К Храму Судьбы

      Ирна ещё раз полюбовалась игрой пламени занявшегося костра, окинула взором сидящих рядом с ней людей и решилась-таки прервать ставшую гнетущей тишину:       –Мне кажется, настала пора серьезно поговорить.       Действительно самое время. Они так резво стартовали от “Золотистой корочки”, что им было не до разговоров. С минуту на минуту могли нагрянуть стражники, а из предыдущего опыта общения с доблестными охранниками порядка Ирна давно сделала вывод, что в таких случаях нужно держаться от них как можно дальше. Иначе поди потом докажи, что не пингвин.       Стражники редко озадачивали себя долгими поисками и разбором правых и виноватых. Как правило те, кому везло попасться на глазам блюстителям закона и объявлялись потом преступниками. А чтобы не дай бог ни на секунду не замедлилось свершение правосудия, сразу же находились и веревка пушистая и мыло душистое. Ап, и ты уже висишь на ветке, изображая собой ожившую гирлянду в ожидании прихода друзей-воронов.       Но не боязнь стражников заставила Ирну добрых два часа петлять по лесным тропам. Её гнал вперед совсем другой страх. Ни на минуту не оставляло её всё ещё стоящее перед глазами видение живого кошмара, настигшего их в таверне. Хорошо Габри. Он большой, сильный и глупый. Живет себе, ничего не боясь и не замечая, как рядом поднимает клиновидную голову ядовитый гад. Так легче.       Но ей так не дано. В мире, где всё создано мужчинами и под мужчин женщина не может надеяться только на свою твёрдость и силу. Можно быть сильной, по-настоящему сильной, но одного этого мало. Приходится искать и находить там, где уверенный в себе мужчина даже не станет копаться. Она же искала и находила. То, чем пренебрегали другие. Знания. Вот только не всегда знания приносят удачу.       Так случилось и на сей раз. Когда Старец задействовал свою магию, она одна из всех могла её оценить и понять. Другие так и остались в спасительном неведении, а Ирну до сих пор пробирал озноб, когда она вспоминала, касание, пусть и скользящее, тёмной ауры лутрийского колдуна. То была даже не привычная тьма, а нечто намного худшее, чему трудно было подобрать определение. Нечто настолько извращенное и мерзостное, что пачкало и отравляло одним своим прикосновением. Потому она и застыла столбом, вместо того чтобы броситься к исходящему кровью Трояну. Она знала, что он обречён. Столь злобная магия не оставляла шансов, спасти Трояна было невозможно, а вот присоединиться к нему на пороге вечности– запросто.       Давно не испытываемый ею ужас захватил тогда Ирну. Но и в такие минуты важно сохранять присутствие духа. Особенно в такие.       Потому как только им представился шанс улизнуть, Ирна им воспользовалась. Она, не кто-то другой, устроила этот марафонский забег, повела всех в безопасное место, куда нет доступа силам смерти и тьмы. Она задавала направление и темп. Небыстрый, спокойный. Главное ведь не то что делаешь, а как. Со стороны это должно было выглядеть забавно. Юная девушка, торящая путь полудюжине здоровых мужиков.       И ведь не поймешь, с чего это они все так запросто за ней последовали. Понятно ещё Габри. Габри, он на то и Габри. А вот какой резон был остальным так доверчиво следовать за ней? В конце концов уж им-то она точно ничего не должна.       Стоит свернуть чуток в сторону и всё– век не выбраться бегунам из друидского леса. Заранее примеченная и хранимая до случая тропа, была известна одной Ирне, да ещё разве что Трояну, который собственно её и показал. Незнающему человеку этой дороги вовек не сыскать– лес умеет хранить свои тайны. Тропа вела к заброшенному древнему капищу, связанному с духами леса, и для того, чтобы найти её требовалось самому быть немного лесным духом. Или эльфом. Троян в своё время учил Ирну, как не теряться в таких местах, всё-таки приходился длинноухим роднёй, а те на такие штучки горазды. Хотя один из её сегодняшних попутчиков вроде как тоже эльф, но судя по его потухшим глазам, он вряд ли что-то видел даже перед собой, не то что вокруг. Рана на ноге заставляла его сосредотачиваться на каждом следующем шаге, да и похоже он слишком породист и одомашнен для того, чтобы понимать язык леса.       Однако им везло, бросать новых знакомцев в планы Ирны не входило. Волею случая они оказались в одной упряжке, и расставаться с ними сейчас было бы неоправданным расточительством. Они могли, и должны были ещё на что-нибудь сгодиться. Тем более как все они основательно влипли.       Пока все бежали, у Ирны было время поразмыслить. Ещё в таверне она обратила внимание на их необычный акцент. Такой она встречала прежде только у купцов, привозящих свой товар из Тайра. Но что делать здесь тайрцам? Отношение островитян к Тайра никогда нельзя было назвать добрососедским, как впрочем, и отношение тайрцев к Шрокраноту и его обитателям. Постоянно между тирунским королевством и Тайра возникали какие-то трения и недоразумения. Теперь же, после новостей, пришедших из Тонегуга, тайрцам находиться на острове стало просто небезопасно. Нужна очень веская причина, чтобы подвергать себя такому риску.       Кто же они такие? Кто бы ни были, но не шпионы, это уж точно. Слишком неумело маскируются, а говор выдаёт их с потрохами. С тайным заданием таких не пошлёшь. К тому же слишком импульсивны и гонористы, явно привыкли к тому, что перед ними склоняют головы. Наверняка дворяне. Из обрывков фраз Ирна уловила их имена. Ронел, Ларн, Тарз, они ни о чем ей не говорили. Ничего удивительного: хотя от Тайра Шрокранот отделяет всего неделя морского переезда, тирунцы почти ничего не знают о жизни княжества. Так, доходят временами слухи о ведомых на востоке жестоких войнах, но спроси кого об устройстве Тайра, о привычках её жителей, и никто не даст тебе внятного ответа. Тоже мне называется соседи. Но одну вещь Ирна знала совершенно точно– тайрцам положено ненавидеть эльфов. По каким-то религиозным соображениям у тайрцев принято считать эльфов врагами всего человеческого рода. Отсюда масса всяких запретов на общение с ними. Законы княжества однозначно запрещают даже разговаривать с эльфами, тогда как убийство эльфа считается делом богоугодным и всячески поощряется. Эльфы в свою очередь тоже не пылают к тайрцам высокими чувствами. Как же тогда объяснить тот факт, что несколько тайрцев путешествуют вместе по незнакомой и недружелюбной к ним стране в компании с чистокровным сыном леса? Одно это заслуживало того, чтобы присмотреться к ним повнимательней.       Но вот, наконец, и добежали. Изумрудной зелени полянка, маленькое озерцо, вид на Горбатую гору. Оно. Можно расслабиться и вздохнуть свободно. Под защитой друидских чар и Старец не страшен. От самого капища не уцелело даже обломков, но священное место всё ещё сохраняло свою магию, оберегая тех, кто приходил к нему, ища защиты и покровительства. Однако пробежка не осталась без последствий, ноги Ирны уже гудели от перенапряга. Пришлось не одну минуту стоять в позе лыжника и сплевывать на землю горькой слюной, пытаясь справится с дыхалкой и отдышкой. Да, не следовало так налегать на еду, но откуда ей было знать, что впереди её ожидает забег. Впрочем, остальные выглядели ничуть не лучше. Один Габри ничуть не запыхался, как будто никакого марш-броска и в помине не было.       Тут-то сила воли и пригодилась. На морально-волевых ей удалось хотя бы сделать вид, что она пришла в себя. Сразу же распорядилась насчёт хвороста для костра. Странно, но почему-то никто даже не усомнился в её праве руководить. Какие всё-таки они дети. Выглядят так, словно няньку потеряли, ей-богу. У неё, конечно, уже есть опыт, но, пожалуй, это всё же перебор.       Пока готовили костёр, выяснилось, что огнива никто с собой не захватил. Пришлось разжигать вручную в самом прямом смысле слова. Заодно и понаблюдать за вытянувшимися лицами, когда на её пальце зажёгся крошечный огонек пламени. А что, пусть знают, с кем дело имеют. Магическая слава вещь полезная. Мечом кого испугаешь? Любой брюхатый козёл будет считать, что управится с ним лучше тебя, женщины. А вот магия, это да. Вдруг ты возьмёшь, да превратишь встречного грубияна в жабу, жди потом поцелуя принцессы. Она, конечно, ничего подобного не умеет, но знать об этом никому не обязательно.       Когда сложенные домиком сучья начли весело потрескивать, Ирна сочла, что ждать больше нечего. Начинать разговор было непросто. Слишком всё глупо и нелепо вышло, каждый потерял кого-то из своих друзей. Но говорить было надо, нужно было определяться, кто они и что делать дальше.       –О чём говорить?– с видом глубокомысленной задумчивости изрёк Ронел.– Есть время для дела, есть время для скорби.       –Скорбеть, оно, конечно, хорошо. Но не думаю, что ты правильно выбрал место и время. Мы вляпались по самые уши, так что давай обойдёмся без стенаний.       –Давай,– всё тем же высокопарным слогом согласился Ронел, после чего неожиданно буднично добавил.– Тогда может объяснишь, что за шоу вы устроили с картой.       –Не о том спрашиваешь. Но раз спросил, так и быть, объясню. У нас на руках случайно оказался совершенно непонятный рисунок, исписанный какими-то иероглифами. И что с ним делать? Не все же умеют читать санскрит.– Ирна с удовлетворением отметила ещё более вытянувшиеся физиономии Ронела и его друзей. Похоже о сложностях с переводом они тоже не подозревали.– Так что мы всего лишь искали подходящего случая, чтобы встретиться с законными владельцами. Знала бы наперёд и в мыслях не притронулась бы к проклятому листку бумаги.       –Я знаю,– раздался звучный хриплый голос. Все разом вздрогнули, кроме разве что Габри. Он ещё раньше заметил крадущуюся тень и был готов к любому повороту событий. Но незнакомец не стал набрасываться на них из кустов. Он вышел на свет, и все увидели, что это тот самый звероватый мужик, что напал на Старца у “Золотистой корочки”.       –Я могу прочитать санскрит,– прорычал он.– Дайте мне документ и узнаете, что там написано.       Габри медленно положил руку на рукоять меча, его глаза зорко следили за каждым шагом звероватого. Ирна упреждающе положила руку на плечо Габри, призывая его успокоиться.       –Держи карман шире,– подбодрила она звероватого.– А кто ты вообще есть, человек добрый? Или, может быть, правильней называть тебя обром.       –Хоть волколаком, я не обижусь,– во тьме блеснули жёлтые клыки, больше подходящие волку, чем человеку.– Но обычно меня зовут Девлактом, и я буду рад, если вы станете называть меня этим именем.       –Прости нашу недоверчивость, волколак Девлакт, но почему это мы должны тебе верить?– Ирна изобразила недоумение.– Ты никому здесь не кум, или я ошибаюсь? Зачем же ты следовал за нами, может расскажешь? За картой? На кой это она всем вдруг понадобилась.       –Ай-я-яй, госпожа Ирна. Не надо лукавить. Всё вы отлично знаете.– Покачал косматой головой Девлакт.– Ты же хочешь попасть в храм, не меньше, чем Фароб.       –Какой такой Фароб?– удивилась Ирна. Она прежде никогда не слышала это имя.       –Фароб Камень, потомок Фуры Коренуса. Тот, кого вы зовете Старцем. Опаснейший человек. Вы даже представить не можете, насколько он опасен.       –А ты, значит, не опасен?– поинтересовался Тарз, постучав себя пальцем по клыку. Девлакт сделал вид, что не понял намека:       –Не опасен только обезглавленный трупп. Да и то, не всегда. А Фароб опасней, чем вы можете себе вообразить. То, что вы выжили, не более чем везение, слепой случай. В следующий раз судьба вряд ли будет столь же благосклонной. С кем, по-вашему, вы столкнулись?       –Не хочу тебя расстраивать, но кажется ты уже это говорил,– возразила Ирна.– Со Старцем.       –Да, но для вас это всего лишь имя,– ничуть не смутился Девлакт.       –За кого ты нас держишь? И имя, и фамилия, и кличка. Кто не знает Старца?       –Да вы же и не знаете! Сколько тебе лет, девочка?– “Девочка” прикинула в уме, не стоит ли обидеться, но решила повременить. Ирна уже смекнула к чему клонит обр, но ей было интересно выслушать его самого. Важны ведь не только слова, но и интонации.– Двадцать, двадцать два? А сколько гонору. Как у меня в твои годы. А угадай-ка, сколько стукнуло Фаробу. Не угадаешь, и не пытайся. Двести семьдесят. Ну, как? Не доходит? Тогда по слогам. Ему две-сти семь-де-сят. Он родился до Великой войны, когда надменный Лутр ещё правил миром. Он вырос в семье, которая некогда обеспечила этому городу процветание и могущество. Он видел, как рушится лутрийская империя, сражался, чтобы предотвратить это. Он был одним из героев Великой войны. Думаю, даже вы о нём слыхали? Нет? Совсем плохо. Я-то полагал, что это известно всем. Неужели вам никогда не приходилось встречаться с бродячими бардами, слушать их пьяные бредни? Они часто поют сказания о Мараге, хлебом не корми. Сочная тема. Никто из них толком ничего не знает, зато одно слово об этой проклятой земле сразу повышает цену их кривляний.       –Так вот, Фароб долгие годы сражался за то, во что верил, но в итоге оказался у разбитого корыта. Ему было семьдесят, когда закончилась война. Лутр был разрушен, империя погибла. Но он не желал с этим смириться. Он собрал несколько тысяч уцелевших соотечественников и вместе с ними отправился искать свободную землю, на которой все можно было бы начать с самого начала. Лимах сильно лопухнулся, приняв беглецов. Он впустил в королевство ядовитую гадину, которая вот уже два столетия травит его изнутри. Все эти годы Фароб возглавлял общину лутрийцев. Смерть не берёт его, потому что его цепче жизни держит на земле его главная цель. Он не может упокоиться, пока не повторит то, что однажды уже проделал его предок. Все его усилия направлены на поиск Храма Судьбы. Для него найти храм важнее всего на свете. А вы стоите у него на пути, и он не остановится, пока не найдёт вас, не отберёт карту, а самих вас не убьёт.       –Почему сразу убьёт? Может мы с ним договоримся?– спросила Ирна, но сразу сообразила, что сморозила глупость. Помнится, Старец не очень настаивал на переговорах при их первой встрече, с чего бы ему быть сговорчивей при повторной.– На худой конец, мы можем её просто уничтожить.       –Если вы выбросите карту или уничтожите её, он вам просто не поверит. Даже передай вы ему карту добровольно, он всё равно убьёт вас из боязни, что у вас осталась копия. В любом случае вы вряд ли дождётесь от него пощады.       –Да поняли мы, кто такой твой Фароб,– взяла быка за рога Ирна, заподозрившая, что её хотят до смерти заболтать.– Можешь не распинаться. Только сдаётся мне, что ты мне пока одну лапшу готовишь, чтоб на уши накручивать.       –Поняли?– обр недоверчиво покосился на забавно нахмуренное лицо Тарза.– Тем лучше.       –Лучше? Что ты говоришь?– ехидство в голосе Ирны так и сочилось.– Сидишь здесь и битый час мозги нам паришь. Мол, из земли восстал двухсотлетний труп. Что дальше? “Спасайтесь люди добрые!? А карту мне передайте. Она у вас меченая, тот вурдалак её за сотни вёрст учует. У меня ей спокойней будет”. Так что ли?       –Лучше бы и не сказал,– подтвердил Девлакт.– Наверно ты, девонька, мысли читать умеешь?       –Какие мысли? Один лохотрон только и различаю. С чего взял, что кто-то тебе поверит?– Ирна начала понемногу закипать.– Мы тебя совсем не знаем, и где гарантия, что твой Фароб от нас отвяжется, если мы передадим карту тебе. Зачем нам это делать?       –Причин много, но главная одна. У тебя дар. Это очевидно. Дар необычный, яркий. Ты же поняла, кто он? Также как поняла, что я обр. Потому я и прошу тебя отдать мне карту. Он ведь не остановится. Он последний в роду, ему нечего терять. Уже двести лет он живет одной надеждой. И теперь, почуяв запах крови, не успокоится. Это его последний шанс. Я точно это знаю. Спросишь, почему? Видишь ли, у нас с ним этот шанс один на двоих.       –Что значит один шанс? Тебе что, тоже двести лет?– усмехнулась Ирна.       –Поражен твоей догадливостью. Двести сорок семь.       –И ты тоже из Марага?       –Из него, родимого.       –А здесь у вас турслёт, что ли наметился? Вы на него что, все эти годы экономили? Чего сейчас-то все поприпёрлись? Храм вроде не на куриных ножках, убежать никуда не мог? Давно бы всё между собой решили, разобрались с шансами-то. Или год какой особый выдался?       –Не в бровь, а прямо в глаз,– ещё раз согласился Девлакт.– Год действительно особенный. Парад планет. В другие годы храм совершенно сокрыт от людских глаз. Раз в пятьсот лет он является в нашем мире и открывает свои ворота. Всего на несколько дней. И это должно произойти со дня на день. Но вы поражаете меня всё больше. Никогда не видел такой удивительной девушки, одинаково умной и прекрасной.       –Как же! Слово в слово из бульварного романа. Даже льстить не умеешь. Но в чём-то ты может и прав, доберёмся до первого же города, дам тебе почитать твою карту. Но взамен я хочу, чтобы ты рассказал нам немного о себе. Не прощу себя, если отпущу волколака, не выведав о его житье-бытье.       Девлакт надолго замолк, прежде чем согласиться. Он мог запросто солгать своим случайным попутчикам, но почему-то не захотел этого делать. Зачем-то ему захотелось раскрыть свою душу чужим людям, хотя давно избегал открывать её для самого себя.       Но сейчас была ночь и ему всё одно опять не уснуть. Перед внутренним взором вновь проплывают картины из прошлого, далёкого незабытого прошлого. Картины меняются, неизменным остается лишь одно. Воспоминания несут с собой боль, которую нельзя унять. Нет такой силы.       Можно ломать руками подковы и быть беспомощным перед знаком судьбы. Прошедшего не вернешь, как ни старайся, а вот оно не отпустит, будет преследовать до конца дней. Обр не особенно ценил свою жизнь. Он готов был умереть и сделал бы это уже давно. Но его миссия по-прежнему не закончена, а раз так, то ему придётся терпеть, придётся жить. Он никогда не откажется от цели. Не сможет.       Руки откручивали пробку от фляги с крепким неразбавленным вином, к которому обр так пристрастился за время странствий, а мысли медленно уплывали вдаль.       Простить, значит, понять. Но он никогда не поймет. Тот жаркий летний день он помнит как сейчас. Помнит, что долго не было дождя, как плыла от нестерпимого зноя распаханная пашня. В поле никто не работал, люди в тени пережидали послеобеденный жар. Старшие спасались под навесами, где потчевались горячим чаем. Выпьешь такой, пропотеешь в три ручья. Зато потом выйдешь на солнцепёк, так тебя прохладой обдаст. Для Девлакта общий привал тоже был кстати. В свои двенадцать ему приходилось вкалывать дай боже. Подносить воду и обеды-завтраки, править оселком затупившиеся косы, там помочь, там подгрести. До вечера упаришься так, что вернёшься домой, свалишься без задних ног в кровать и заснёшь крепким сном без сновидений. А на следующий день всё повторится сызнова, и на следующий день, и ещё, до бесконечности.       Повседневная рутина сильно тяготила тогда маленького верна, сына крошечного народа землепашцев. Его маленький однообразный мир был тесен для его живого воображения. Жители деревни почти никогда не покидали её. Два раза в месяц кто-то из деревенских ездил в соседние Медники, до которых было километров двадцать пути. Этим их путешествия и ограничивались. Вся жизнь вернов проходила на небольшом участке земли. Земля кормила их, они её обрабатывали. Другой жизни они не представляли и не желали. А Девлакт хотел большего. Отправиться куда-нибудь далеко-далеко, увидеть, что скрыто за холмами, ограничивающими горизонт. Знал бы он, как скоро его мечты осуществятся и как именно это произойдет, никогда бы не загадывал таких желаний.       Потому что злодейка судьба горазда подслушивать их и исполнять по своему усмотрению.       Их не сразу заметили в полуденном мареве. Цепь латников, рассыпавшаяся в высокой густой траве. Они походили на мираж, сюжет из сказки о тридцати богатырях, выходящих из морских волн.       Но мираж не рассеивался, зловещие фигуры подходили всё ближе и ближе. Их мерная поступь завораживала и пугала. Взволнованные крестьяне сбились нестройной толпой. Никто не знал, кто это пришёл так неожиданно в их деревню и зачем.       Жёлтые Воды стояли на отшибе, в отдалении от других вернских поселений, да и с теми связи почти не поддерживали. Для них появление чужих людей было чем-то вроде пришествия божественных посланцев. Вперёд выпихнули старосту.       Седой Михел, долгие годы старшинствующий в Водах, мучительно перебирал в уме приветствия, с которыми не стыдно было бы обратиться к иноземцам. Когда те наконец выбрались на расчищенный участок и стали выстраиваться в линию, староста наконец собрался с мыслями и выдал что-то вроде: “Милостиво соизволяю принять от вас наши привечания”.       Приветствие, видимо, не пришлось гостям по душе. Они сомкнули щиты и неспешно двинулись вперёд. Михел пытался ещё что-то бормотать, то ли молясь, то ли оправдываясь, но его никто не слушал. Походя мелькнул чей-то меч и староста свалился с разрубленным плечом на мягкую, пахнущую навозом, тёплую землю. По бородатому искаженному болью лицу, катились горькие слёзы.       Верны застыли на месте, не в силах поверить в происходящее, а короткие мечи вздымались и падали, вздымались и падали, мерно, неотвратимо. Это было так неправильно, так непонятно, так чудовищно.       Верны почитали жизнь человека священной, старожилы деревни и те не могли бы припомнить, чтобы в ней когда случилось убийство. А здесь, средь бела дня, без слов и эмоций, без разбора и обвинений, совершенно незнакомые люди спокойно, как если бы речь шла о съёме урожая, убивали и убивали, пятная землю кровавыми пятнами.       Как передать тот ужас, который охватил беспомощных вернов. Они заметались туда-сюда, но повсюду их встречали холодные клинки. Девлакт, подхваченный общим порывом куда-то бежал, спотыкался, падал и снова бежал. Пока в один момент его не сбил с ног, пробегающий мимо дядя Вигра. Девлакт ещё успел вскочить с земли, когда ноги его вдруг подогнулись и он неловко завалился на бок.       Грудь горела огнём, спину пронзала жестокая боль. Перед глазами всё плыло и мелькало, скрюченные пальцы царапали безмолвную твердь, на плотно сжатых зубах скрипели песчинки. Сам того не замечая, он грыз от боли землю. Он уже ничего не видел, он чувствовал одну только боль, разлившуюся по всему его телу. Лишь одна мысль билась пойманной птицей на краю сознания: ”Скорей бы… всё… это… закончилось”. Но боль не успокаивалась, пока внезапная слабость не разжала захват боли и сошедшая тьма не приняла его в свои объятия.       Говорят, когда человек умирает, он видит свет, туннель, окруженный тьмой, иногда его зовёт кто-то по имени. Девлакт не видел ничего. Может потому, что уже тогда смерть отступилась от него. Что было дальше, он помнил с трудом. Как сквозь сон он видел чью-то склонившуюся над ним морду, не то волчью, не то собачью. Помнил, как его лизал в лицо чей-то шершавый, мокрый язык, помнил вкус молока, стекающего по губам. Был ли то бред или на самом деле, он не знал точно. Но, очнувшись от этого странного сна, он понял, что стал другим. Что-то внутри него изменилось. Он чувствовал, как быстро бежит по венам его кровь, чувствовал, как мышцы наливаются силой, которую прежде он у себя и не подозревал. Его слух и глаза обрели чуткость и зоркость, недоступную человеку. А в его душе словно поселился кто-то другой, жестокий, хищный зверь, готовый разорвать любого, кто попытается ещё хоть раз причинить ему боль.       Мальчик встал и огляделся. Похоже пошло не так уж и много времени с тех пор как он потерял сознание. Вокруг лежали исковерканные тела его родичей, уже не тёплые, но ещё не подверженные тлену. Они больше не вызывали в нем страха. Спокойно обошёл он место побоища. Нашёл отца. Смерть была ему удивительно к лицу. Старые морщины разгладились, ушли напряжённость и забота. Он будто помолодел лет на десять-пятнадцать.       Мать Девлакт долго не мог найти, пока не натолкнулся на её тело в кустах можжевельника. А ему так хотелось надеяться, что хоть ей удалось спастись. Никогда она больше не приласкает его, не накормит вкусными жирными блинами. Никогда её руки не поправят его кудрей, не подоткнут под него, спящего, сбившееся одеяло.       Деревня встретила его молчаливым признанием. Здесь тоже не было живых. Девлакт не всматривался больше в труппы. Достаточно было и того, что на пороге своего дома он увидел растерзанное тело сестры. Малышке Туске было всего семь лет. Боль с новой силой ожгла Девлакта. Он не знал, что делать дальше, но оставаться здесь не собирался и не мог. Собрав кое-что из еды и пожитков, он двинулся в путь по единственной дороге, протоптанной в этих краях.       В Медниках его встретила та же мертвящая тишина. Там он не задержался. Он шёл дальше и дальше, и одна за другой его встречали разорённые, разрушенные, сожжённые деревни. Несколько раз встречались ему беженцы, но никто из них не задерживал его, и он шёл и шёл. Обострившийся нюх помогал ему избегать ненужных встреч. Запахи говорили ему теперь очень многое. На расстоянии сотни метров он мог по запаху определить пол и даже настроение человека, узнать об отдельных чертах его характера. Он точно ощущал, который человек жесток, какой труслив, кто задирист, кто спокоен и безразличен. Почуяв излучаемую человеком ненависть и неприязнь, мальчик спешил спрятаться и увернуться. Так путешествуя и прячась, он продвигался всё дальше. Несколько раз ему встречались странные люди, закованные в броню, подобные тем, что принесли покой в Жёлтые Воды. Девлакт благоразумно обходил их стороной, что с его новыми способностями оказалось не так уж и сложно. Теперь он научился хорошо различать их, но их запах оставался для него загадкой. От них не веяло угрозой или озлоблением, если бы не кислая примесь от кожи и металла, их можно было бы принять за работающих в поле крестьян. Но крестьянами они не были. Из недолгого общения со встречными людьми он уже вынес название народа, ставшего ему ненавистным. Лутрийцы. Он ещё ничего не знал о них, но уже тогда клятвенно пообещал себе им отомстить.       Тогда же Девлакт естественным путем установил, что может по нескольку дней обходиться без еды и питья и нисколько от этого не страдать, что может выследить в лесу кролика и голыми руками поймать его. А в один день, когда кролик вырвался у него из рук, он открыл в себе и нечто ещё более необычное. Ему так не хотелось упускать добычу, что ноги сами понесли его. Он даже не заметил, как склонился в беге вперёд, как стал помогать себе передними конечностями, как его покрывающееся шерстью тело обретает всё большую скорость и мощь. Только когда могучие клыки, его клыки, сошлись на горле зверька, он понял и ощутил, кто он такой.       Да, он стал тем страшным волколаком, которым стращала его в детстве мать, но не испугался и не расстроился. Он знал, что его тело вновь примет прежнюю форму по его желанию. А что до души, то она ему больше была не нужна.       Несколько лет он жил в лесу, охотясь на оленей, свиней, кроликов и людей. Последних он выбирал по запаху, который запомнил раз и навсегда. Хотя лес и стал его новым домом, Девлакт не собирался бесконечно прятаться в его глуши. Когда он чуть подрос и возмужал, он решил, что пора и выйти к людям. Он заранее разведал множество окрестных деревень и стал приходить туда с добытыми в лесу трофеями.       Приносимые им шкурки зверей ценились не очень высоко, зато помогали везде быть своим. А что заросший и диковатый, так мало ли людей с причудами. Со временем он освоился и стал в жданным и желанным гостем. Его принимали за охотника и он никого на сей счёт не разочаровывал.       Бывал он и в крупном по тамошним меркам городе Нолуке. Из разговоров и расспросов он многое узнал об окружающем его мире. Особенно много ему в этом помогало общение с купцами и торговцами. Они всегда охотно поведывали о своих путешествиях и приключениях, а Девлакт оказывался на редкость внимательным и чутким слушателем, что не могло не радовать словоохотливых рассказчиков.       Конечно, верн не верил всему, что слышал и старался перепроверить услышанное. Удавалось не всегда, но всё же теперь он знал куда больше, чем любой его родич, просидевший всю жизнь за деревенской оградой.       Он узнал, что Нолук– сравнительно небольшой город, затерявшийся на севере огромного полуострова, называемого Марагом. Что лутрийцы– великий народ, величие которого заключается в том, что он покорил несчётное количество земель, создав обширнейшую империю.       Узнал он и причину расправы над своим родным племенем. Оказывается, одному лутрийскому вельможе срочно потребовались пастбища, поскольку он собрался заняться овцеводством и под это дело уже успел приобрести две тысячи овец. Требовалось расчистить новые земли, где-нибудь в краях, ещё не являющихся собственностью какого-нибудь другого лорда или барона. Выбор пал на земли вернов, по какой-то случайности пропущенные при прежних завоеваниях. Земли были очищены.       Правда овец там так и не появилось– у них ни с того ни с сего начался в дороге падёж от неизвестной моровой болезни, мёртвые деревни так и остались стоять пустыми и заброшенными.       Счёт к лутрийцам продолжал расти и требовал полновесной оплаты. Этому Девлакт себя и посвятил. Накопив немного денег, верн стал ходить на уроки “выживания” к одному отставному солдату из местных, некому Ганникосу. Тот долгие годы сражался во вспомогательных войсках, которые набирались империей из её подданных с нелутрийской кровью. По окончании службы его выкинули без денег и без пособия. Так что на старости лет ему пришлось открыть собственную школу. Желающих учиться было немного, так что ему приходилось довольствоваться любым учеником, даже таким как Девлакт.       Ганникос обучал Девлакта владению мечом, а также секирой. Секира была особой гордостью Ганникоса, поскольку была позабытым уже оружием его народа. Искусству обращения им он обучился не у лутрийцев, а у своего отца, который тоже был наёмником, послужившим в свое время даже в далёком Танасе. Девлакт с его пластикой и мощью быстро освоил несложную в исполнении Ганникоса науку. Великим воином он, конечно, не стал, зато теперь мог полагаться не только на клыки и когти.       Прошедшие годы не ослабили его ненависти. Несколько убитых им лутрийцев, только распалили его жестокую страсть. Он жаждал полноценной мести, настоящего истребления. Тайно он надеялся, что покоренные Лутром народы вот-вот поднимутся против поработителей, и он сможет насладиться возмездием.       Но хотя многие недолюбливали империю, никто и не думал о возможности восстания. Быть недовольным одно, а ненавидеть совсем другое. В конце концов, Лутр, отнимая свободу, сторицей возвращал порядком и стабильностью. Мечты верна казались неосуществимыми.       До тех пор, пока он не услышал о Танниэле Брасе. Когда первые сведения о нём достигли Нолука, о нём никто не говорил всерьёз. Обезумевший варвар, посмевший укусить за руку великую империю. Глупая шавка, лающая на слона. Так думал и Девлакт.       Вторжения варваров в империю временами случались, в среднем раз в одно-два поколения. Но они всегда заканчивались очень быстро и приводили к снижению цен на рабов. Скоро обещали снизиться цены на кифов, так называли пришедших с Танниэлом варваров.       Но скромные надежды обывателей на дешёвую рабочую силу не оправдались. Вскоре разошлись первые известия о том, что лутрийским генералам никак не удаётся догнать и покончить с Танниэлом. Такого позора давненько уже не случалось с непобедимыми лутрийцами.       Затем появились и вовсе невероятные слухи, пересказываемые со смехом и втихомолку, что де зажравшиеся лорды ухитряются даже терпеть поражения от голозадых дикарей. По тому, как усердно официальные лица опровергали подобные слухи, становилась очевидной их правдивость. Затем случилось то, что не смогли скрыть даже умелые до этого дела лутрийские чиновники. Осенью весь север облетела новость, что лутрийцы разбиты, причём наголову, в крупной битве.       Больше Девлакт не стал выжидать и отправился туда, откуда все бежали. Там он нашёл лагерь кифов. Впрочем, его нашли намного раньше. Ещё в десятке километров он был встречен конным разъездом. Смуглые люди в коротких куртках не смотрелись такими уж дикарями. Он заговорил с ними на смеси сеноно-лутрийского, на котором говорили на северо-востоке Марага. Среди всадников нашёлся один, разбирающийся в этом наречии. Узнав, что он направляется к Танниэлю, чтобы присоединиться к его армии, ему указали дальнейшее направление. До лагеря он добрался без особых приключений, там его недолго продержали на входе, задав несколько вопросов, после чего определили к таким же как он, недавно присоединившимся к кифской армии марагцам.       Здесь его ждало новое обучение под руководством кифских офицеров. Потеть пришлось намного больше, чем у Ганникоса. Здесь прививали не только умение владеть мечом, но и приучали держать строй, выполнять разнообразные команды, перемещаться бегом по пересеченной местности. Всю дождливую и холодную для Марага зиму, когда лутрийцы и носу из городов не казали, они провели в бесконечных маневрах. За это время каждый пятый из новобранцев умер или сбежал. Но остальные прошли науку и на четвёртый месяц уже приобрели первый боевой опыт.       Следующая весна особенно врезалась в память. Впервые у Девлакта появилась возможность реально взглянуть в лицо своим врагам на поле боя и по-настоящему отомстить. Лутрийцы со своей стороны не противились его желаниям. Раздосадованные прошлогодними неудачами, они больше не намерены были терпеть присутствие кифов в Мараге.       Имперцы принялись за дело основательно. Против Танниэля была собрана пятидесятитысячная армия, которая своей активностью оттеснила его воинство к горной гряде, богатой на долины и ущелья. Могло показаться, что варваров загнали в ловушку. Но лутрийцы ещё не знали предводителя кифов. Стоило им увериться в своём успехе, как Танниэл ловко выскользнул из западни и устроил ловушку на ловцов. Лутрийский генерал наверно был слишком самоуверен и туп, раз решил в утреннем тумане войти за Танниэлем в ущелье. Казалось, что буквально всё здесь предупреждало, прямо таки кричало о засаде. Но лутрийцы ничего не чуяли, они втягивались в ущелье колонна за колонной. Туман скрывал их передвижения, но всё равно было слышно, как они идут. Кифы и союзные им марагцы располагались на вершинах наиболее пологих склонов. Рассеивающийся туман оставил их намного раньше, чем это произошло в лощине, и воины Танниэля отлично видели друг друга, тогда как там, внизу ещё сохранялась густая пелена.       По сигналу все двинулись вниз, одновременно, синхронно, оглашая горы дикими воплями и криками. Строй лутрийцев был пробит сразу, они так и не сумели толком выстроиться. Мечи кифов собирали обильную жатву. Девлакт был впереди всех. Его сердце пело от радости, меч раскалывал крепкие щиты как яичную скорлупу. Каждый удар отнимал чью-то жизнь, каждый удар был священной жертвой. Он не помнил, сколько времени прошло, пока не увидел знакомое лицо.       Оно осунулось, постарело, но несомненно было тем самым, что верн уже встречал однажды. Бывший сотник теперь носил разукрашенные латы, гребень его петушиного шлема крикливо помахивал перьями, рядом грудились его телохранители, но это был он. Офицер, зарезавший старосту Михела. Как кстати. Девлакт видел, как трещат под его ударами латы лутрийцев, как округляются в ужасе генеральские глаза.       Разве он не знал, что за все приходится платить? А в ушах подобно прибою гремел варварский напев: “И пришёл из Бездны мститель, и отмерил справедливо, и отвесил полной мерой, тем, кто в нас людей не видел”.       Когда всё было кончено, Девлакт устало сел подле кучи изрубленных тел. Он не испытывал раскаяния, но и не чувствовал радости. В тот день он обрёл цель в жизни, тяжёлую, мучительную, но необходимую ему цель. Спустя некоторое время его окружили ликующие товарищи, они подхватили его за руки и повлекли за собой, как поток влечёт бревно. Его подвели к невзрачному человеку в тёмных доспехах. Весь забрызганный кровью он улыбнулся жёсткой, но искренней улыбкой и протянул руку. Девлакт не очень-то понимал, что происходит, но, повинуясь порыву, крепко пожал её. Так он познакомился с Танниэлем Брасом.       –Так ты видел самого Танниэля?– раздался восторженный возглас Ларна, прозвучавший в нависшей тишине как-то неуместно и натяжно.       Девлакт, стряхнув оцепенение, оглянулся по сторонам. Все смотрели на него, не спуская глаз. Не стоило так углубляться в воспоминания, что лишь тревожат душу сбывшимся и несбыточным. Все ждали от него продолжения, дальнейших объяснений.       Но Девлакт уже вновь погрузился в пьяную задумчивость и вряд ли что слышал. Ирна решила было, что он уснул, когда косматая голова варвара приподнялась, и из-под бороды послышался глухой голос:       –Да, я знал Танниэля. Я часто видел его. В бою и на привале. Разрабатывающим планы и наблюдающим за сражением. Я был его телохранителем.       –Правда?– восхитился Ларн. Всю его недоверчивость как рукой сняло.– А каким он был?       –Человек как человек: две ноги, две руки, посредине гвоздик,– хмыкнул оборотень.       Потом всё же добавил более сдержанным тоном.– Если ты воображаешь, что героям положены высокий рост, львиная грива и орлиный взор, тебя ждёт разочарование. Он коротко стригся, роста был невысокого, скорей среднего, и не мог похвастать какой-то ослепительной красотой. Насколько помню, телесные утехи его мало занимали. Никогда я не видел, чтобы он был с женщиной, и уж тем более с мужчиной. Весь свой нерастраченный пыл он отдавал войне. Она была ему женой и любовницей. В этом он зашёл много дальше любого из нас. Война поглощала его целиком, без остатка. Ни на что другое у него не оставалось ни сил, ни времени. Не помню, чтобы он говорил о чём-нибудь, не связанным с ней. Он мало спал и мало ел, пил только воду. Ночевал на земле, среди солдат, одевался в простую одежду, а чаще и вовсе обходился доспехами, которая казалось заменяла ему кожу. Никогда не видел я в нём ни колебаний, ни сомнений. Ничто не было в состоянии остановить его или хотя бы отвлечь, таким он был целеустремленным. И таким... бездушным. Нередко мне казалось, что он не человек. Разве могло живое существо быть настолько бесстрастным. Он был полностью поглощён идеей, ради которой убил в себе всё живое, лишь бы стать идеальным орудием для её достижения. Он отрешился от всего и стал совершенен, как многократно закалённый булатный клинок. Неудивительно, что он наводил на лутрийцев такой ужас.– Девлакт зябко поёжился от нахлынувших воспоминаний и вновь приложился к фляге.       –Что же заставляло вас служить такому чудовищу?       –Он ненавидел Лутр так, как редко могут ненавидеть люди. Может, это была единственная его страсть. У нас тоже были основания ненавидеть Великий Город. Наша ненависть была бессильной, а Танниэл был единственным, кто осмелился бросить вызов. Ещё было что-то такое в нём самом– почти божественное спокойствие. В какой бы переплёт мы не попадали, всегда жила уверенность, что повода для волнений нет, что он найдёт выход. И выход находился. Ему верили, за него сражались, за него умирали. Сколько раз, выходя на смертный бой, мы знали, что победа невозможна, что сегодня мы погибнем, что враг просто нас растопчет. И в тоже время мы верили в то, что победим, потому что с нами был Танниэл. И мы сражались: без доспехов против латников, вдвое превосходящих нас числом, новички против профессионалов, юнцы против ветеранов. И побеждали! Такое невозможно забыть. Сколько бы ни прошло времени, душою мы всегда будем там. В те дни мы боготворили Танниэля, по первому его приказу шли на смерть. Сейчас мне кажется это поразительным: среди нас были и разорённые крестьяне, и воры, преступники и варвары. Настоящих солдат почти не было: тех, кого он привел с собой с Иброса, было слишком мало. Но мы все готовы были сражаться за него. Что предложил он нам, чем соблазнил? Кровью и смертью? Я и теперь не до конца понимаю это. Думаю, мы пошли за ним потому, что он дал нам шанс почувствовать себя чем-то большим, нежели то, чем нас всегда считали. Он предложил нам братство, скрепленное риском и кровью. И мы, люди из разных мест, с разными языками и разным прошлым, как-то незаметно стали одной семьёй. Наверно нас сплачивало то, что ни у кого из нас не было настоящего будущего, и мы это прекрасно понимали.       Война была яростной, ужасной. Когда она только начиналась, никто не предвидел, чем всё обернётся. Танниэл с первых боев проявлял немалую жестокость, но она была не большей, чем та, к которой приучили нас лутрийцы. Но постепенно характер войны менялся. Земля впитывала всё больше крови, расправы становились всё свирепей. Война набирала обороты, затягивая в себя людей, как водоворот щепки. Она словно подкармливалась смертями, разгораясь с каждой новой жертвой. За оружие брались даже художники и фармацевты. Те, кто раньше падал в обморок при виде крови, теперь топили в ней других. Наша армия творила зверства, о которых мы прежде не могли бы и подумать без содрогания. Впавшие в истерию лутрийцы от нас не отставали, расправляясь со всеми, в ком не были уверены, всюду подозревая измену. Этим они только лили воду на нашу мельницу, множа ряды недовольных. И так круг за кругом, как следы на воде. Никто из тех, кто прошел тот ад, никогда не смог стать таким как прежде. За пролитую кровь мы все заплатили своими душами. Многие сходили с ума, не в силах этого вынести. Можно считать, что им повезло.       О нас, воинах Танниэла, говорят так много. Слушать все эти сказки иногда даже забавно. Но только иногда. Я не стремился к такой славе, никто из нас не стремился. Нас рисуют кровожадными монстрами, упивающимися убийством и насилием. Сегодня все уверены, что я только и делал, что поедал невинных младенцев. Не хочу оправдываться и не стану. Я совершал злодейства, за которые буду гореть в огненной геенне. Я убивал безоружных, сдающихся, пленных, немощных, женщин, детей. Думаете такое забывается?        Каждую ночь они приходят ко мне, стоят передо мной. Те, которых я убивал. Их много, слишком много. Я вижу их, их глаза. Это невыносимо. И они никогда не оставят меня. Я знаю это. Но, доведись начать сначала, повторил бы всё, до последнего сожжённого дома, до последнего удара мечом.       Вас это возмущает? А меня возмущает другое! Почему я должен щадить тех, кто нёс смерть моим родным, моей деревне, моей стране? Разве их смущал возраст или пол? С чего же это должно смущать меня? Око за око, зуб за зуб, кровью за кровь. И не просто, а стократ. Может я и монстр, но не я выбрал для себя этот путь. Однако раз ступив на него я прошёл его до конца. Месть, месть и только месть! Святая и проклятая! Я ею жил, ею дышал. Она была моей сутью. Не верь тем, кто говорит, что я наслаждался, это не так. Убивая, я всякий раз возвращался памятью в тот день, когда баюкал на руках обожжённый труп сестры, хоронил изуродованные тела родителей. Не дай бог тебе познать, что это такое. Каждый раз сердце сжимается от ужасной боли. Думаешь, при этом я мог щадить других? И не собирался. Я вызывался совершать самые кровавые зачистки, совершать самую грязную работу, которую отказывались делать другие. Я возвращал ту боль, которую заставили испытывать меня. Таких как я были тысячи. В этом и заключается справедливость, вам так не кажется? Лутрийцы заслужили свою участь и получили сполна, каждую каплю нашего гнева, каждый грамм ненависти.       У костра водрузилась полнейшая тишина. Только шорохи ночного леса нарушали её.       Все были подавлены. Даже Ларн, всегда переполненный апломбом и будучи страстным поклонником анкартского полководца, не нашёл что сказать, и как-то стыдливо отвернулся, словно это на его счету накопились все эти преступления. Остальные тоже были не в своей тарелке, разные чувства перемешались на их лицах, но преобладали чувства гадливости и страха. Да, мужественные, совсем не робкие люди испытывали страх перед этим диким и жестоким человеком. У одного Габри никакого страха не было и в помине. Ему было просто мерзко.       –И чем же провинились перед тобой дети? Не они же приходили в твою деревню и убивали твоих родных! Может стоило направить ненависть на тех, кто этого достоин, сразится с врагом лицом к лицу в честном бою,– не утерпел наёмник. У него в груди всё перехватило, внутри него всё клокотало, ему не хватало слов. Прямо перед ним сидел человек, который открыто хвастал своими бесчинствами, да ещё ждал поддержки и одобрения у других.       –Честный бой?! Да где ты набрался этой дури, мальчик? Таких боёв не бывает. Разве можно честно убить другого человека? Никаких правил на войне нет и быть не может. Каждый хочет жить, и выживает как может. И невинных не бывает. Конечно, некоторые из детей, мной убитых, могли бы вырасти справедливыми и благородными людьми, но это были бы не мои дети, и не дети тех, кто был со мной. Им, а не нам принадлежала бы наша земля, солнце, воздух. Они встречали бы новые рассветы, а мы– нет. Каждый из них пользовался благополучием, достигнутым нашей кровью, а значит и каждый был виновен, каждый заслуживал смерти. Так что мне жалеть не о чем. Я делал то, что считал нужным.       –Если бы ты действительно так думал, то тебе не нужны были бы все эти оправдания,– вступилась Ирна. Она видела, что Габри завёлся не на шутку, и что если не остудить страсти, то им не избежать крови. Обычно спокойного Габри редко кому удавалось разозлить по-настоящему, но когда это происходило, обидчику не долго приходилось хвастать своим успехом. У Габри был забавный комплекс рыцарства. Он на самом деле верил во всякое там благородство, в то, что мужской пол определяется не только наличием неких органов, но и характером поступков, что женщины могут быть добродетельны и должны опекаться доблестными мужчинами. Ирна не понимала, как ему удавалось сохранить такую невинность в его-то возрасте, но точно знала, что с ней ему сильно повезло. Где бы ещё он нашёл такую, которая приняла бы его с его дурацкими принципами и не заездила бы при этом до смерти. Вот и сейчас, наблюдая, как её герой готов влезть в совсем ненужную сейчас разборку, Ирна решила вмешаться, переведя разговор с обром в несколько иное русло.       –Ты хочешь словами заглушить вину. Бесполезное занятие. Правда, которую пытаешься спрятать, никуда не исчезнет. Она останется с тобой и продолжит мучить, пока не загрызёт.       –Может и так,– попался Девлакт на нехитрую уловку. Ненависть и непримиримость, только что пылавшие в его сердце, вдруг как-то потухли, словно кончились подпитывающие пламя дрова. Плечи его поникли, а спина ссутулилась. В нём уже не было вызова, одна только бесконечная болезненная усталость.– Я убежден, что поступал верно, но ты права– я ищу себе оправдания. Рано или поздно каждый из нас, бывших на той войне, встречал своего демона и начинал искать себе причину, способную его извинить. Но нас способна излечить только смерть. Её, избавительницу, мы ждём. Однако, она не спешит ко мне, последнему из воинов Танниэля. Даже к самому Брасиду она была милостивей. Я встречал его потом, годы спустя. Он постарел.       –Постой, Танниэл же умер сразу по окончании войны,– возразил Ларн.       –Так все говорят. В правду поверить труднее, чем в ложь. Как поверить, что вождь, чьим именем пугали детей, больше ни разу не возьмётся за меч. Ведь он был лучшим и знал это. Такие никогда не останавливаются. Что для них пятьдесят лет– начало пути, весь мир под ногами. А он просто ушёл. Только три года пробыл в Мараге, последил за тем, как наводится порядок, потом собрал вещи и уплыл к себе домой, в Иброс. Не поверите, он купил там участок земли и тридцать лет выращивал овощи. Тоже хотел забыть. Не смог, я видел это по глазам. Крепенький такой старичок, бодрый, а глаза мёртвые.       Когда мы разговорились, он признался мне, что все минувшие годы его мучил один и тот же кошмарный сон. Ему всё казалось, что время обернулось вспять и он опять стоит на холме, оглядывая сверху поля Аканура, где он дал величайшее из своих сражений. Что годы, прошедшие с того дня, победы, только сон, а перед глазами она– единственная и непреклонная реальность.       Он видит, как вновь выстраиваются ровные блестящие смертоносной сталью ряды лутрийев. И его пробирает пот, бросает в ужас от понимания того, что сейчас сражение пойдет не так, как он надеется. Что лутрийцы избегут ловушки, или, даже угодив в неё, не ударятся в панику, а продолжат сражение и победят. Он говорил, в том сражении у нас был один шанс на тысячу, что всё сложится именно так, как в итоге сложилось. Он был беременен этой битвой, вынашивал её целый год, и сам не верил в осуществимость своего плана. Но план сработал даже лучше, чем он смел рассчитывать.       Только его могучий разум, способный бывало объять необъятное так и не смог принять этого. Я один знаю, почему так случилось. У каждого из нас душа умирала по-своему. В тот день умерла душа Танниэля.       Закончив рассказ, Девлакт ещё долго сидел, молча вглядываясь куда-то в темноту.       Прерывать затянувшуюся тишину никому не хотелось. Говорить больше было не о чем, и все стали потихоньку укладываться, хотя сон ещё долго не шёл ни к одному из них. ***       На следующее утро Тарз проснулся раньше обычного– солнце только начало всходить над небосклоном. Не имея ничего против утренней разминки, он решил пробежаться трусцой вдоль озерца и обратно, разогнать застоявшуюся кровь. Бежать по покрытой росой траве даже для тренированного человека удовольствие ниже среднего, но тут главное не удовольствие, а привычка. Впрочем, долго бежать не пришлось. Не успел Тарз как следует вспотеть, как услышал какой-то шум. Прислушался. Шум повторился. Тарза обуяло любопытство. Он перешёл на шаг и стал подкрадываться к источнику таинственных звуков. Руки раздвинули заросли кустов, и перед ним открылось поистине восхитительное зрелище. Там, рядом с берегом, по бедра в воде стояла обнажённая женщина. Она натирала себя намыленной полоской ткани, позволяя Тарзу насладиться видом своих соблазнительных прелестей. Изгиб спины, покатые плечи, маленькие упругие грудки, а в приложение к этому богатству скользящие по телу, словно саму себя ласкающие руки. Медленно словно продираясь сквозь толщу воды пришло понимание, что женщина– не кто иная как Ирна. Да и откуда здесь в лесной глуши взяться какой иной женщине. Разгоряченная кровь ударила в голову. Тарз так и впился глазами в её фигуру, стремясь не упустить ни единого мига. Тарз и представить себе не мог, что он здесь не единственный нескромный наблюдатель. А меж тем ещё один таковой имелся. Огромный девятиметровый змей толщиной едва ли не с человеческое туловище присматривался к купальщице с не меньшим интересом. Змей был старым, много повидавшим, и человеческое тело давно не вводило его в искушение. Он твёрдо знал, что люди не еда, что более злобных созданий не найти во всё мире. Эти твари никогда ни перед чем не остановятся. Сами постоянно охотятся друг на друга, но стоит кому просто зайти на их обширнейшие охотничьи угодья, как они сразу стараются его убить, даже не пытаясь прежде упредить или прогнать. Связываться с подобными существами не только небезопасно, но и глупо. Змей уже хотел отползти как можно дальше, пока не приметили. Но вместо этого, сам себе удивляясь, он соскользнул в воду и плавно изгибаясь поплыл к человеческой самке. Будто какая-то неведомая сила влекла его, заставляя покориться своей воле.       Габри проснулся внезапно, рывком. Спал он всегда крепко, здоровым освежающим сном. Слишком много сил тратилось им за день, чтобы вздрагивать от шорохов ночью. Но он и не пересыпал. Шести часов хватало за глаза, а лишнее ни к чему. Сон должен снимать усталость и не более. Габри приучил себя контролировать свой сон, засыпать и просыпаться в любое выбранное по желанию время. Ни одной минуты не должно было пропадать даром. Но сейчас словно кто толкнул его под бок. Габри почувствовал беспричинную тревогу. Оглядевшись и не обнаружив в лагере Ирны, он больше не тратил времени на рассуждения. Минутой позже он уже стремглав бежал к озеру.       Тарз следил за Ирной с такой внимательной сосредоточенностью, что казалось видел каждую мельчайшую деталь её тела. С немым восхищением смотрел он, как она плещется, смывая с себя мыло и грязь, как прибирает волосы, как идёт к берегу, демонстрируя окатость и совершенство форм. Как её изумительные изумрудные глаза встретились с его глазами. Что-то странное было в её взгляде, пытливость что ли какая. Вот чего Тарз не увидел, так это взметнувшегося кулака. Следующие минуты две он лежал на земле, размышляя над превратностью бытия. Ирна же наскоро обтёрлась загодя заготовленным полотенцем, оделась и отправилась назад в лагерь, оставив на траве несостоявшегося воздыхателя.       Змей опоздал. Слишком долго противился он непонятной чужой воле. Что он совсем спятил– людей кусать? Вот и опоздал. Самка заметила самца и, как полагается, вылезла к нему поразвлечься. Укусить он её опоздал, только зубами ядовитыми по воде щелкнул. Но плыть назад не хотелось. Давно не совершавший дальних плаваний змей устал. Потому он потихоньку выбрался из воды в густую травку и пополз искать подходящее убежище.       Убежища не нашёл. Нашёл человека. Чуть ли не мордой в сапог ткнулся. Поднял глаза. Над ним нависал здоровенный человеческий самец, кажущий в угрожающем оскале крепкий ряд острых зубов. Его правая лапа сверкнула огромным ужасающим когтем. “Ведь так и знал!”– пронеслась последняя мысль в змеиной голове, прежде чем её рассек страшный коготь.       Габри довольно усмехнулся, вытирая лезвие меча о траву,– чем-чем, а мясом они теперь обеспечены надолго. Надо будет только сказать другим, что это он кабанчика завалил. Не велики ценители, авось не распознают.       День понемногу вступал в свои права и люди суетились, принимаясь за свои важные человеческие дела. Кто-то купался, кто-то охотился, кто-то готовил обед, каждый был занят. Никто не помнил, что они находятся на древней земле, ещё хранящей свои давние тайны. Они, эти тайны, всё ещё присутствуют здесь, и их ещё можно обнаружить. Надо только прислушаться.       Что стоит человеку рано проснуться, когда утренний туман ещё ложится на землю капельками росы, и пройти к подножию Горбатой горы. Туда, где хрустальной прозрачности холодный горный ручей сбегает к корням деревьев, а четырёхлистный клевер скрывается в зарослях зеленеющего папоротника.       Если послушаешься внезапного порыва всколыхнувшего твоё сердце, пойдёшь и найдёшь то место, сумев при этом затаиться, то не пожалеешь. В тот самый миг, когда лучи солнца впервые упадут на землю, осветив лесную растительность тысячами разноцветных бликов, ты услышишь нечто. Странная необычная музыка коснётся невзначай твоего слуха.       Вроде бы тихая, она захватит тебя, и ты будешь отчётливо слышать каждый перелив, каждую ноту. Она глубоко врежется в твою память, и после ты ничем не сможешь вытравить её оттуда. А вытравить непременно захочется, потому что музыка погрузит твоё сердце в щёлочь, в кислоту, будет разъедать его своей невыносимой печалью.       Не понятной человеческой меланхолией, когда жалеют себя, а чем-то таким, что не объяснить словами. В этой мелодии не найдётся места скорби или веселью, в ней нет крикливости, как нет и душевности.       Это не человеческая музыка, она течёт, подобно берёзовому соку, плывёт, окатывая слушателя своими ритмами, очищающим потоком смывая усталость с тела и оковы с разума. В её мотивах легко уловить стремление к простоте, но в этой-то простоте и кроется красота изумительной естественной чистоты. Так шуршит ветер опавшими листьями, так ручей прокладывает себе дорогу между корнями деревьев, так хлопает крыльями лесная птаха.       Всё, чего обычно не замечаешь, вдруг расступается перед тобой, являя свои всегда открытые взору, но почему-то такие сокровенные богатства. Когда слышишь такое– на какой-то миг становишься другим человеком, и сам себе кажешься лучше. Тебе хочется сделать нечто эдакое, светлое и доброе. Не ради признания, денег или славы, а просто так. Потихоньку песня смолкает, гаснут её отголоски в твоём разуме. А ты останавливаешься и стоишь, вслушиваясь в каждый аккорд, пока мелодия не стихнет совсем.       И даже когда всё кончится, всё равно будешь стоять, ловя уже ушедшие звуки и слыша их вновь и вновь. Потом музыка уходит, и на её месте остаётся лишь горькая память и тайная боль. Ты отряхиваешься и следуешь дальше своей дорогой, в которой нет места глупым сомнениям и сантиментам. Не приведи господь ещё раз когда-нибудь услышать эту мелодию. Будет больно, очень больно. Вспомнить прошедшие, в общем-то упущенные годы, и не понять, на что ушли все способности и устремления. Но не тревожьтесь понапрасну, в наши времена повторно встретиться с чудом почти невозможно, как и услышать таинственную незамысловатую лесную музыку.       В глухой дали, в древесной чаще, лесная музыка звучит,       Средь непогоды и ненастья она своё опять твердит.       Её смолистые аккорды по ветвям стелятся гуртом,       Её дыхание свободно и с хвойным запахом притом.       Расслышать ночью пенье эльфа теперь не может человек,       И оттого понять природу не суждено ему вовек.       Не потому что грубый сильно, хотя оно не без того,       А просто не стекает соком ни сердце, ни душа его.       Стих “Эльфийская мелодия”.