток из рук босса. Обеими руками взяв папку в руки и пролистав несколько страниц в досье и прикрепленной фотографией пойманного убийцы, Тэхен поднял выжидающий взгляд на сотрудника. — Его уже отправили на допрос к нашему следователю? — И вскоре проведут операцию по устранению адвокатов, — закатил глаза в ответ парень. Ему хотелось спросить «Вы думаете, что я совсем ничего не умею?», но он вовремя прикусил язык — его и без того всерьез не воспринимают. — Я разгреб все бумаги, которые вы мне оставили и передал информацию следователям, теперь я могу идти? — он едва сдерживал раздражение от бессонной ночи в своем голосе. — Хорошо поработал, — похвалил Директор, но в его голосе не было ни намека на похвалу. Только непоколебимое равнодушие, как вообщем-то и всегда. Ким закрыл папку и отложил в самый низ стопки закрытых дел. — Можете идти и продолжать работать, секретарь Мин. — Но… — хотел было возмутиться Юнги, как его оборвали одним жестом. — Хорошо, — выплюнул он, продолжая стоять как вкопанный и слушать, как за директором хлопает дверь. — Мудак. Мин Юнги из кожи вон лез, чтобы коллеги и старшие следователи перестали смотреть на него свысока, но все разбивалось только об одно ненавистное «но» — он поднялся из серой массы в этот цирк, а такое, особенно в JTK, — нонсенс. Все сотрудники, исключая, разве что, единицы — богатые, набитые кошельками люди, считающие, что без денег – нет мозгов, а собственно и нет достоинства. Будучи студентом, Юнги рвал глотки однокурсникам, кровью и потом вскарабкивался на первые места в рейтинге лучших учеников, закрывая глаза на надменные или почти жалобные взгляды своих "друзей", которые типа пытались помочь ему советом. Ему не хотелось семьи, не хотелось детей, не хотелось уюта — ему хотелось охотиться за преступниками, загонять в клетки и видеть, как страх затмевает все, даже роговицу глаза, наполняя ее серым веществом. Он научился владеть несколькими видами оружия, днями и ночами учил бесконечные книги или статьи, от которых в глазах уже двоилось, и питался одним лишь кофе, причём самодельным, потому что некогда спать в мире, где каждую ночь способны убить человека. В памяти то и дело всплывала первая лекция, когда им, впервые пришедшим несмышленышам, объясняли строение и виды оружия. Юнги впитывал в себя информацию, подобно губке, с раскрытым ртом слушая, как словить удачу в виде серийного убийцы и засадить его за чертову решетку. Юнги сел за свой потрепанный стол, который являлся кроватью этой недели, сцепляя пальцы за шеей. Ему срочно требовался еще один литр жгучего кофе. Или, как минимум, обжечь им лицо Ким Тэхена. Потому что Ким Тэхен — гребаная заноза в заднице Юнги. Вечно борзый, напыщенный индюк, которому лень даже глаза поднять в сторону своих работников. Рядом с ним все становились мелкими букашками. Он не знает, что сделал в прошлом, но именно этот директор стал его наставником, отчего немногочисленные сотрудники, работавшие в JTK, добавили проблем на голову, требуя уволиться или хотя бы уйти от него. Нет, Юнги, конечно, готовился к осуждающим взглядам и все такое, но он никак не мог подготовиться к тому, что ему буквально придется ночевать на работе, приползая домой через день или два и засыпая прямо в рабочей одежде на неразобранной постели. Он огребал по полной от него, до седьмого пота тренировался в спортзале с пистолетом или оттачивал навыки ближнего боя, совершенствовался в стрельбе, но ничего, кроме равнодушного хмыканья в свой адрес не слышал. Ублюдок, да и только. Тэхен, как всегда, поднимается на крышу того самого здания. Как всегда, прекрасный вид, где-то далеко внизу скрипят машины, воют голоса людей, а здесь, будто под куполом, мир совсем кажется другим. Сейчас это его собственность, сейчас он здесь хозяин. Несколько лет назад, он мог спрыгнуть с нее и решить огромные проблемы, так и расхаживал вдоль края, смотря на город, пропитанный злобой и грязно заработанными деньгами. Местами он вспоминал тот день, за который был готов повторить то, с чего все это началось. Парень никак не мог простить себя за убийство старшего брата. Он пытался жить по принципу: «Если ты родился в бедности, ты не виноват, но если ты умер бедным — это твоя вина». Парень готов на все, показать кто он такой этому черствому миру, что совершил непоправимое в порыве очередного гнева, что может быть еще смешнее? Получив все, он теряет еще больше. Вот тут и возникает эта человеческая слабость — любовь, она словно обжигающие пузырьки шампанского, такая сладкая и жгучая в то же время. — Прости, Чонгук. Я потерял тебя, так любил, но потерял, — Тэхен смахивает скатывающиеся слезы, он всегда был сентиментальным, но при упоминании Чонгука, мог разрыдаться. — Тебя настолько нет, что ты везде. Я жил с тем, что я выгорел. Выгорел во всех смыслах этого слова: как эмоционально, физически, так и психически. Отсутствие смысла в жизни играет критическую роль в развитии проблем. В конечном счете страдает душа, не находящая своего смысла. Я тут понял, что больше всего ненавижу таких, как я. Только жаловаться и способны. Помешанные на том, что они самые одинокие. Но я действительно одинок, как бы я хотел все вернуть. Мы бы вместе жили в этом гребаном сарае, также дрались за банку просроченного пива и также ночью дрались друг за друга. Я все еще надеюсь, что ты меня слышишь. Поэтому разговариваю с тобой каждый день, ты не против? Сможешь ли ты меня простить, Чонгук-ки? Я скажу то, что для тебя не новость. Мир не такой уж солнечный и приветливый — это очень опасное, жестокое место. И если только дашь слабину, он опрокинет тебя с такой силой, что больше уже не встанешь. Я пытаюсь выжить. Ни ты, ни я, никто на свете не бьёт так сильно, как жизнь. Совсем не важно, как ты ударишь, а важно какой держишь удар, как двигаешься вперёд, — он немного помедлил, делая глоток своего напитка, купленным в рядом стоящем старбаксе. — Хочу сказать, я не думаю, что есть что-то печальнее, чем два человека, которые должны быть вместе, но которым помешало что-то, — Тэхен еще раз смотрит в небо, пытаясь что-то разглядеть. Но, как всегда, его встречают белые облака и синее небо. Он достает из кармана дорогие сигареты и автогенную зажигалку. Через секунду на краю крыши стоит Тэ и вдыхает в себя никотин, который успокаивает получше таблеток, прописанных доктором. Он выдыхает клуб дыма, который в секунду разлетается и спутывается с облаками, даря расслабление, потом еще такой же, а затем еще один и законченная сигарета летит вниз, с крыши небоскреба, оставляя запах дорого табака. — До завтра, — он спустился с края крыши, слезы туманили глаза, Тэхен достал из кармашка белый платок и вытер им лицо, натягивая маску главного директора компании JTK. А он даже представить себе не мог, что на противоположном конце мира на него смотрит старший брат, с такими же красными от слез глазами и у него нет под рукой сигареты, чтобы противный дым затуманил воспоминание и горе, или такого же платка, чтобы вытереть слезы, которые обжигали щеки, и ему придется их глотать, чтобы те, немного солоноватые, разъедали его изнутри. — Помни меня, прошу. Я тоже жил, любил, смеялся.