Ведомые картой.
22 марта 2020 г., 20:07
Для Ирны последующие дни, прошедшие после ночёвки у заброшенного друидского капища, прошли неожиданно спокойно спокойно. Ожидаемая погоня, которой все так боялись, ничем себя пока не проявляла. По какой-то причине лутрийцы не сели им на хвост, да и той страшной, чужой магии Старца она поблизости не ощущала.
Возможно, ей просто не хватало для этого способностей, но чутьё подсказывало, что Старец на самом деле временно потерял их из виду. Это был шанс оторваться, и Ирна, хорошо знавшая все местные дороги, не преминула им воспользоваться.
После недолгих колебаний и раздумий она решила, что им всем стоит посетить небольшенький городок гномов-рудокопов, носящий патетическое название– Каменный Цветок.
Причиной такого выбора была пресловутая карта, прочесть которую волколак, несмотря на весь свой апломб, так и не сумел. Насчёт знания санскрита обр не обманул, но в деле чтения карты это нисколько не помогло, поскольку надписи на ней оказались не просто написанными на этом забытом языке, но ещё и зашифрованными. Так что волей не волей приходилось полагаться на собственную догадливость.
На смекалку наёмница никогда не жаловалась, благодаря ей у девушки и появились насчёт карты кое-какие соображения. Она прикидывала так и эдак всё, что ей было известно, и пришла к выводу, что решить загадку не так и сложно.
Если предположить, что Храм Судьбы связан с мистикой и переполнен магической силы, то сила его ауры должна сама наводить на след. Искать надо там, где выплески магии наиболее сильны, а ни для кого не секрет, что вся магия острова таит свои корни на юге.
Там в ещё совсем недавнем прошлом кичился горными замками орден Дракона, жили в лесах эльфы и прочая не чуждая волшбы нелюдь, располагалась таинственная не зарастающая просека, именуемая Трактом. Наконец, там таилась зловещая Пустошь.
Собственно как раз Пустошь, иначе называемая Мёртвым лесом, и заинтересовала Ирну в первую очередь. На самом краю леса Ветс, примыкающая к подножию гор Барьера, она идеально подходила для сокрытия потайного храма. Высохший, неживой, но вечно стоящий лес, присутствие защитных чар и всевозможной нечисти, естественное для очагов высокой магической концентрации– всё указывало на то, что там явно что-то есть. Вспомнилась одна бардовская строчка, посвящённая как раз Храму Судьбы. Как там пелось: “И лесом, что не видел эльфа след”. Конечно это аллегория, но на всём острове есть только один лес, куда эльфа никогда не потянет– всё та же Пустошь. Значит, можно предположить, что Пустошь и является ходом, ведущим к Храму Судьбы.
Первая часть загадки сложилась легко, но Ирну первый успех не расслабил. Она не считала себя умней других, и раз она догадалась обо всём за какой-то час, значит и другие могли просчитать всё с той же легкостью. Фароб Камень наверняка всё давно просчитал. Но тогда к чему ему карта? Или всё не так просто? Может, карта расписывает внутреннее расположение тоннелей, по которым, если верить легендам, приходилось таскаться лутрийцу Фуре. Вряд ли. Эта версия правдоподобна лишь на первый взгляд, а на деле проседает даже не в одном, а в нескольких местах. Старцу, при всех его умениях, распорядок тоннелей не так и важен– ему достаточно просто войти в зону действия храмовых чар и он отыщет святилище с закрытыми глазами. Да и сама карта, не походила на обозначение какого-то путанного лабиринта. Тогда что же на ней изображено? Другой путь? У Ирны дух перехватило от своей догадки. Ведь если вдуматься, то никто никогда не упоминал, что дорога в Храм Судьба одна. Это уже позже было решено, что и Фура и Местий, герои, по общему мнению достигшие Храма, приходили и уходили одним путём. Но в изначальных легендах поминается только о том, как храмоискатели добирались до цели. И никаких сведений о том, как они возвращались. А ведь обратный путь должен был оказаться не менее трудным и запоминающимся, он должен был войти в легенды. Или только если там, на месте они обнаружили другой, секретный и куда более лёгкий путь. А ведь кто-то, помниться, уже высказывал гипотезу на этот счёт года три назад. Не вспомнить кто именно, вроде его засмеяли. Тогда это был теологический диспут, никак не касающийся Ирны, и она его проигнорировала. Слышала, и не больше. Но если оплёванный теолог рассчитал верно, тогда всё становится на свои места. В том числе и то, почему нет упоминаний об обратной дороге: первопроходцы решили оставить ход тайным! И возникновение карты в этом случае оправданная необходимость, видно без дополнительных указаний ход можно и не найти. Осталось понять, где может располагаться этот тайный ход. И опять же, в голову как озарение пришло– он должен быть по другую сторону Барьера, где-то там, в горах кифской провинции Наораш, прямо во владения гномов.
А если все рассуждения правильны, то нечего рассиживаться, надо двигать туда и разбираться на месте. Там же можно приобрести и карты тех земель в качестве сравнительного материала. Вдруг что и всплывёт, подскажет ответ. Руководствуясь этими соображениями, которыми Ирна не преминула поделиться с остальными, их небольшой отряд и направился к Каменному Цветку.
Дальше как на любом турслёте: долгое шагание по пыльным тропам с рюкзаками за спиной, местность, то дикая и первозданная, то приветствующая огнями гостиниц. Красоты горных пейзажей и падающие на вас с ветвей деревьев клещи, вода из ручьёв с песком на зубах и непонятным привкусом, то ли ила, то ли пепла, следы медведя, обнаруженные поутру у входа в палатку. Вообще в горах хорошо. Ноги чувствуют нагрузку и задают работу лёгким, свежий воздух очищает голову от мыслей и ты можешь просто радоваться этому животному чувству радости от ощущения собственных движений.
Каждый второй день им встречалась какая-нибудь деревушка, где они находили себе еду и ночлег. Остальные ночи приходилось проводить при свете луны, но Ирна не считала это за неудобство. Неделя совместных переходов немного сплотила их маленькую группу. Ведь что может сблизить лучше, чем природа и пройденный вместе путь. Добавьте сюда толику опасности и поймёте, почему именно в таких местах обычно зарождается настоящая дружба. Не всегда, дружба вообще вещь редкая, но иногда случается. И может этому способствуют открывающиеся с высоты двух с половиной тысяч метров виды, когда далекие склоны соседних вершин, сплошь покрытые зеленью и окутанные сизой дымкой, словно приближаются к самым глазам твоим.
Поэтичность местности, тем не менее не заставила Ирну утратить бдительность, и она по-прежнему не забывала приглядывать за своими спутниками. Никогда не лишне побольше узнать о тех, с кем связала тебя дорога.
Обр Девлакт в этом смысле был статьей особенной, хотя и не самой интересной. По нему сразу было видно, о чём он думает, так он был прямолинеен и предсказуем. Конечно, он был опасен, волколаки другими и не бывают, но то была опасность видимая глазу, очевидная. Такая не застанет тебя врасплох и не явится неожиданно, с ней всегда можно смириться. Это не значит, что Ирна думала доверять волколаку, но вряд ли от него приходилось ждать удара в спину.
Про тайрцев она такого сказать пока не могла. Раскусить их до конца никак не получалось, хотя многое становилось всё более понятным. Верховодил у них, бесспорно, Ронел. Он относился к тому типу людей, которых Ирна на дух не переносила. Этакий гуру, знающий ответы на все вопросы. Жаль ответы всё какие-то односложные. Так понимаете ли правильно, а так нет. То– добро, а это, представьте, нет. Почему? Потому, что так подскажет тебе твоё сердце, если ты сможешь услышать, как оно говорит с тобой. Какая блажь! Никогда терпеть не могла проповедников. Знала она эту породу, завсегда обманут. За вдумчивыми речами– отсутствие мысли, за показной искренностью– пустота. Ронел в отличие от большинства хоть сам немного верит в то, что говорит. Тарз с Лестрионом смотрят ему прямо в рот, словно оттуда жемчужины выпрыгивают. Аж противно. Только Ларн отстоит чуть особняком. По-своему привлекательный парень. Сильный, жёсткий, хотя пожалуй слишком ерепенистый и заносчивый. Но с другой стороны в нём была какая-то первозданность, мужская агрессия в сочетании с врождённым самолюбием, унаследованным с кровью знатного рода, и острым, подвижным умом. От таких как он не приходится ждать нежности и внимательности, но всё же и для них в женских сердцах отведено своё особое местечко. Мачо во всех смыслах этого слова, со всеми достоинствами и недостатками.
Ещё любопытней всё обстояло с Лестрионом. От Трояна Ирна знала, что эльфы любят людей ещё меньше, чем те их. Для детей леса, считающих себя перворожденными, люди остаются в сознании чем-то вроде зверей, если не хуже. Ведь звери это звери, естественные создания природы, живущие инстинктами, а люди– давние враги, некогда не захотевшие жить в гармонии с природой и изгнавшие эльфов с земель Олиора. Память побеждённых всегда длиннее памяти победителей и полна несбыточной мести. Эти чувства присущи всем эльфам, они у них в крови. Но этот эльф, Лестрион, людей не чурался. Мало того, он был искренне привязан к двум таким на редкость разным представителям человеческой расы, как Ларн и Ронел. И что удивительно, у обоих встречал понимание. Интересно было бы узнать, как могла зародиться такая необычная дружба.
За Тарзом приходилось следить вдвойне. С того случая на озере тайрец вконец ополоумел. Он следовал за Ирной тенью, норовя оказаться к ней как можно ближе, при условии, что рядом не наблюдалось Габри, которого инстинктивно побаивался. То принесёт ей цветов со странным запахом, то начнёт декларировать нескладные стихи, к тому же совсем не попадая в их примитивный такт, то убивал её наповал неуклюжим комплементом. Складывалось такое чувство, что он как-то неадекватно воспринял её рукоприкладство, и теперь полагал, что имеет на неё, Ирну, какие-то права. Надо думать, вся женская половина той деревни, из которой он вылез, стонала от него в полный голос и была только рада, когда он наконец отправился подальше за поиском новых приключений.
И всё же что-то останавливало девушку, чтобы просто отмахнуться от него. Что бы кто ни говорил, но чужая страсть всегда немного льстит, а по Тарзу было видно, что он и вправду влюбился. Неважно в который раз, но так же страстно, как и в первый. Каждый день был наполнен для него новым смыслом. Красавица Ирна занимала все его мысли. Ничто другое уже не отвлекало его внимания. Всё время стояла она перед его взором. Он ходил за ней по пятам, как привязанный, из шкуры лез, лишь бы выкроить хоть минутку наедине. Ему безумно хотелось произвести впечатление, поразить обходительностью и умом. Однако оказываясь с ней наедине, он как-то вдруг утрачивал всё красноречие. Репетированные в воображении фразы срывались, приходились ни к месту, или вообще застревали в глотке, а Ирна ничуть не собиралась облегчать его потуги. Она совсем не походила на городскую кокетку, готовую терпеливо выслушивать любую чушь, лишь бы все видели её в обществе видного кавалера. Наёмница могла запросто срезать колким словом, хмыкнуть совсем не к месту или вовсе развернуть его на сто восемьдесят.
Но, положа руку на сердце, Ирна не очень-то его и гнала. Долгие ухаживания были ей в новинку. Всё время в приключениях, бросаясь из одной авантюры в другую, она не останавливалась подолгу на одном месте. При таком графике серьёзные отношения были для неё заказаны, а мимолетные увлечения не отвечали её вкусам. К тому же, девушка-наёмница с непростой репутацией отпугивала многих ухажеров, а о тех, кого её имидж не отпугивал, лучше вообще молчать. В своих странствиях ей доводилось встречать столько разных козлов, думающих только об одном и по сути не воспринимающих женщин за людей, что можно было усомниться в необходимости мужчин как таковых. Конечно, должны были среди них встречаться и порядочные, но такие видимо предпочитали домашний уют и ей на глаза не попадались. Её постоянных спутников, Габри и Трояна, можно было счесть счастливыми исключениями. Но Троян был вроде как и не совсем человек, и людские женщины его не особенно волновали, а Габри… Его она знала с детства. С ним росла, жила, делилась радостью и печалями. Такого человека трудно потом воспринимать иначе, чем друга. Сложно заинтересоваться тем, о ком заранее всё знаешь.
Они с Габри были вместе, сколько она себя помнила, то есть примерно лет с шести. Более раннее детство почти стёрлось из её памяти. Матери своей Ирна не знала и жила с одним отцом. Он ничего об этом не рассказывал, тема была запретной в доме. Однако сам он никогда не забывал. Ирна знала, что воспоминания, к которым её не подпускают, продолжают терзать память отца, и это было ей не понятно. Он любил её мать, это было ясно. Он никогда не приводил в дом женщин и оставался холостяком, хотя многие сочли бы за удачу выйти за него замуж. И вместе с тем он как-то боязливо скрывал свою память о ней. В доме не было ничего, что принадлежало бы ей. Ни каких-лидо вещиц, ни портретов, ничего. Даже ладанки с её волосами и той не было. Ирна не раз пыталась выведать эту тайну, но так и не нашла никого, кто смог бы ей ответить. Не нашлось никого, кто знал отца до её рождения. Оставалось только гадать, кем была её мать, и что за тайну скрывали ушедшие годы.
Но в одном Ирна могла быть уверена, её папа любил свою маленькую непослушную дочурку. Он потакал ей во всём и сильно избаловал. На свой манер разумеется. Всё-таки он был мужчиной и плохо представлял, как надо обращаться с дочерью. Несмотря на всех нянек и мамок, нанятых для ухода за ней, Ирна всё равно росла своенравной пацанкой. Может этому способствовало и то, что рядом был живой пример– Габри. Старше на год, он воспитывался вместе с ней, хотя и был приёмышем, сиротой, которого её отец усыновил из жалости. Наверное, ему хотелось, чтобы у него была не только дочь, но и сын, а поскольку он вычеркнул женщин из своей жизни, то и прибёг к усыновлению. Трудно сказать, хотел ли отец именно такого сына как Габри, мальчишка не был мечтой родителей, но вопроса о том, чтобы избавиться от приёмыша, никогда не возникало.
Главной чертой Габри было его слоновье спокойствие. Казалось, нет ничего, что могло бы его удивлять или вызывать раздражение. Легче было расшевелить камень, чем его. Что бы ни происходило, он воспринимал это с невозмутимым фатализмом, и притом во всём ухитрялся находить положительный момент. Для него не существовало возможно и если бы, для него и реальность, похоже не существовала. Он был только здесь и сейчас и делал то, что делал всегда. Не то чтобы он был дураком, но иногда все о нём именно так и думали– слишком уж наивно он выглядел. Невольно хотелось его поддеть, раззадорить. В детстве они много соперничали, вернее Ирна соперничала с ним. Он был мальчиком и на год старше её, но она старалась доказать, что нет такого “мужского” занятия, в котором она не могла бы преуспеть лучше. Когда они подросли, у них появились свои отдельные учителя. Габри больше учили владеть оружием, её светским манерам. Но Ирна не была бы Ирной, если бы не внесла свои коррективы. Стоило нанять для Габри в учителя мастера меча, как Ирна не упустила шанса вклиниться и туда. Впрочем, здесь её постигла некоторая неудача, у Габри к оружию было настоящее призвание, и Ирне впервые не удалось его превзойти.
Вообще же ей многое давалось, и она была только счастлива избежать стандартной женской участи. Все виденные ей женщины, будь то прачки, кухарки или замужние дамы, вызывали у неё только недоумение. Как можно так жить и унижать себя перед мужчинами? Быть их домработницами, их прислугой, или, в лучшем случае, выставочным при них украшением. Мужчины ограничивают их со всех сторон и закрывают путь к любым интересным возможностям, и заставляют быть послушными рабынями их прихотям. Унизительно. Унизительно быть лишённой того, что открыто другим. Унизительно видеть тупое удивление и возмущение оттого только, что ты считаешь штаны удобнее юбки и пристёгиваешь к поясу меч, что не боишься смотреть в глаза, в их глаза, за которыми ни капли мысли и ни грамма понимания. И они действительно не понимают, совершенно искренне. Не понимают, что женщина вообще может что-то думать, что у неё могут быть свои чувства, а не только те, что предписывают им мужчины.
Что ей было уготовано, учиться на домохозяйку, обряжаться в вычурные наряды, смиренно следовать этикету, ходить по струнке, с деланной улыбкой позировать перед кучкой надутых самцов, и всё для того только, чтобы один из них превратил тебя в свою домашнюю прислугу. Неужели и правда удел женщины мыть, стирать, готовить и присматривать за детьми. А как решается какой серьёзный вопрос, получать в ответ законное: “Не твоё дело, женщина”. Всё что оставляют женщинам, так только надежду. И женщины надеются, с детских лет. Девчонками мечтают о большом чувстве, о прекрасном рыцаре на белом коне. Бедняжкам не говорят, что белых лошадей в мире единицы, а рыцарей и того меньше.
Мужчины же только говорят об уважении и любви, но сами в них не верят. Все их страсти лежат на поверхности, они легковесны и ненадёжны. Связывая обязательствами других, они ни за что не соглашаются принимать свои. Вольные стрелки. В молодости у них гормоны, в сорок лет– переходный возраст, а в старости– маразм. Они любят говорить о равенстве полов, но все свободы и права примеряют исключительно на себя. По какой-то неведомой причине, они считают себя умнее или способнее женщин, хотя сами зачастую теряются в самых обыденных ситуациях. Кичатся своей силой и мужеством, но в подавляющем большинстве своём в душе слабы и трусливы. Случись неприятность, у кого первого сдадут нервы? Кто растеряется и начнёт искать в других причину своих несчастий? Кто, наконец, при первой возможности примется заливать свою печаль спиртом? Конечно, у них же стрессы. Они всё время в “мужских” делах.
Только нет такого “мужского” дела, которое женщина не смогла бы выполнить лучше. И для того, чтобы убедиться в этом достаточно просто дать ей свободу.
У Ирны свобода была, и она не променяла бы её ни на что другое. И ей доставляло удовольствие шокировать людей, особенно тех, кому их раздувшееся достоинство мешало ходить.
Тогда же у неё открылся талант, которого у Габри не было. К ведовству. Довольно рано Ирна заметила, что её глаза видят зорче, а мир её шире и несёт в себе больше оттенков, чем у других. Когда она рассказала отцу об этом, он совсем не удивился этому обстоятельству, хотя и не сильно обрадовался. Тем не менее он и здесь пошёл ей на встречу, и скоро у Ирны стало одним учителем больше. Он был знахарем и ведуном и многому научил сообразительную девочку. От него Ирна узнала множество полезных рецептов всяких трав, но, что ещё важнее её учили использовать её скрытые способности, её обучали магии.
Со временем она научилась творить некоторые несложные заклинания, но настоящих вершин колдовского искусства так и не достигла. Её магическая сила была слишком мала для этого. Зато ей удалось освоиться с изготовлением амулетов, которые она могла заряжать своей собственной силой, закрепляя за каждым амулетом какую-нибудь полезную способность. Достижением этим Ирна гордилась по праву, потому что давалось оно далеко не всем магам, и говорило больше о изобретательности человека, а не его природной силе.
Так и жили. Отец Ирны был человеком богатым, и мог позволить себе роскошный особняк в самом центре Саготаро, большого и процветающего города. Они были в свете на хорошем счету и желанными гостями лучших домов, хотя отец недоверчиво относился к шумным и пёстрым сборищам. Ради дочери он всё же находил в себе силы перебороть неприязнь, и та появлялась там, чтобы блистать. Разумеется, туда она приходила не в охотничьем костюме. Для неё было делом чести переиграть соперника на его же поле. Она являлась в прекрасном белом платье, в драгоценностях, но без показухи и вызова. Балы, ах, ей и сейчас приятно вспоминать о них. Когда невесомое платье едва слышно шелестит над паркетом, а ты кружишься в вальсе, забывая обо всём. Она так редко забывала обо всём. Всё время проблемы, всё время борьба. Со злыми сплетнями, что распускают о тебе за углом, с чужими завистливыми взглядами, происками недоброжелателей, со всеми, кто сплёвывает ей в след.
Почтенные матроны, все эти замшелые от уважения к самим себе кумушки, её не любили. Но это не мешало ей пользоваться успехом в обществе, особенно у молодых, и не очень молодых мужчин. Всего-то и надо было смотреть на них преданными глазками и смеяться их несмешным шуткам. Мужчины так любят видеть в чужих глазах своё отражение, наверное потому и зеркалом пользуются реже. Всё таки в зеркале чего только не увидишь, а с глазами чуть-чуть всё иначе, изъяны, может, видны не так. Ещё обязательно надо делать “большие ресницы”, чтобы мужчина видел, что его внимательно слушают, какую бы чушь он не нёс. И глаза должны быть без всякой мысли, тогда точно ни один не устоит. Кичливые юноши и чванливые седые аристократы, все они рады были составить ей компанию. И кто из них увидел ум, скрытый за кокетливым личиком и озорными кудряшками. Так в мире созданном мужчинами и под мужчин находились и свои некоторые преимущества. Женщину принято недооценивать, с первого её слова и до последнего вздоха. Но если ей хватает ума и такта, то она сама находит в этом свой плюс и извлекает выгоду. Ирна не относила себя к дурам.
Вся эта жизнь в свете была для неё не только весельем, но и поучительным путеводителем. Где ещё можно было столько узнать о подводных камнях, устилающих дорожки, по которым ходят знатные господа и дамы. Ирна была сообразительна, она видела, слышала и догадывалась об очень многом из того, о чем не говорилось вслух или недоговаривалось. Интриги, подлость, скрытые под масками доброжелательных воспитанных улыбок. Мелкие интриги и низкая подлость, мелочные по сути, и тем более страшные и опасные. Они напоминали змей, свернувшихся в свои кольца, когда яд всегда под рукой, а узнаёшь о нём, только почувствовав, как он бежит по твоим жилам.
И всё же всю меру людской подлости ей ещё суждено было познать. И связано это было с её отцом.
В те годы в Рухае вспыхнуло восстание против пакода, сделавшее тогда большой резонанс. В Тируне ещё помнили, вернее делали вид, что помнят, где их исконная родина и откуда они родом. Быть патриотом было модно. Модно говорить о своих национальных чувствах, о национальной идее, принято хвалить повстанцев, сражающихся за морем против одной из самых могущественных держав мира. Им было принято сочувствовать, писать восторженные письма, влюбляться в героев романов, посвящённых подвигам этих отважных парней. Все были охвачены этими романтическими чувствами, под которые так легко было подстраиваться.
Её отец никому не сочувствовал. Он просто там был. Теперь она корила себя, что не напросилась ехать с ним, как Габри, или не последовала за ним потом сама. Наверно, так было бы правильней. Но тогда она так не думала. Тринадцатилетняя девочка, оставленная под присмотром своего опекуна, пожилого учителя по языкам и старого друга семьи, она была даже обижена на отца. Она его не понимала, ни тогда, ни сейчас. Ей как-то не верилось, что он на самом деле был готов сражаться и убивать за какие-то там идеи, до которых никому в действительности не было никакого интереса. И отец, и Гари были ей дороги, но не настолько, чтобы умирать из-за их капризов. Она была молода, красива, умна, её ждала впереди целая жизнь.
Прошло четыре года. Отец, иногда с Габри, иногда нет, временами появлялся в Саготаро и навещал её, но он был слишком занят, чтобы по настоящему быть с ней. Все его мысли были там, где лилась кровь, и он всё время проводил в поиске денег, оружия и добровольцев. А потом уезжал, не сказав ни слова.
Ко всему, что длиться долгое количество времени можно привыкнуть. Привыкла Ирна и к такой своеобразной жизни. Но в один день всё переменилось– пришло известие о том, что рухайские повстанцы потерпели сокрушительное поражение. Позже она узнала, что её отца убили. Ирна знала, что что-то подобное может произойти, но всё же не хотела верить в реальность такой вероятности, закрывалась как раковиной от такого исхода, и в итоге оказалась совершенно не готова. Её опыт вращения в высшем свете всё же был ещё слишком мал, чтобы подсказать ей о возможных последствиях. Ей ещё предстояло получить свой самый последний, самый главный урок.
Стоило всем в городе узнать, о постигшем её семью несчастье, как она стала персоной нон грата. Отца поносили на всех улицах и перекрестках те самые люди, которые ещё вчера восхищались его патриотизмом и смелостью. От неё все отвернулись, на семейное имущество был наложен арест, счета заморозили. В один момент из леди она превратилась в ничто. Высший свет преподал ей последний урок, которого она ещё не могла предположить, завершив тем самым её обучение.
Некоторое время Ирна укрывалась у старых друзей отца, пока эти самые друзья не решили сделать её своей разменной монетой. И вот она стала уже не просто нищенкой, но и пленницей, международной преступницей, чья голова взвешена и оценена. Не слишком дорого, но она чувствовала, что её продали бы и за рен. Сбыться сделке, правда было не суждено, потому что как раз в это время вернулся Габри.
Он сильно возмужал, но так и остался всё тем же весёлым, немного простоватым парнем, каким она всегда его знала. Приехав в Саготаро, он довольно быстро нашёл её– похитители не только не делали из этого секрета, но и трубили о своей удаче на каждом углу. Как и положено смелому юному герою он напрямки заявился в здание, в котором держали Ирну, вытащил её из вонючего подвала, а что касается похитителей… их всех хоронили на следующий день. С тех пор Ирна и Габри не расставались,– после всего случившегося они остались одни друг у друга во всём мире. Из Саготаро им пришлось экстренно слинять, и они оказались на дороге без денег и средств к существованию. Делать они, в силу особенностей воспитания, умели не очень-то многое, и применили себя в том, что проще давалось– в мошенничестве и найме. Получилось очень даже неплохо, из них вышли отличные наёмники. Сила Габри, её магическое видение, плюс умеренная беспринципность помогли им добиться успеха. Спустя четыре года они стали и знамениты, и состоятельны. Ирна имела несколько счетов в разных банках и могла с оптимизмом смотреть в будущее. У Габри деньги тоже водились. Что-то лежало в банках, куда девалось остальное, Ирну не особенно заботило. У них сложились своеобразные отношения. Они отлично ладили, хорошо понимали друг друга. Габри был очень хорошим другом. Его надёжность и готовность прийти на помощь делали его незаменимым. Он был Ирне как брат, может даже чуть больше, но не более того. Они делили всё, кроме постели, и им этого хватало.
К тому времени, как они повторно встретились, Ирне уже исполнилось семнадцать. У неё уже были мужчины, ровно столько, чтобы понять, что можно обходиться и без них. Дешевле станет. Может ещё и поэтому Ирна даже не пыталась заигрывать с Габри. Не то, чтобы он совсем был ей безразличен, она даже заботилась о нём, как заботилась бы о любимой собаке или младшем брате (хотя Габри и был старше её). Но представить себя с ним, в этом было что-то противоестественное. Кроме того, похоже, что и он испытывал нечто близкое к её чувствам. Начни она с ним флиртовать, кто знает, к чему бы это привело. А ей не хотелось его терять, по крайней мере пока. Пока же им было совсем неплохо вместе.
Однако полностью исключать романтическое общение с противоположным полом элементарно противопоказано здоровью. Попался ей, помнится, юный голубоглазый менестрель. До сих пор баллады про неё слагает. И лица его не вспомнить, а послушать про себя в музыке всё равно приятно.
Как обстояли дела с женщинами у Габри, Ирна точно не знала. Она подозревала, что он время от времени пользуется услугами гетер, но не считала нужным как-то на это реагировать. Так природой устроено, что “мужику нельзя без мяса”. Не хочешь быть мясом, не мешай есть. Всё просто. Но её собственных потребностей это, понятное дело, не удовлетворяло. Видимо это и было одной из причин, по которой настойчивость молодого человека, такого как Тарз, не была ей так уж неприятна. Он больше забавлял её, чем нравился, но разве это повод отказывать себе в лёгком ни к чему не обязывающем флирте.
Что думал обо всём этом Габри, было неясно. Да и думал ли вообще? Он оставался таким же беззаботным и беспечным, как и всегда, и только Тарз нет-нет, да бросал на него опасливые взгляды.
Сегодня всё шло так же размеренно, как и в предыдущие дни. Девлакт убежал вперёд, “разведывать дорогу”. Никакой нужды в этом не наблюдалось, но волколака так тянуло размять свои лапы, что его никто не мог удержать на месте. Чисто собака, пока не выбегается и не нагадит, сам не свой будет. Тарз после традиционных утренних приставаний тоже немного остыл и теперь, по своему обычаю спорил с Ларном. Они постоянно о чём-то спорили, не всерьёз, а так, для поддержания беседы. Как правило они всё спорили, кто из воителей древности был круче. Какое интересное занятие, подумать только. Впрочем, сегодня что-то новенькое. Ларн, похоже выудил у Тарза его книгу, какой-то рыцарский приключенческий роман. Книжку эту Тарз давно и, как ему казалось, надёжно скрывал, тайно читая её ночами, видно по странице в день. Все давно знали о его “тайном” увлечении, хотя говорить ему об этом не говорили, храня его “секрет”. И вот скрытник наконец решил поделиться своей радостью с окружающими, выбрав жертвой, естественно Ларна. Не на того напал.
–Ну-ка, ну-ка, что там у нас. Ага, “Хонрак сделал резкий выпад вперёд, переходя в ближний бой, а Едерик поймал его меч, с фантастической точностью зажав лезвие изгибом руки между плечом и предплечьем, и резким толчком, словно рычагом, сломал клинок противника”. Пресветлый Яресин,– Ларн истово сотворил знак защиты от злых сил, после чего стал внимательно осматривать свою руку, очевидно в поисках рекомого изгиба. Наконец, не найдя, поднял свои выразительные глаза к небу и с наигранной тоской констатировал.– Мутант. Или вот, “сэр Итбор молниеносно вскинул руку, и его поднятый вверх большой палец с противным чавкающим звуком вонзился не хуже ножа в междуглазье судьи”. Нет, ужас-то какой, судья с междуглазьем, быр-р-р. Не дай боги, попасть к такому на разбирательство. А дальше совсем страшно, “Эллис бросился крутить северному судье руки, но тот выстрелил из арбалета и в него”. Вот это уж действительно достижение. Слыхал, что у судей руки загребущие, но чтоб настолько? Ему их выкручивают, а он ими из арбалета постреливает. Кошмар. Хотя, тут ведь не уточнено, что он именно руками орудует. Мало ли, чего у него ещё отросло?
–Ничего у него не отросло,– пришёл на выручку любимому герою Тарз.– Ни черта, ты, Ларн, в книгах не смыслишь. Тут же не слова важны.
–Да ну!– глаза молодого икрис так и заблестели.– А я, наивный, думал, что пишут именно для того, чтобы набить пустые листы бумаги словами мудрости, знаний и давно ушедших переживаний. Так, кажется, говорят книжные черви.
–С тобой тяжело спорить. Ты неуч, и тебе не понять возвышенности прекрасного.– Тарз вырвал книгу из рук распоясавшегося товарища и засунул в свою котомку.– И вообще, научись писать, тогда и поговорим, как писатель с писателем.
–Спасибо, что предупредил,– рассмеялся Ларн.– Как вздумаю увековечить свои бессмертные подвиги, непременно обращусь к тебе за консультацией.
Попрепиравшись ещё немного, они, наконец, сошлись на том, что книги– это вещь, и перешли к более привычным темам. Самым излюбленным занятием у них было сравнивать таких властителей минувшего, как бертийский король Асироз и кифенийский завоеватель Танниэл. Ирне было невдомёк, зачем так пыжиться из-за двух давно истлевших покойников. Какое может быть дело до давно сгнивших трупов и рассыпавшихся костей. Можно подумать, что сейчас из-под земли вылезет один из их обожаемых мертвяков, и осыплет их всех золотом и наградами за беспримерную преданность. И всё же послушать иногда (только иногда!) было даже прикольно. Парни потихоньку входили в раж, и за ними уже интересней было смотреть, чем слушать. Тарз, как человек, читающий романы, был более эмоционален и упирал на вещи, в бессмысленности которых разбирался даже ребёнок. Там на милосердие, великодушие и прочую смешную дребедень. Хорошо, когда твой враг вот в это верит, но самому лучше не заморачиваться. Более рациональный Ларн предпочитал обходиться короткими, полными сарказма фразами. В бессмысленном по существу споре он старался быть как можно более аргументированным, но своего фаворита, поддерживал не менее рьяно.
–Истинный правитель должен во всём являть пример благородства и следовать советам своего сердца, в котором никогда не должно быть места для низменных и недостойных чувств. И образцом такого поведения был прежде всего Асироз, самый справедливый из живших на земле людей,– едва ли не в экстазе фантазировал воодушевлённый Тарз.
–Глупости,– Ларн не скрывал усмешки.– Деяния людей оценивает время, а описывают потомки. Потомки победителей судят, что верно, а что нет. Какой смысл от справедливости и благородства, если они сгниют вместе с тобой. А побеждает всегда тот, кто бьёт первым и исподтишка. Проверено. Так что о твоём Асирозе слагают песни, а вот уже двести лет, как миром правят кифы, и красивые слова ничего в этом не изменят. Правду я говорю, Ронел?
Ронел медленно поднял на спорщиков свои проповеднические глаза, полные вселенской скорби. Перебранку ребят он не слушал, но в этом не было и нужды. Всё одно пальцем в небо ещё никто не промахивался. Все эти дни он больше думал. О том, не сглупил ли он, сбежав от брата. Кто знает, может всё ещё могло бы у них обойтись, не ударься он в бега. И стоило ли впутываться в это ненужное приключение, от которого одни опасности. И вообще. Настрой получался вполне философский, и потому он ответил.
–Расскажу я вам, друзья, один случай,– начал он так, издалека.– Жили когда-то давно в Бертии два друга, и были они очень близки, не разлей вода. Одного звали Андрин, а другого Тлинк. Первый был знатного рода, второй– сыном слуги. Андрину от рождения принадлежали богатства и положение, Тлинк не имел ничего. Андрин мог бы всю жизнь провести, купаясь в роскоши и предаваясь безделью, ничто не заставляло его желать большего, чем у него было. Но не таков он был. Он был богат, но кто-то был богаче. Он был знатен, но кто-то был знатнее. Он был известен, но были люди известнее его. А он хотел быть первым, не важно в чём, но непременно первым. И он стал пробовать. Он занимался политикой, служил в армии, писал стихи, рисовал картины. Он был талантлив и во всём добивался успеха. Его друг Тлинк во всём следовал своему близкому другу и подражал ему. Андрин на войну, Тлинк за ним, Андрин на выборы, Тлинк туда же. Даже женились одновременно и на похожих женщинах. Тлинк копировал своего друга во всём, до последней мелочи и стал практически его отражением. Так же одевался, также стригся, то же ел, то же пил. Друг стал для него недостижимым идеалом, приблизиться к которому он стремился день и ночь.
Но вот незадача, сам Андрин себя идеалом не считал. Он стал популярен, знаменит, любим, но не добился того, чего хотел. Он не стал первым, и даже самые яркие его успехи перекрывались успехами других. И это глодало его червём изнутри. Разуверившись в том, что когда либо он сможет добиться признания гражданами своих заслуг в той мере, на которую рассчитывал, он решил, что войдёт в историю другим способом. Раз уж никто не оценил его созидательные таланты, он подумал, что сумеет больше проявить себя в разрушении. И однажды ночью он собрал своих слуг и вместе с ними проник в прекраснейший во всём Танасе храм, посвящённый Гармонии. Храм был настоящим чудом света. Великолепный сам по себе, своей композицией, интерьером и отделкой, он вмещал в себе и сотни лучших произведений искусств, которые украшали его, как свадебное платье невесту. Паломники со всех стран тысячами плыли за моря, чтобы только полюбоваться им и потом под старость гордо говорить своим внучатам: ”Я был!” Вот этот-то храм Андрин и задумал осквернить. Под покровом ночи храм Гармонии заполыхал пожаром и не затухал много часов, пока его раскалённый фундамент не треснул и храм не обвалился, погибнув со всеми сокровищами человеческого духа, что хранились в нём.
Разъярённые сограждане быстро схватили поджигателя. Андрин даже и не думал прятаться. Он с гордостью смотрел в глаза людям и нисколько не раскаивался. Его казнили, но в историю он всё же вошёл.
–А что же Тлинк?– спросил Тарз.– Что стало с ним? Его тоже казнили?
–Казнили, но много позже. Он остался верен своей привычке до конца и, следуя последнему подвигу своего героя, сжёг ещё много, очень много храмов, прежде чем был закопан живьём в землю.
–И в чём мораль этой басни?– недовольно спросил Ларн.– Какой во всём сказанном смысл?
–Ищи сам,– Ронел широко зевнул и прикрыл глаза так, что видны остались лишь окаёмки белков.
–Весь смысл в том, что надо выбирать себе достойного кумира,– выпятив грудь вперёд заявил Тарз.– Который никогда не запятнает себя позором. Такого как Асироз.
Ирна покачала головой. Блин, эти мне умники. Каким придурком надо быть, чтобы строить свою жизнь по чужой. Тот же Тлинк, если только он на самом деле был, разве он жил вообще.
Рассказанная Ронелом история немного развеяла Ирну, и она на время отвлеклась от будничных реалий, за что тут же была наказана судьбой. Забыв следить за дорогой, она незаметно для себя вырвалась несколько вперёд. Идти в первых рядах она, как правило, не любила. Мало ли что. Тропы кругом, конечно, не совсем затерянные, но и не самые оживлённые. Вряд ли кому придёт в голову нападать на отряд в шесть-семь вооружённых человек, к тому же молодых и не особо богатых с виду, но чего зря рисковать. Первому ведь обычно по первое и достаётся. Всю дорогу следовала она этому несложному правилу, стараясь держаться в центре колонны, а тут– на тебе. Вырвалась на чуток, и сразу нарвалась. И как на нарочно, на повороте горной тропы. Ну что ты будешь делать!
Стоило ей завернуть за угол, как прямо перед ней выпрыгнуло диковинное существо, сплошь покрытое острыми иглами длинной в локоть и толщиной в палец у основания. Согнутые в полуприсяде ноги, большая, широкая в щеках голова, круглые, постоянно вращающиеся в разные стороны выпуклые глаза. Короткие передние лапки постоянно находились в движении, перебирая воздух перед собой, да и всё существо не стояло на месте, а шевелилось всеми частями тела, не то в приступе чесотки, не то танцуя ламбаду. Оно перешагивало с места на место, притаптывало, совершало колебательные движения, вращало острыми волосатыми ушами с кисточками и присвистывало: “сьють-ють-ють-ють-бейнс, сьють-ють-ють-ють-бейнс, бейнс, бейнс, сью-у-у-уть”. Не узнать этого зверя, причудливую помесь кошки, кенгуру и дикобраза, было невозможно. Их так и называли для простоты бейнсами, видимо полагая, что своими истошными возгласами те представляются. Встреча с такой зверушкой не предвещала ни для кого ничего доброго. Хотя бейнсы и не были хищниками, близкое знакомство с ними могло повести за собой печальные последствия. Долгая эволюция обделила бейнсов смертоносными когтями или мощными челюстями, зато возместила им это постыдное упущение дарованием одного малюсенького преимущества– отравленных игл.
Вообще, у зверя на теле росли тысячи первосортных игл величиной с локоть, они покрывали тело бейнса сплошным колючим покровом и делали его неудобоваримым для любого хищника. Однако не эти большие устрашающие иглы несли на своих кончиках смерть. Настоящую угрозу таили только небольшие, с ладонь длинной. Весь секрет был в их особенности. Они были из числа по каким-то причинам не проросших больших, отбракованных организмом на ранней стадии формирования, ещё в луковицах-завязях подкожного слоя клетчатки. Такие иглы сильно отстают в развитии и едва прорастают крохотными наростами на коже. Во время чистки своей шубы бейнс своими мощными вытянутыми губами как насосом вытягивает из под кожи иглы, но не выплёвывает, а переносит в специальную защечную полость. Там они дозревают до своего рабочего состояния, после чего складываются в мешкообразную железу, которая и занимается выделением токсина. С токсином у бейнса вообще нет никаких проблем. Его многокамерный желудок способен переваривать любую растительную пищу, в том числе и довольно ядовитую. Отравиться организму не даёт одна из кишок, выполняющая по совместительству роль естественного фильтра. Большинство токсинов выцеживаются этой полезной кишкой, концентрируются и отводятся по трубкам-канатикам в ту же железу, в которую попадают и убийственные иглы. Там происходит процесс окончательного выстаивания яда и смачивания им игл, превращающий безобидную зверушку в грозу лесов. Наличие такого оружия позволяет бедному травоядному не вздрагивать при каждом шорохе, а в случае чего встречать обидчика плевком-выстрелом. Чувствуя опасность, зверь всасывающим движением мышц втягивает иглу прямиком из железы в рот, после чего выталкивает её наружу со страшной силой. Одного меткого попадания хватает, чтобы любой хищник отвязался от бейнса до конца жизни.
Понятно, что Ирну близкое знакомство с представителем фауны не порадовало. Она где-то слышала, что бейнсы трусливы, и выпускают иглы от страха за свою шкурку. Если не дёргаться и не делать резких движений, то и он не будет вести себя неприлично, а попросту не обратит на вас внимания. Проникнувшись такой идеей, Ирна застыла соляным столбом и замерла в ожидании схождения на неё умиротворённого спокойствия. Бейнс так и впился в неё своим недоверчивым взглядом. Возможно, ей бы удалось обмануть бдительность неразумного животного, если бы она была одна. Но, на несчастье, её сопровождал целый выводок косолапых недоумков. Как и ожидалось, за спиной раздался ор, сделавший бы честь бригаде мартовских котов. Сукины дети, если так хочется покричать, так и шли бы в первые ряды. Так нет же, сами небось на безопасном расстоянии, прикрытые её, Ирны, не такой уж и широкой спиной.
Шумовая акция не прошла даром, бейнс перестал танцевать, его круглые глаза наконец навели фокус, сосредоточившись на девушке. Догадавшись о том, что сейчас последует, Ирна напряглась всем телом, готовясь отскочить в любое мгновение при малейшем движении сросшихся трубочкой губ зверя.
Но ей не дали и шанса. Только она заметила, как щёки бейнса надулись, а губы пришли в движение сошлись вместе и вытянулись узкой трубочкой, как на неё что-то навалилось сзади, опрокидывая на землю и подминая под себя. В тот же миг ей жарко ожгло левое предплечье.
Ничего не соображая, придавленная Ирна лежала на земле, с неприятной тянущей болью во внутренностях от нежданно жёсткого приземления. Сверху что-то зашевелилось, в правое ухо ударило чьё-то тёплое дыхание. Сразу осенила догадка: Габри, медведь неловкий! Сообразив, что сам он догадается слезть с неё ещё не скоро, Ирна подобралась и сама стряхнула его, высвобождаясь таким образом из неуклюжих объятий. Лёгким прыжком вскочила на ноги, готовая порвать бейнса в клочья.
Рвать, однако, было уже некого. Бейнс был мёртв. Его длинные конечности ещё подёргивались, вытягиваясь в агонии, с раззявленных на всю возможную ширину губ стекала слюна пополам с пеной,– зверь издыхал. Из его покатого лба выглядывала кончиком, покачиваясь в такт замирающему дыханию, часть обоюдного метательного ножа. Ирна такими никогда не пользовалась, считая его слишком неудобным, зато их охотно применяли икрис. И точно, стоило бейнсу затихнуть, как к нему подошёл Ларн, потыкал его ногой, после чего уселся подле, намереваясь извлечь своё оружие. Любопытно посмотреть, как это у него выйдет.
Ирна развернулась назад, посмотреть, не пострадал ли кто в задних рядах, как вдруг её повело. Ноги стали какими-то ватными, и она с трудом удержалась на них. Сейчас же отозвалось болью позабытое плечо. Глянула, и у неё застудило кровь. Проклятый бейнс её всё-таки зацепил. Из задней поверхности предплечья, где-то в трицепсах торчал, подрагивая, отравленный шип. Выдернуть его труда не составило, но разливающийся по телу жар говорил о том, что яд уже успел проникнуть в кровь. Яд требовалось выдавить, но делать это одной рукой, да ещё не в самом доступном месте, было неудобно. Вполне возможно, что бейнсу всё же удалось отомстить.
Смысла стенать и рвать на себе волосы не было, да и времени на это не было. Истерики ещё не спасли ни одной жизни, зато сколько сгубили. Даже если ты обречён, то лучше бороться до конца, чем носиться как курица. Ирна выдернула иглу и что есть мочи сжала руку в месте раны, выдавливая кровь. Острая боль пронзила её до самых печёнок, руки ослабли, жаром прилило к голове. Теряя сознание, Ирна обмякла и опрокинулась, проваливаясь во тьму.
Упасть ей не дали. Не самые ловкие в мире руки Габри заботливо подхватили её, и уложили на траву. Сквозь наступающее марево она не видела, как треснула раздираемая сильными руками юноши прочнейшая кожа куртки, как с помощью ножа он сделал надрез распухших, потемневших от яда тканей, после чего припал к ранке губами. Энергично массируя область пореза, он отсасывал и отсасывал отравленную кровь, сплёвывая её на землю. Занятие не самое безопасное. Сколько бывало, что желающий помочь жертве таким способом, не только не спасал её, но и присоединялся к ней. Яд есть яд и способен проникнуть в кровь через малейшую трещинку или царапинку. Но Габри такие мелочи нисколько не волновали, или же он просто никогда не слышал о такой науке как статистика. Он всё давил и давил, сплёвывал и сплёвывал. У него под ногами уже образовалась небольшая лужица, когда он наконец удовлетворился достигнутым и оставил девушку в покое. Да и то, ненадолго. Рану ещё требовалось промыть и обработать. Ирна крепилась изо всех сил и очень мужественно переносила все эксперименты, но когда на истерзанную плоть плеснули крепкой спиртовой настойкой, не выдержала и она. Габри готов был заткнуть уши, лишь бы не слышать её отчаянного крика. Похоже на это ушли последние силы девушки, и она, взмокшая от пота, окончательно потеряла сознание.
На этом дневной переход и закончился. Все занялись разбивкой лагеря и сооружением шалашей. Габри бережно укутал Ирну в тёплые плащи, которые не поленился одолжить у тайрцев. Часами он неотлучно сидел у беспамятной девушки, наблюдая за тем, как она ворочается, снедаемая болезнью. Время от времени он поправлял выбившиеся края накидок и вытирал выступающий на лице девушки пот. Ему не хотелось верить, что Ирна может умереть, наблюдать за её мучениями было пыткой. Он с радостью бы обменялся с ней местами, но чего не суждено, того не суждено. Он мог только наблюдать за тем, как она борется за жизнь. Подспудно глодала безумная обида. Он не мог бы перебрать в уме и половины пережитых вместе передряг, из которых они всегда так ловко выбирались. Неужели всё это было лишь прелюдией для того, чтобы пасть жертвой пожирателя орехов. Мысль, что он виноват в случившемся, не покидала его. Он должен был находиться рядом, должен был упредить удар. Когда-то он поклялся отцу, что будет защищать её, даже ценой своей жизни. Следовать своим обещаниям было для Габри делом чести, но он бы поступал так же, и не давая клятв. Девушка была частью его жизни, причём одной из лучших, а к хорошему быстро привыкаешь.
Рядом с Габри, у изголовья Ирны молча сидел в мрачной решимости Тарз. Это был первый случай, когда он не таился от наёмника. Пусть тот думает, что хочет, но он останется здесь несмотря ни на что. Хоть он и познакомился с девушкой совсем недавно, это не значит, что она ему безразлична, а когда кто-то тебе не безразличен, скрывать это просто-напросто глупо.
Остальные тайрцы тоже переживали и помогали, чем могли. Странное дело, но смерть мужчины всегда воспринимается легче, чем смерть женщины. Закон жизни. У мужчин как-то принято убивать и умирать от ран. С женщинами всегда труднее, потому что каждый мужчина в глубине души знает, что это неправильно, когда они так мучаются и умирают.
Так или иначе, но в распоряжении Габри как-то сразу оказались разные мази, из тех, что продают знахари и шарлатаны, эльф так вообще выискал в своих вещах какую-то чудодейственную плесень. Впрочем, последней наёмник так и не доверился, памятуя, что Лестрион не такой уж эльфийский эльф, чтобы полагаться на его знание растительных примочек.
Отправленный в дальний дозор Девлакт, не ведавший о постигшей их беде, пришёл к лагерю только поздним вечером. Обр был не в духе, он думал, что группа продвинется сегодня намного дальше, из-за чего довольно долго прождал всех несколькими километрами впереди. Так никого и не дождавшись он вынужден был возвращаться и пребывал по этому поводу не в лучшем настроении. К этому присоединялось ещё особое чувство неудовлетворённого голода по убийству. Его ненависть к лутрийцам, ставшая целью всей жизни, уже много дней не находила выхода и клокотала, накапливаясь изнутри. Ему просто необходимо было ломать им кости, слышать их предсмертные крики. Ненависть заставляла сжиматься его руки, он жаждал крови, лутрийской крови. Многие волкалаки сходили с ума, попробовав человечьей крови. Она становилась их необходимостью, наркотиком, экстези. Девлакт никогда не пил чужой крови, но его жажда имела те же корни, и её тоже необходимо было утолять. Но лутрийцев, врагов, чья смерть облегчила бы ему терзания, поблизости не было. Это было невыносимо.
Достигнув лагеря, обр обнаружил, что и здесь особенной радости ни у кого не наблюдается, так что своим хмурым лицом он как раз вписался в общую картину. Завидев, в каком состоянии оказалась наёмница, он быстро ухватил суть дела, но для него произошедшее не стало таким уж ударом как для других. Он видел столько смертей, что потерял им счёт. Какое ему дело выживет или нет эта гордячка. Ему же и проще. Только эта девка и стояла между ним и картой, и теперь, когда препятствие самоустранилось, он мог без труда забрать причитающееся. Свои мысли он изложил перед остальными в краткой и лаконичной форме. Наверное, слишком краткой, чтобы быть понятым.
Никакой карты ему никто отдал, один угрюмый Ларн с изысканной вежливостью посоветовал обру заткнуть варежку и не выпендриваться. Габри, только вылезший из шалаша, где лежала в забытьи Ирна, тоже не остался в стороне. Часы ожидания при мечущейся в лихорадке Ирне, когда он был совершенно бессилен ей чем-то помочь, чуть не свели его с ума. Вся его сила, всё умение владеть клинком не могли сейчас ничего исправить. Он никогда не боялся смерти для себя, но привыкнуть к тому, как уходят близкие люди, он не сумел. Душа всегда болит сильнее тела. Даже сидящий рядом Тарз с его страдальческим щенячьим выражением на лице больше не вызывал неприязни. Габри может ещё коробило, что Ирна была благосклонна к тайрцу, который не стоил мизинца на её ноге. Не от ревности, просто он был уверен, что девушка заслуживает намного большего. Но сейчас всё это не имело смысла, она умирала, а вместе с ней уходила и часть его жизни.
Потому яркое появление Девлакта было воспринято наёмником почти с радостью. В этот момент обр казался ему воплощением вселенского зла, и ненависть, накопленная вообще и на верна в том числе, требовала выхода. Горячие слова с лёгкостью слетали с губ, и очень скоро Девлакт почувствовал себя как забравшийся на псарню волк. Все были так напряжены и поглощены перебранкой, что никто не заметил притаившуюся у шалаша тень.
Тень уже давно околачивалась вблизи людей, но никак не решалась приблизиться, пока все они были так взбудоражены и насторожены. Но вот нужный момент всё-таки настал и люди наконец отвлеклись на свои никчёмные разборки. А пока они лаялись друг с другом, тень проскользнула к шалашу и нырнула внутрь. Неблагодарное оно дело, выручать тех, кого позже всё равно приканчивать, но что поделать. Менять планы было уже поздно, а для их осуществления необходимо было, чтобы девушка была жива. Она одна спаивала воедино всю разношёрстную компанию, и у неё одной хватит ума довести всех остальных туда, куда нужно. И вот дикая случайность может отнять всё, что подстраивалось не один месяц. Будто сами звёзды втихаря посмеиваются выкинутой ими шутке.
Но не в этот раз. Несколько капелек тёмно-красной крови выпали Ирне на лицо. Тень смотрела, как капли расплывались и исчезали, втягиваемые внутрь через поры. Последняя надежда. Кровь тёмных смертельна для людей, а эта так и особенно. Форменный ёрш, от которого даже упырь загнуться может, был один прецедент. Может ли справиться с этим обыкновенная магичка, большой вопрос. Шанс один на тысячу, если не миллион, но тень почему-то была уверена, что девчонка выдюжит. В ней столько желания жить, а это для неё в такой ситуации самое важное. Тёмная кровь поддержит жизнь, если девушка сама докажет, что достойна. Осталось подождать и посмотреть, насколько велико это её желание… Да, тень не ошиблась. Дыхание девушки выровнялось, лицо порозовело. Так быстро? Это странно, очень даже странно. Ритуал пошёл не так, как полагалось. Девочка, да ты полна загадок. Но каких? Кто ты, чтобы кровь демона так легко влилась в тебя и так подействовала? Какие ещё проблемы ты за собой притянешь?
Перебранка бравых парней снаружи меж тем, судя по яростным выкрикам, достигла своего апогея. Самое время спящей красавице было проснуться и успокоить своих гномов, а тени– исчезнуть. Тень выскользнула из шалаша также бесшумно, как появилась, а с лежанки раздался протяжный вздох.
Ни Габри, ни Девлакт, ни другие ребята ничего этого не заметили. Разве что Ларн краем осязания ощутил что-то такое, словно слабый ветерок прошелестел где-то рядом. Но как раз в этот самый момент разъярённый попрёками обр наконец потянулся за своим огромным мечом, и тайрцу стало не до того. Казалось крови уже не избежать, и налитые кровью глаза уже начали выценивать уязвимые места, как позади вдруг раздался какой-то отчётливый скрип.
Все повернулись как по команде. Звук исходил от шалаша, и казался таким таинственным и наполненным потусторонней силой. Все в общем-то были уверены, что шуметь там уже не кому, и оттого парней обдало холодом. Они замерли, не в силах вымолвить ни слова, а перед ними вдруг возник летающий призрак несчастной Ирны. В свете выкатившей на небосклон луны он выглядел особенно скорбно и печально. Бледное, совершенно бескровное лицо в обрамлении растрёпанных волос, кажущихся ещё более яркими на фоне общей бледности, тени под глазами и посиневшие губы. Одни глаза были живыми и горели каким-то странным лихорадочным огнём. Видение было таким страшным, что все застыли, не в силах пошевелиться, даже у бесстрашного Габри волосы дыбом встали. А призрак тем временем сделал шаг вперёд, покачнулся, словно собираясь взлететь, взмахнул руками, и прорычал что-то невнятное. Потом остановился, и более членораздельно повторил:
–Ну, что, так и некому угостить девушку выпивкой?
В общей тишине вопрос прозвучал кощунственно и дико.
–И что это вы тут намеревались делать? Небось, рожи друг другу чистить, вояки?
Второй вопрос дошёл как-то скорее, чем первый, по крайней мере обнажённые мечи мигом исчезли в ножнах, а у “вояк” на лицах появились какие-то отупело-растерянные и виноватые выражения. На смену страху незаметно пришли смущение и неловкость. Наваждение растворилось без следа, и теперь каждый видел, что перед ними никакой не призрак, а сама Ирна и есть. Выглядит, конечно, так себе, но оно попробуй выглядеть по иному, странно как вообще на ногах стоит. Действительно странно. Иначе как чудом, такое внезапное выздоровление объяснить было нельзя, и это чудо, случившееся на их глазах, растопило всё то напряжение, что чуть не довело их до смертоубийства. Даже Девлакт позабыл на время о своём голоде. Извиняться ни перед кем он не стал. Для этого требовалось отыскать в себе чувство вины, а его-то как раз и не было. Однако, и продолжать глупую ссору не хотелось. Выплеснутые в кровь гормоны пришли в норму, и обр снова мог себя контролировать. Он уже жалел, что всё так вышло, но и объяснений не хотел. Львы не признают ошибок, они живут с ними и всегда ходят с гордо поднятой головой.
Конфликт так и затих, и всё вернулись на круги своя.
А через два дня перед ними показались стены Каменного Цветка. Первая часть пути была пройдена, и Ирна, уже частично оправившаяся от своего ранения, облегчённо вздохнула. Дальше начинались владения имперцев, а это означало, что достать их здесь будет Старцу намного сложнее. Интересно, однако, куда запропастилась погоня? Не мог же Фароб оставить их в покое и никого не выслать вдогонку. Неужели ему больше нет до них дела?
***
Знала бы она, что Фаробу и в самом деле было в это время не до Ирны, и не до кого бы то ни было другого. Всю последнюю неделю двухсот пятидесятилетний маг был прикован к постели, да и сейчас ещё мучился жестокой мигренью и мог передвигаться разве что на носилках.
–Погоню отправили?– сиплым, едва слышным голосом поинтересовался Фароб, приподнимаясь с постели. Это были первые слова, услышанные от него за неделю. Все вокруг, а таких набралось немало из числа приехавших вместе с ним с континента, сразу обрадовались и загалдели. Ещё бы, их мудрый пастырь, их пророк, ведущий от одной невзгоды к другой, их отец родной, вложивший в их руки оружие и научивший им пользоваться, очнулся, вернулся в этот мир, чтобы вновь нести всем свет истины. Новость эта была воспринята лутрийцами как великий праздник для всей нации, и многие рыдали от счастья, благословляя богов за чудо спасения.
Фароба, не ведавшего, что он несколько дней провалялся в глубокой коме, все эти визги только раздражали. Он отлично помнил все произошедшие до комы события, но понятия не имел, как долго находился в отключке. А поэтому настойчиво пробовал добиться от всех, догадался ли кто послать за воровкой-наёмницей погоню. Последнее было очень важно, потому что дело всей его долгой жизни зависело от того, сумеет ли он прийти на место раньше Ирны.
Чертовка спутала ему все карты. Как долго он готовился вот к этому самому моменту. Он стольким пожертвовал, чтобы отыскать дорогу в храм, а когда время пришло, вдруг узнал, причём совершенно случайно, что кто-то его обошёл. Ему сведения о Храме Судьбы доставались по крупицам, а собирались даже не годами– десятилетиями. За них отдавали жизни многие из его людей, но все жертвы были оправданы, потому что он шаг за шагом продвигался к разгадке, где следует искать Храм Судьбы. И вот ему доносят, что некто Клотус, поганый тайрец с нечистой восточной кровью откопал в каком-то архиве карту пути к храму. Карту! То, за что Фаробу приходилось расплачиваться кровью соплеменников, досталось книжному червю совсем без труда и усилий. И этот паразит мог запросто обставить его, пользуясь тем, что ему просто посчастливилось.
По счастью, придурок не умел держать рот на запоре и проболтался по пьяни. Вести дошли до Фароба, а уж он знал, что надо делать. Клотуса подкараулили на улице и зарезали как свинью. Но тут, как назло, по близости оказался Габри, известный на весь остров имбицил. И вот ведь гадство, притащила же его нелёгкая именно в этот час и именно в это место. Здоров, собака, целую дюжину отборных ребят уложил, и не поморщился, дана ж дураку сила. И ладно б дюжина, чёрт с ней, и не такие жертвы приносились. Так ведь и карта умыкнулась, а в ней вся соль. Пришлось палить “Золотистую Корочку”, будь она неладна. Ещё больше трёх десятков человек как с листа и карта опять ушла. То, что начиналось как простейшее дельце, теперь становилось большущей проблемой.
Вот тогда и решил Фароб прибегнуть к магии. И опять ведь, что такое. Нет бы прибегнуть к чему-то давно известному и многократно проверенному, на эксперименты потянуло. Захотелось, о-хо-хо, зверем перекинуться. Запустил сознание через астрал на поиск беглецов, приглядел поблизости змея, что покрупнее, и давай его над ним ментальный контроль устанавливать, волю змеиную подавлять. Но очень уж велико расстояние оказалось, а змей, аспид, не в меру строптив. Всё время приходилось тратить силы, чтобы заставить змея слушаться. И чем больше сил вливал в рептилию маг, тем больше сливался с ней духом. Однако тварь оказалась ещё ко всему и страшно неповоротливой, в результате чего не только никого не ужалила, но и сама потом стала закуской.
Момент, когда наёмник наткнулся на пресмыкающееся и обезглавил его, стал для Фароба худшим в жизни. Полное ощущение, что это не ползуну, а ему самому черепушку снесли. Потрясение было так велико, что дух мага вылетел сразу из двух тел, и змеиного, и человеческого. А потом недоносок Габри ещё целую неделю кормил своих попутчиков убитой змеёй, и каждый раз кидикатор чувствовал, как чьи-то зубы вгрызаются в его тело. Только когда всё змеиное мясо приели, Фароб избавился от этой чудовищной пытки. А уже на следующий день он пришёл в себя.
Вот тогда и узнал Фароб от своих, как в анекдоте, две новости. Первая его сильно порадовала. Оказалось, что погоню он успел выслать сам, ещё до того, как безумие целиком его охватило. Но вторая новость начисто перебила предыдущую. Её он узнал, когда спросил кого же назначил командовать преследованием. Услышав ответ, он понял, что теперь может рассчитывать лишь на себя и тех, кто ещё остался рядом с ним. Ещё подумалось, что воистину когда боги решают кого-то наказать, они лишают его разума. Вдогонку Ирне, как выяснилось, был отправлен Минуций, бравый сотник, который на конкурсе интеллекта проиграл бы и хомяку.
Погоне не везло с самого начала. Минуций, посланный с отрядом на поиски Ирны с ясным и чётким приказом, не только не мог его выполнить, но и ещё, стыд-то какой, заблудился. Он готов был рвать на себе волосы. Всю жизнь он в точности исполнял приказы, выполняя все инструкции и предписания. Да– да, нет– нет, а остальное всё от лукавого. И теперь его непорочной службе грозил крах: он самым жалким образом не мог выполнить такого обыденного задания, как кого-то убить. Желание у него в наличие присутствовало, смелости и настойчивости хватало, но чего-то всё одно не доставало. В церковь что ли сходить, помолиться. Уже на второй день блужданий по лесу в окружении нескольких поисковиков-следопытов он понял, что их кто-то водит. И за нос, и по лесу. Ну, как ему следопыты сказали, так и понял. А кому ещё понимать, как не ему, со следопытами. Остальные-то чурки совсем, пеньки подколодные. Только от брёвен и отличаются тем, что глазами моргать обучены. Воины они, само собой, знатные, лутрийцы как-никак, а вот помочь командиру подумать некому. Тут ещё и связь накрылась. Нет, не та, что женщинами, а которая с начальством. Камень светящийся, говорящий, в первый же день потух и замолк, коммуникатор хренов. От Старца ни весточки. Что делать, как быть, не ясно. Назад за подсказкой не вернёшься, рабы засмеют. Да и Старец за такую инициативу по головке только дубьём погладить может. А что делать? Мыслей в мозгу, как воды в пустыне, не знаешь, что предпринять. То, что Ирну они как минимум на дневной переход отпустили, он и сам уже догадался. Это, как говорится, тактический промах. Но есть ведь ещё и стратегическая возможность, с долгосрочным прицелом. Так, подумаем. Как там монахи заповедали. Сконцентрироваться, подумать о хорошем. Вот, мать твою! Кто на ногу наступил! А, Веррон, кто же ещё, гад косолапый! И как тут на хорошее настроиться, когда на больной мозоль, сволочь! Господи, дай сил и укрепи. Ещё разок. Для лёгкости рождения идей Минуций даже шлем снял, чтоб прилив крови к голове улучшить. Бо-ом, бо-ом. Очистить голову, чтоб ни одной мысли, только хорошее! Бо-ом! Теперь об Ирне.
Бац!! Командир отряда упал на колени, перед глазами в разбег засигали солнечные зайчики. От те раз! Что это было? Ответ пришёл сам собой с новой упавшей шишкой. Сидя под сосной-пинией, Минуция посетило озарение, подсказавшее, что выражение “набить шишку” возникло не на пустом месте, а на головах людей, бродящих по лесу без шлема. Второе озарение пришло вслед за первым, оправдывая количество упавших сверху предметов. А заключалось оно в здравом предположении, что в лесу этом лутрийскому отряду делать абсолютно нечего. В конце концов, если бы Ирна пришла сюда на поселение, то никому бы и не потребовалось её преследовать. Отшельники в миру как-то не ценятся. А рас так, то Ирна из лесу уже благополучно смылась, и искать её нужно в другом, более доступном месте, которое окажется по силам хвалёным поисковикам. В подтверждение мысли прилетела и третья шишка. Рассвирепевший Минуций поднял вверх голову, посмотреть, с чего бы это там такой шишкопад образовался. И прямо глазами в глаза наглой рыжей белке. Нет, ну ей что, заняться нечем. Собирала бы жратву на зиму, или на что они там её собирают. А зловредная тварюка перебралась веткой повыше и принялась усердно перегрызать черенок следующей шишки. Вот блин! Минуций вскочил на ноги и дал дёру. Он как раз обежал вокруг дерева круг почёта, когда перекушенный черенок перестал держать шишку и та, отдавшись силе свободного падения, устремилась строго вниз и угодила лутрийцу точно в маковку.
Кряхтя и охая, поднялся он на колени и медленно пополз прочь от дерева. Белка злым холодным взглядом проследила за своей жертвой, словно прикидывая, а не стоит ли перепрыгнуть на соседнее дерево и продолжить экзекуцию. Но потом передумала и с гордым видом белки-победительницы забралась к себе в дупло.
Когда Минуций выбрался, наконец, из леса, он, ощупывая каждую из своих шишек, принялся за более детальное планирование дальнейших действий. И ясность такая образовалась, что враз всё куда надо стало. Если Ирна, к примеру, в лес подалась? То, собственно, и леший с ней, найти её в лесу удастся навряд ли. Следовательно, эту возможность можно вычеркнуть с самого начала. А если лесом наёмница не пойдёт, то она пойдёт через горы, больше и некуда, разве что назад, в руки Старца. Порешив таким образом, Минуций отдал команду и повернул своё воинство в обход зачарованного леса по направлению к ближайшему гномьему городку.
