К Храму Судьбы

      Каждый в жизни имеет своё предназначение. У кого-то оно маленькое, как песчинка, а у кого-то большое, как гора, одни знают о том, что им предопределено, другие даже не догадываются об этом. Но Фароб знал, всегда знал, что уготовано именно ему. Его предок Фура в своё время сделал для Лутра великое дело. Он укрепил великий уже тогда город заветом с богами. Фароб пойдёт по стопам предка и сделает великий народ ещё величественнее. Невзгоды лишь укрепят арийскую кровь и возвеличат её будущее, ибо тот кто пережил самое страшное, не испугается больше ничего. Карта монаха очень бы пригодилась, но теперь найти её было не проще, чем сам храм. Оставалось прибегнуть к первоначальному плану и идти через Тракт. Изяществом план не блистал, но оставлял хоть какие-то шансы на успех. Предполагалось воспользоваться старым дедовским способом– грубой силой, благо у Фароба ещё оставалось в запасе около двух сотен лутрийских воинов, воспитанных им самим в лучших традициях нордов. Большинство из них он знал с младых ногтей. Почти все прошли у него обучение и были достойными потомками своих великих предков. Фаробу ужасно не хотелось видеть гибель этих прекрасных людей, отличных солдат, истинных лутрийцев, но выбора у него не было. Он должен был, обязан, успеть к открытию храма, не взирая ни на какие жертвы. Тракт, весёленькое местечко. Просека, а с обеих сторон непроходимые заросли, в которых по одну руку можно увидеть прячущегося орка, а по другую– высматривающего тебя эльфа. Красота! И так километров пятьсот кряду. Ладно бы ещё дело было только в дороге и плохом настроении. Дорога как дорога, а настроение у Фароба всегда было испорченным дальше некуда. Поганым было то, что неприятности и неприятности крупные начались с самого первого шага по чёртовому Тракту. Началось с того, что без лишнего шума обойтись не удалось. Как назло прямо перед отрядом на Тракт вышел большой купеческий караван из портового Ганта. Завидев две сотни вооружённых до зубов лутрийцев, торговцы решили, что это по их душу. Прибавили ходу. Лутрийцы, которым тоже надо было спешить, понятно, не отставали. В караване началась форменная паника: товары бросались наземь, а их владельцы спешили делать ноги. Лутрийцы, само собой, за ними, свернуть-то с Тракта некуда. Смех, да и только. Только у товаров брошенных чуток задержались. Что поделаешь, коли уж всё равно ходить в грабителях, так надо хоть как-то компенсировать моральный ущерб. Но это были ещё терпимые неудобства. Настоящие проблемы начались на следующий день, когда путь вперёд им преградила толпа отвратительных пупырчатых земноводных ростом с хорошего гамадрила, в которых Фароб по описаниям узнал логаров. Пучеглазые, с перепончатыми кривыми ногами и влажной кожей, они выглядели просто мерзостно. Самый мерзкий, толстый и пузатый логар квакающим голосом потребовал, чтобы лутрийцы возвращались восвояси. Он ещё не знал, что лутрийцы никогда не ведут переговоров с неповерженным врагом, а таковым в данный момент он и являлся. Без лишних разговоров, лутрийцы примкнули щиты и двинулись вперёд. Жабоподобные были вооружены какими-то палками и не казались достойными противниками. Однако какое там хи-хи, об их палки мечи гнулись. Хорошо ещё твари понятия не имели о взаимовыручке, выучке, порядке и дисциплине. Только за счёт этого и прорвались. В первый раз. Но ведь твари не отставали, перекрывали им дорогу на каждом удобном месте и следовали за отрядом вдоль леса по пятам. Все попытки их отогнать ни к чему не приводили. Среди деревьев пучеглазые скакали не в пример проворней, и угнаться за ними не удавалось. Они же, такие твари, возвращались, как мёдом им на лутрийцев было намазано. Позже появились и мазальщики. Эльфы. Ушастые уроды. И почему их ещё не свели со свету. Хотя, правильнее наверно задать другой вопрос. Какого хрена? Ведь налки из Тируна в Спаномао этим путем круглый год ходят и ничего. А на них, лутрийцев, чего лесучьи дети ополчились? Что пришли оружными? Так все так ходят. Или перепугались, что их сосны рубить пришли? Тьфу. Хитрозадые ушастики тактику нападавших заметно разнообразили. Сами на рожон, они само собой не полезли, предоставив это дело логарам, а сами стали поражать доблестных лутрийцев с расстояния, засыпая их стрелами. Даже не стрелами, мелкими стрелками, что казались какими-то игрушечными и смешными. Однако смешки стихли, когда в ту же ночь с десяток солдат скончалось в приступах нестерпимой боли. Подлые эльфы смазывали свои стрелы ядом и таким способом убивали тех, с кем боялись сойтись лицом к лицу. Но ругань руганью, а умерших в строй это не возвращало. А из-за деревьев и из кустов, в лутрийцев всё продолжали лететь маленькие острые стрелки-шипы. И логары раз за разом поднимались в свои атаки. Потери росли с каждым днём, и конца края этому было не видно. Возникало полное ощущение настоящей войны, а не мирной прогулки из пункта А в пункт Б. Потом ещё говорят, что лутрийцы воинственные люди. Радовало лишь то, что желанная цель приближалась и никому было не остановить Фароба, стоящему в шаге от своей мечты. Во всяком случае не тупомордым логарам и их трусливым хозяевам эльфам. *** Люди больше не услышат Люди больше не услышат Наши юные смешные голоса, Наши звонкие смешные имена, Теперь их слышат только небеса. Теперь их помнит только тишина. Группа “Ногу свело”. Люди и эльфы. Два народа, две расы. Не просто другие– чужие. Мыслящие совсем по разному, по иному чувствующие. Им никогда не понять друг друга. Как глухому не объяснить звучание музыки, а слепому не передать красоты радуги, так и люди никогда не поймут эльфов и наоборот. Их разговор– беседа глухого и слепца. Элике, комль эльфов, знал это всегда. И не разговаривал с людьми. Эльфы живут дольше людей, много дольше. И они помнят. Он тоже помнил. Другие времена. Он знал, что когда-то всё было по-другому. Не хуже, не лучше, по-другому и всё. Лучше, хуже– это вопрос философии, а у неё не бывает законченных мнений. И в жизни лучше для всех тоже не бывает. Всегда кому-то лучше, чем другому. Так вот, когда-то всё было иначе. Говорят, мир тогда был юн, но так всегда говорят про древность. Точно одно, тогда он был моложе, чем сейчас. Энергия мира была ещё подвижной и неустоявшейся, и принадлежала не только живым существам из плоти и крови, но и тем, кто тоже был жив, но ни крови, ни плоти не имел. Растениям, деревьям. Они ведь тоже живут, тоже дышат, мыслят. Человеку это трудно понять, потому что он не слышит. Эльфы слышали и слышат. Это право первородства. Они, эльфы, были первыми, первой расой разумных, первой расой людей. Они были людьми золотого века. Потом другие народы, другие расы присвоили себе их имя, потому что человек– это звучит гордо. Только выглядит отвратительно. Они же утратили своё первое имя, чтобы обрести новое, настоящее. Как на крещении, у людей. Их стали называть алваро или энжел. Так появились ангелы. Энжел были народом творческим, куда больше, чем расы второй волны. Музыканты, художники, они чувствовали тоньше и глубже и отдавались тому, что видели. Все последующие расы признавали гений их работ. И гномы, и люди, и орки. Каждый из них постигал какую-то свою часть воплощённого замысла, но никто не мог замахнуться на целое. Энжел оставались и останутся недосягаемы в этом, неизменные ценители и творцы прекрасного. Энжел были очень талантливы и очень одарены. Они ум помогал им совершать великие открытия и создавать немыслимые технологии. Они могли соорудить всё что угодно для своих нужд и сделать это так, чтобы никому ничем не навредить. Они жили в согласии с природой, не нарушая ее биоритмов, не разрушая ареалов растений и животных. Они всегда брали ровно столько, сколько намерены были после вернуть, и если бы все энжел вдруг разом исчезли, мир ничего бы и не почувствовал, продолжая жить своей размеренной жизнью. Рассыпались бы прахом экологически чистые и построенные из натуральных материалов дома, и не осталось бы никаких следов существования древнейшего народа. Собственно всё почти так и произошло, разве что энжел исчезли совсем не вдруг. Причиной трагедии стал человек второй волны, или тот, кого теперь все называют просто человек. Только появившись, он сразу заявил о себе, как о хозяине. Он пришёл не для того, чтобы что-то давать, или хотя бы просить. Он пришёл править, царствовать, брать, поглощать. Жадный и хищный он всё загрёб под себя, на всё наложил лапу, всё пометил. Луга познали насилие плуга, деревья попробовали вкус топора. Сами энжел старались как можно меньше эксплуатировать землю. Не потому, что были заражены поголовным тунеядством, просто они в этом не очень-то и нуждались. В основном их питала чистая энергия, остальной рацион возмещался плодами, дарами земли и леса. Численность энжел всегда была невелика и земля без натуги выдерживала их необременительный вес. Они же предпочитали жить в спокойствии и искали универсальную гармонию. Способность энжел к непритязательности была основой их жизненного уклада, она же их в итоге и погубила. Они легко, излишне легко уступали людям. Шаг за шагом, подчиняясь чужой силе и напористости. И вот в один далеко не прекрасный день они поняли, что отдали слишком многое. Но было поздно. Мир отвернулся от энжел, даже силы природы изменили им, перейдя на сторону сильнейшего. Никому оказались не нужны существа не способные или не желающие за себя постоять. Вся гармония и деликатность энжел, их трепетное отношение к каждому лепестку оказались были чужды земле, их породившей. Она ждала насильника, грубого, похотливого самца и с радостью и охотой отдалась ему, как только он пришёл. Былой же робкий воздыхатель был сразу же забыт. Раз и навсегда. Все высшие силы тоже вступились за людей и помогли им сокрушить энжел окончательно и бесповоротно. Часть энжел погибли, часть были отринуты за грань небытия, а часть– нашла прибежище в прежде заброшенных и неухоженных лесах на окраине Олиора. Оставшихся стали называть эльфами или сынами леса, ушедшие за грань получили совсем другие имена. С тех пор эльфы жили тише воды, ниже травы. Даже не жили– доживали. Медленное вымирание стало их уделом. И с каждым новым поколением эльфов становилось всё меньше, а сами они всё слабее. Раса словно лишилась последних жизненных сил, устала влачить своё жалкое существование и шаг за шагом подходила к черте, за которой её ждал только мрак. Но нетерпеливые люди никак не могли дождаться, когда же эльфы вымрут сами собой. Как алчный молодой наследник всеми силами торопит смерть дорогого дядюшки, завещавшего ему наследство, так и люди жадно вгрызались зубами, дабы вырвать последнее, что сохраняли перворожденные. Люди лезли в самые чащи и дебри, чтобы только ухватить, достать, урвать то, что ещё от них ускользнуло. Мало того, не желая жить в мире ни с кем, они сгоняли с насиженных мест орков, троллей и других полуразумных. И те, лишенные прежних районов обитания, наводняли леса, в которых прятались эльфы. Перворожденных словно выгнали из многокомнатной квартиры, переселив в общежитие с общими туалетом и кухней. По счастью остатки былого величия и крупицы сохранённых знаний позволили эльфам справиться и с такой ситуацией. Сумели договориться с одним из племён дикарей– лупоглазыми перепончатоногими логарами, наиболее вменяемыми и спокойными из всей туземной братии. Вместе им удалось отстоять право на дожитие, платой за которое стали прелести совместного существования. Однако чтобы оставаться на плаву, эльфам требовалось ещё и удерживать на расстоянии самого страшного из врагов– людей. Но для этого эльфы не нашли иного способа, как подражать им. Никогда не воевавшие эльфы стали учиться у варваров этому искусству. Не получилось. Вымирающая раса не могла тягаться с молодой и естественной агрессией людей. Эльфы оказались невоинами, то есть совсем. Невозможно было создать такой металлический доспех, который бы не пригибал их к земле, не было такого длинного лука, который эльф мог бы согнуть. Их тела, почти лишённые мышечной массы были не приспособлены для войн. Они адаптировались как могли. Неспособные справиться с мощными луками, они стали приспосабливать малые, так называемые охотничьи, бьющие максимум на пятьдесят-семьдесят шагов. Ничто для открытого боя, но эльфы и не собирались позировать перед кем-то на открытых пространствах. А для лесных засад особо дальней стрельбы и не требовалось. Враг в доспехах– не беда. Всегда есть неприкрытые места, а лес знает множество растительных и органических ядов. Не имея возможности пользоваться металлическими доспехами они изобрели свои собственные. Ими стали куртки, сотканные из волокон хураби, прошитых нитями паутины паука-мжеведа. В своих изысканиях эльфы обнаружили, что у хураби, дикого колючего кустарника офрийского леса, есть одна уникальная особенность. Его волокна были способны регенерировать даже при значительных повреждениях, что и позволило сохраниться этому крайне редко цветущему растению. Вторым значимым открытием стало то, что для успешной регенерации требуется всего лишь наличие солнечных лучей. Эльфы ухватились за идею и со временем научились извлекать волокна, не нарушая их целостности. При этом сохранялись все жизненные функции и природные свойства, только немного откорректированные в определённую сторону. Фактически волокна продолжали жить как отдельный организм, живой органический материал. Эльфийские биоинженеры сумели реализовать открывшийся перед ними потенциал и создать самовосстанавливающуюся ткань. Стоило придать полученной ткани требуемую форму, а затем специально обработать, как соматические клетки ткани фиксировали форму и закрепляли её навсегда. И что бы потом не происходило с тканью, она стремилась теперь к возврату в своё новое состояние. Никакой штопки и накладки заплат. Можно резать её и прожигать до дыр, со временем она вернёт себе однажды заданную форму, если только повреждения не переступят через некий порог необратимости. В этом случае, как и любое смертельно раненое существо, ткань просто отмирает. Но закрепить успех всех связанных с хураби открытий было бы невозможно, если бы не другие, не менее значимые, относящиеся к мжеведу. Это был редкий вид полуторафутового паука-птицееда, с издревле отличающийся ужасающей агрессивностью и ядовитостью. Его зловредность, заключающаяся в том, что он нападает на всё, что движется, и обычно без предупреждения, привела в итоге к его повсеместному вымиранию. Люди, эльфы, гномы, орки– все ненавидели мжеведа и по возможности сокращали его популяцию. Ареал обитания паука катастрофически сократился, и от вымирания его спасла только его паутина. О чудодейственных свойствах паутины мжеведа было известно давно. Толщиной до трети миллиметра паутина была крепче любого металлического сплава и гибче резины. Мечта любого естествоиспытателя. Однако был у неё один существенный изъян– крайняя недолговечность. Паутина могла служить не более чем несколько дней, после чего начинала распадаться. Много было сделано попыток найти какой-нибудь компонент, чтобы сохранить качества паутины на более долгий срок, но преуспели в этом только эльфы. Так вопрос технического прогресса рассудил участь мжеведа. В землях людей он остался вредоносной тварью и был истреблён, у эльфов оказался ценным и охраняемым насекомым. Но ошибётся тот, кто подумает, что отношения мжеведа и эльфа стали безоблачными. Как раз наоборот. Самым обидным было то, что с тех пор, как пауков перестали тревожить, они стали вести себя в высшей степени по-хамски и предосудительно, жаля всех подряд совершенно безнаказанно, нисколько не опасаясь возмездия. Распоясавшиеся членистоногие совершенно перестали бояться эльфов, и теперь их часто можно встретить в своей постели или наступить на него на чердаке. Голубиная почта через них, паразитов, отмерла сама собой. И по сей день каждый год от укусов пауков умирают десятки логаров и эльфов. Но, целесообразность перевешивает всё. Не нами придумано, не нами исполнено, но факт остаётся фактом: каждый сезон на сбор паутины уходят сотни охотников, зная, что, находя паутину, вполне могут в ней и остаться. Но они идут, чтобы медленно разматывать тонкие нити под пристальным и отнюдь не добрым присмотром хозяина паутины. Потребовалось эльфам и режущее оружие. Для него пришлось воспользоваться знаниями, полученными ещё в древности. Эльфы стали применять сплавы из сверхлёгких и сверхпрочных сплавов, каких не изготавливали тогда даже любители экспериментов с металлами гномы. Уже позже некоторые секреты эльфийских химиков-металлургов были украдены людьми, а уже от них транзитом попали к гномам. Но эти последние открытия не очень-то прижились. Выплавка и выковка эльфийских сплавов оказалась слишком многотрудна для массового производства, и воспользоваться ими в полной мере не смогли ни эльфы, ни люди, ни гномы. Так вышло, что мирный народ стал вооружаться, чем послали им боги, природа и лес. Но всё равно было печально видеть эльфа с луком в руках вместо прекрасной виолы. Несчастный пасынок мира, он смог измениться только внешне, но внутри остался всё тем же сыном леса, нелюбимым, но любящим. Он сохранил в своем сердце всё, что составляло его истинную суть. Лес так и не стал для него растущим из земли халявным кругляком. Ни стены его дома, ни выводок домашних любимцев, лес был частью его самого. Считается, что у эльфов нет души. И это правда. Душа– человеческая забавка. Они играют в страдания и эмоции, играют в любовь. Собственники от природы, они знают только собственную жадность, которую окрашивают в сотни красивых слов. Эльф, в отличие от человека, не выдвигает себя центром мироздания, а, следовательно, и душа ему, собственно, не нужна. Эльфы и люди, такие разные во всём, им не найти общего языка. Даже их музыка, которая, как говорят, объединяет, у них совершенно разная. Грубые “бумца-унца” людей заглушили глубинное звучание струн, но даже люди признают, что никто не умеет так играть на музыкальных инструментах, как сын леса. Особенно любима эльфами лейтела, чьим жалким подобием является человеческая флейта. Рассказывают, что в далекой древности, когда эльфы ещё не утратили своей силы, один их умелец, заметил у своего домашнего питомца, человекообразного, некоторую склонность к музыке. Смышлёный зверёк был смышлён и обучаем, и даже пытался пользоваться музыкальными инструментами хозяина. Но их использование было слишком сложно для неразвитого человеческого мозга, и тогда эльф вырезал ему упрощённый вариант лейтелы. Многое стало другим за это время, но лейтела так и осталась принадлежностью эльфов. Люди не сумели научиться играть на ней. Для этого им не хватало слуха, а также понимания. Потому что лейтела не просто инструмент, в котором при изготовлении учитывается материал и расположение волокон. Не только вырезанные из разных сортов дерева сегменты и система выдолбленных для улучшенного звучания пазов. И не одни синтезирующие вставки обеспечивают неповторимость её диапазона. В лейтеле заложена магия. Её не плетут заклятиями и не выжигают символами. Это магия дерева и магия сердца, жизнь отданная в песне. Игра на лейтеле не искусство. Им не хвастают, его не демонстрируют напоказ, не зарабатывают им денег. Но если человек хоть однажды услышит её, можно не сомневаться, что он запомнит её навсегда. Мелодии эльфов обычно грустны, но они западают в душу. В них нет скорби, но и нет веселья. Они не крикливы и не танцевальны, но они заставляют любого остановиться и не бежать дальше по своим делам, а вслушиваться в непонятную волнительную музыку. Что-то есть тайное в её переливистых ритмах, словно очищающим потоком она смывает усталость с тела и оковы с разума. И только тот, кто слышал лейтелу, может сказать, что он действительно видел эльфа. А скоро настанет день, когда эльфийские мелодии останутся только глухим воспоминанием. Придёт новое время, и их звучание забудется, как забудется и сам народ. И какой-нибудь студент, на вопрос преподавателя честно ответит: “А хрен его знает, что с ними стало, с ентими эльфами”. И случится это в совсем уже скором будущем. Так думал комль эльфов, сидя в ветвях переплетённой стеневеи. Служившее ему домом дерево было огромно даже для стеневеи, её толстенные ветви доходили до двух-трёх метров диаметром, а верхушка казалось упиралась в облака своей почти сорокаметровой высотой. Настоящий лесной гигант. Один из немногих уцелевших реликтов. Они оба реликты, чудом уцелевшие ископаемые древнейших времён. Неважно, что на самом деле они выросли уже в эпоху людей. Они стары уже тем, что родились не в своё время. Но сейчас они только вдвоём, человек и дерево, и им хорошо. Отсюда, сверху, для них открывался прекрасный, ласкающий глаза эльфа вид. Сплошной ковёр яркой зелени, в которой десятиметровые деревья как трава у ног великана. Птицы, щебечущие в кронах свои нехитрые, но приятные слуху мотивы. Запах древесной пыльцы щекочет ноздри. Здесь по-настоящему хорошо. Ах, если бы не знать, что всё это великолепие скоро должно исчезнуть, тогда можно было бы и дальше наслаждаться такой жизнью. Но небеса завистливы, они не дадут никому долго быть счастливым. Давнее проклятие, которого боялись и ждали, наконец начало сбываться. Люди опять идут к Храму Судьбы. Алчные, желчные создания, которым всего мало. Они опять хотят черпать из закромов богов. Разве они не знают, чем им приходится расплачиваться за каждый такой дар. Хотя кто знает, как поступил бы на их месте сам Элике, представься ему такой шанс. О Храме Судьбы эльфы узнали уже очень давно. Ещё на заре своего могущества им попались на глаза разветвлённые карстовые пещеры на самой границе гор Барьера и леса Ветс. От них веяло могучей магией и заинтересованные эльфы, чувствительные к сверхъестественному, стали разыскивать её источник. Исследования проходили непросто, так как пещеры были обитаемы. В них с невесть каких пор поселилась всякая нечисть, видимо также привлеченная ароматом магии. Тем не менее отважные исследователи проторили в лабиринте туннелей дорогу в самое его сердце. Там настойчивость эльфов была вознаграждена. Они нашли источник силы, таинственное место средоточия энергии. Люди потом назовут его Храмом Судьбы. Неизвестно как перворожденные называли его сами, но людское название больше подходило этому месту. Для эльфов он и впрямь стал знамением судьбы. Доступ к силе оказался закрыт сильнейшей магией, подобной которой эльфы ещё не видели. Маги предупреждали, что никому не под силу преодолеть охранную защиту, но несколько смельчаков всё же попытались это сделать. Они погибли, а маги оказались правы, эти мудрые знающие старцы. Но в легендах эльфов остались почему-то юные безумцы, бездарно потерявшие свои жизни. Изуродованные тела отважных храбрецов навсегда остались лежать там. Не гниющие, нетленные они стали вечным предостережением и памятью. Трупы невозможно было ни убрать, ни оттащить в сторону, ибо желающий дать упокоение другим запросто мог упокоиться сам. Храм Судьбы стал для погибших посмертием, их надгробием и монументом. После того случая эльфы оставили злое место в покое и забыли дорогу к нему. Прошли годы, и Олиор перестал быть раем для перворожденных. Люди заняли их место. А потом, пятьсот лет назад, Храм Судьбы открылся. Эльфы давно следили за ним и первыми узнали об этом. Они кинулись туда со всех ног, потому что это был их последний шанс. Но добежав, они поняли, что никаких шансов никогда и не было. Храм открылся, но открылся не для них. Он не пустил в себя эльфов, потому что ждал другого, он ждал человека. Это был горький удар. Мир, в котором жили эльфы, с самого начала принадлежал не им и строился не для них. Они старались жить так, чтобы никому не мешать, вселенная откликнулась на их пожелание и стёрла их с лица земли. Храм ждал людей, и они пришли. Они так же, как и эльфы, услышали зов. Их прорицатели, эти “видящие”, заверещали об открытии на все свои писклявые голоса. Имеющий уши да услышал, и пред мрачным входом в святилище нарисовалась стайка бодрых паломников. Среди них были сплошь достойные. Воры, убийцы, наёмники и священники. Не поделив право войти первыми, они для начала немного сократили своё поголовье, порезав наименее нахальных. Пережившие эту процедуру, вступили на порог священного храма, искоса поглядывая друг на друга. Тогда-то и получил храм свое имя. Храм Судьбы. Согласно предсказанию там хранились дары, числом пять. И пришедшие взяли всё. Всё, что смогли. После бурных споров призы были поделены по-братски. Местий, известный бертийский вор, и иже с ним, выторговали себе в собственность сверкающий меч, так и лучащийся переизбытком грозовой энергии. Сила его была так велика, что почуять её мог любой дурак. Другая же группа, возглавляемая лутрийским провидцем Фурой, для вида поразарялась над таким разделом и забрала то, зачем пришла: серый кирпич и старую рваную книгу. Сочтя торг не вполне законченным, Местий под шумок прихватил ещё и одну такую неприметную на фоне остальных богатств мелкую невзрачную монетку. Так, лично для себя. Только злая короткая усмешка зазмеилась было на старом, иссушенном лице Фуры, но кто на это обратил внимание. Сверкающий меч прозвали Мечом Грома. Местий подарил его за соответствующую мзду малолетнему сынку одного из бертийских властителей, маленькому, но уже подающему большие надежды сорванцу. Мальчик вырос и стал царём. С тех пор меч навсегда остался в истории, как Меч Асироза, Меч Воина. С этим мечом молодой бертиец стал великим завоевателем, возможно лучшим из всех. И всякий раз, когда Асироз брал меч в руки, его лезвие начинало светиться изнутри ровным яростным свечением. И свершалось чудо. Воины Асироза словно заряжались новыми силами и легко стряхивали с себя усталость, а все их страхи отступали и таяли, разгоняемые этим загадочным светом. Солдаты начинали ощущать себя бессмертными, словно боги, несокрушимыми и неуязвимыми. Буквально за несколько лет Асироз создал огромнейшую империю, самую обширную из тех, что были до него. И ни разу меч не подвёл властителя. Его подвели люди. Асироз умер от яда. Империя его распалась, погрязнув в междоусобицах, а меч перекочевал к одному из наследников. Тогда и выяснилось, чем на самом деле был меч. Оказалось, что он не был чистой силой, как таковой. Он был искусно выполненным инструментом, мощнейшим протектором, проецирующим на других отвагу, мужественность и харизму своего обладателя. Только и всего. Асироз сам был великим воином и великим человеком, и меч стал грозной силой в его руках. Сын Асироза и наследник империи оказался не ровней отцу. Великое оружие осталось при нём пустой игрушкой. Меч просто не мог усиливать и передавать то, чего не было и в помине. Он превратился в обычный кусок металла и был разрублен вместе с телом своего нового хозяина в одном из бесконечных междоусобных сражений, погубивших первую империю людей. Лутрийцы тем временем без большого шума достигли своего сравнительно скромного тогда города и потихоньку зарыли серый камень у основания цитадели. И стал он Краеугольным Камнем. А книга была переписана и провозглашена священной, став Книгой Законов. Прошло триста лет, и мелкий городишко возвысился до столицы огромной державы, которой сама судьба готовила участь перерасти в предсказываемую всеми пророками мира тысячелетнюю империю. И всё вершилось так, как было предсказано, складывалось так, как и должно было сойтись. Однако дальше случилось непредвиденное и один-единственный человек повернул течение истории вспять. Лутрийская империя, вторая империя людей, была уничтожена, с ней погибли и артефакты. Краеугольный Камень был расколот, а Книга Законов сожжена. Что касается четвёртого и самого гаденького из даров храма Судьбы, то он достался Местию. В личное пользование. Монетка, по злой иронии судьбы прозванная Монетой Удачи. С первого же дня своего освобождения из мрачного подземелья сей денежный знак, презрев своё видимое глазу предназначение обращаться дешёвой выпивкой, занялся целеустремленным поиском людей. Да не обычных, а удачливых. Из тех, что готовы рисковать в надежде обмануть не только зависть людей, но и саму судьбу. И искала хитрая монетка людей не просто так, скажем ради хобби, а с глубокой, вполне осознанной целью. Стоило ей попасть в руки такого вот везунчика, как ему резко переставало везти. Монетка выпивала его удачу до последней капли, после чего покидала своего хозяина, чаще всего уже покойного, и отправлялась на дальнейшие поиски. Требуется ли говорить, чем закончилась профессиональная карьера Местия. Наверно нет. Ему даже не посчастливилось дожить до плахи. Схваченный на месте преступления, причём не своего, он был до смерти запытан в казематах вольного города Месхе. Монетка же ещё долго чёрной меткой путешествовала по миру, породив немало забавных в своей трагичности историй. Наконец, она попала к известному кифскому деятелю Тамилу Брасу, поспособствовав и его безвременной кончине. Вёрткий киф, доселе благополучно избегавший грозящих ему отовсюду смертельных опасностей, на сей раз всё-таки дождался своего часа. Пройдя десятки битв и избежав столько же покушений, он пал, заколотый невесть за что озлобившейся на него безвестной танцовщицей. Однако этот несомненный успех Монеты Удачи стал для неё последним. Вместе со всем наследством покойного Тамила злокозненная монетка перешла к его сыну Танниэлю. А тот как раз занимался тогда закрытием своих долгов, и монетка была переплавлена в числе прочих в слитки, которыми он расплачивался с кредиторами. Говорят, что в кредит Танниэлю с тех пор больше никто не отпускал. Всё это, конечно, замечательно, и годилось бы для рассказа у камина, если бы не одно но. Эльфийские маги давно вычислили, что даров должно было быть пять, тогда как в мир ушло всего только четыре. Последний дар, по-видимому, остался в храме ждать своего часа. Это подтверждалось и сохранившейся вокруг храма мощной магической аурой и здравым смыслом. Выйди дар за пределы храма, он непременно бы себя проявил, а он этого не сделал. Спросите, какое эльфам до этого дело? Да самое прямое. Пятьсот лет они смотрели, как могучие артефакты создают империи людей, которые становятся с каждым разом всё сильнее и могущественнее. Как эти империи всё ближе подбираются к резервациям эльфов. Люди получили всё что могли, всё, что хотели. Власть, сила, недра земли, моря– пожалуйста! Тысячелетняя империя– непременно! Чего же им ещё надо!! Их первая империя строилась в Танасе, вторая– охватывала Мараг, третья– поглотила половину Олиора. Неужели будет ещё и четвёртая? Если будет, то где? Все сырные места давно разобраны, а на голом месте её строить не начнёшь. Что остаётся? Только неоприходованные до конца земли востока. Именно здесь и начнут свою работу “строители империй”, а Шрокранот станет одной из главных их подпорок. И что тогда прикажешь делать бедным, ото всюду гонимым эльфам? Комль эльфов решил, что не пустит людей к храму. Просто не пустит. Его предки насовершали кучу ошибок, повторять которые было нельзя. Он знал, что жадность и ненасытность непременно погонит кого-нибудь из этих мерзких безволосых обезьян к Храму Судьбы, и подготовился заранее. У него была вся нужная информация: он знал, когда откроется храм, знал, что Тракт единственная дорога, ведущая к нему. Свою игру он начал лет тридцать назад, когда тирунское королевство пошло на спад. Он не делал резких движений, не вступал в конфликты, он просто подбирал то, что само падало в руки. Бароны и герцоги королевства боролись за деньги, власть, земли, влияние, Элике прихватывал то, что никому больше и не было нужно. Постепенно и как-то незаметно Тракт стал контролироваться эльфами. По обе стороны от дороги стали их заставы и люди привыкли к их присутствию и даже платили им торговые пошлины за проезд. Всё как положено: чьи дороги, того и пошлины. И всё-таки эльфы оказались не готовы. Они не ожидали, что людей будет так много. Целых две сотни и все профессиональные воины. Найти такой большой отряд свободных профи в Шрокраноте было довольно проблематично, но всё же они нашлись. Правда, не совсем в Шрокраноте. Сравнительно недавно этот отряд прибыл откуда-то из-за моря, а привёл их не кто иной, как Фароб Камень, известный колдун и потомок Фуры, первого храмопроходца. Внезапное появление лутрийского вооружённого отряда, да ещё с таким командиром, говорило само за себя, вот только что-то изменять было уже поздно. Элике срочно затребовал с Гроди подкреплений, но они элементарно не успевали, не в последнюю очередь из-за накрывшейся голубиной почты. Встречать лутрийцев пришлось теми, кто есть. Хорошо ещё врагов оказалось почти вдвое меньше, чем планировалось. Оплаченные эльфийским золотом шпионы сообщали вообще-то о куда большем числе лутрийцев, брехастые собаки. Ну да меньше не больше, терпеть можно. Беда в другом. Логары, на чью грубую силу Элике напрасно понадеялся, оказались не такими крутыми, как хотелось бы. Он, конечно, подозревал, что люди будут покрепче, но чтобы в десять раз! Ведь специально аж две тысячи пучеглазых собрали, и ничего не вышло. Лутрийцы косили их как траву и шли дальше, это был просто какой-то кошмар. Гибли и эльфы. Если бы кто знал, каково это существу, ценящему каждую отдельную жизнь, даже самую малозначительную, видеть, как они обрываются во цвете лет, и самому этому способствовать. Если же вспомнить, что на одного убитого человека приходилось по два эльфа и штук по пятнадцать логар, то... Если так пойдёт и дальше, останавливать врага скоро будет некому. И тогда Фароб придёт туда, куда приходил его прадед и дограбит то, что не недограбил он. И что не менее плохо, весь мир узнает, что эльфы слабее, чем кажутся, что о них всем можно вытирать ноги. А это уже конец. Если до этого эльфам ещё как-то удавалось отваживать людей, то теперь, после такого позора, с ними уже никто не будет считаться. Ведь и раньше людей останавливали лишь их собственные слабости, да распускаемые самими эльфами легенды-страшилки о яко бы существующем тайном могуществе. Теперь каждый из людей увидит, что никакого тайного могущества нет. Потому-то Элике и не радовали красоты леса. И на душе его была Тьма. Такое чувство, что его настроение передалось и стеневее, её тоже как будто окутало Тьмой. Или в самом деле окутало? Эльф присмотрелся к магической структуре вокруг и понял, что ему не померещилось и чья-то тёмная аура действительно отравляет чистоту леса. И источник ауры находится… на его стеневее, прямо за ним. Зелёные кроны! Его же могли прирезать как собачонку. Обернулся– так и есть, несущий смерть. И посмел же явиться к эльфу домой. Надо проучить, а то зачастят. Пусть знают, что залезать к эльфу на дерево без приглашения нельзя. Зря что ли специально для таких гостей предусмотрены некоторые сюрпризы. Капкара одна из них. Симбионт магии и растения, отличный сторож. Для активации достаточно мысленного приказа, и вот уже десятки жгутов-лиан плотно обворачивают демона, превращая его в кокон. Безотказно. Маги- и огнеупорная капкара удержит кого угодно. Если захочет. Элике почувствовал, как в капкару стала вливаться чужая, незнакомая ему магия. Эльф видел, как ослабло натяжение жгутов, как они начинают переплетаться друг с другом в запутанный узор. Любопытное зрелище, Элике впервые видел растительную магию, применяемую не эльфом. Когда лозы перестали двигаться, на том месте, где только что был магический охранник, стоял изящный плетёный стул, отдаленно смахивающий на импровизированный трон, летний вариант. Эльф даже залюбовался необычной поделкой. Всё-таки в демонах была творческая жилка, недаром в них тоже течёт кровь перворожденных. Элике еще раз взглянул на демона, совсем мальчик, и раздумал учинять над ним расправу, тем более, что уверенности в исходе схватки после наглядной демонстрации уже не испытывал. –Что надо от меня несущему смерть,– ритуальная фраза “несущий смерть” в контрасте с нежной и почти женственной внешностью демона прозвучали несколько натянуто, хотя эльф был уверен,– как бы молодо ни выглядел демон, ему уже доводилось убивать. –Не надо так дуться, сын леса. Не будем же мы до последних времён враждовать из-за того, что наши предки разошлись во взглядах на кулинарию.– Несущий смерть совсем не робел в присутствие комля эльфов и выглядел несколько развязно, что, впрочем, всегда было свойственно их роду. Его голос был слащавым и насмешливым одновременно, в нём слышалось завуалированная издёвка.– Я слышал, у младших есть проблемы, с которыми им затруднительно справиться,– ёпрст, даже последний демон уже в курсе их неурядиц.– И готов предложить небольшую помощь. Как младший брат посмотрит, если я разберусь с нечестивцами, осмелившимися нарушить покой леса, да так, что они надолго забудут сюда дорогу. Издёвка, издёвка сочилась в каждом слове, и жалила как змея. Однако, что если. –Ты? Разберёшься с лутрийцами?– спросил Элике, в недоумении поднимая брови.– И как же ты собираешься этого добиться? Лутрийцы крепкие ребята. –Не такие крепкие, как хадримат,– ответил самоуверенный юнец. Брови эльфа едва не сошлись в области макушки. Оживить стоящего чуркой хадримата комль эльфов мог и сам. Но кто его тогда остановит? Хадримат, он, такое дело, мог пол-острова разнести, вместе со всеми эльфами. –Не вздумай!– помертвелым голосом вскричал Элике, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает холодок.– Если ты это сделаешь, клянусь, я убью тебя. –К чему формальности, я же тут,– усмехнулся демон.– Ты не можешь меня убить,– рука несущего смерть скользнула по капкаре, словно лаская её усики.– Ни сейчас, ни когда в будущем. А я мог бы разбудить хадримата и не обращаясь к тебе. Но мне нужна не кровь, а договор. Услугу, за услугу. –Что-то я ещё не слышал ни о какой услуге с твоей стороны,– зло пробормотал эльф. –Как же?– ухмылка демона становилась всё циничнее.– Я только о ней и говорю. Я предлагаю спасти вам, эльфам, ваше лицо. Хадримат расправится с лутрийцами… –Хадримат расправится со всеми, кого встретит, а лутрийцы в их числе могут и не оказаться,– перебил демона возмущённый его наглым самоуправством Элике. –Нет-нет, хадримат сделает то, что ему прикажу я,– жёстко оборвал демон.– Он убьёт лутрийцев, сыны леса восстановят свою репутацию. Это хорошее предложение, Элике, соглашайся. –Но никто не может управлять хадриматом,– возразил эльф.– Он из древних, к тому же мутант. В нём не осталось и капли неиспорченной крови. Он тебя не послушает. –Глупости,– не стал слушать комля демон.– Хадримату незачем меня слушать, ему нужно только слушаться и подчиняться. А когда он выполнит свою работу, я его просто уничтожу. –Уничтожишь хадримата?– Элике было проще поверить, что ему достанут луну с неба.– Как можно уничтожить скалу? Никто не может этого сделать. –Вот по этому, дорогой брат, эльфы и остаются младшими,– заметил ему демон.– Вы слабоверны и всего боитесь. Но на то ведь и есть братья, чтобы помогать. Демона и сыны леса навек связаны общей кровью, мы перворожденные, а кровное родство остаётся навсегда. –И чего хочет “брат” взамен?– спросил Элике, уже внутренне согласившись на любые условия. *** Покидая эльфа, Зорайт мог быть доволен собой. Ни на что особенное от встречи он не рассчитывал, но кто мог запретить ему посетить родственников. Было даже забавно. Эльфы всегда влекли демона к себе. Такие красивые и статные, с идеально гладкой кожей, они не могли не вызывать его интереса хотя бы телесно. Но были и другие причины. В эльфах крылась загадка его собственного прошлого, прошлого всех его предков. Связанные общей кровью, имеющие общие корни, они были ветвями одного дерева. Общаясь с эльфами, Зорайт шаг за шагом приподнимал шлейф древности, проникая разумом в глубь веков, чтобы получать ответы. Настоящее всегда заложено в прошлом, и поняв его, ты можешь обрести будущее. Больше всего его интересовал миг катастрофы, тысячелетия назад расколовший истинный мир на два неравных обломка. В одном обломке осталась вся боль и жестокость мира. Холод, Тьма, Ночь. Брошенные туда люди, перворожденные, обры, они были обречены на смерть, они были осуждены. И был там “мрак и скрежет зубовный”. Когда-то кто-то решил, что одним лучше жить, а другим умирать. Говорят, так решили боги, или те, кто называл себя богами. Драконы. Существа с одной извилиной во всю голову, возомнившие, что знают, что есть добро и что зло. Возможно, они были правы, и те, кого они обрекли, действительно были злом. А может, они стали злом позже. Тьма была единственным, что видели осуждённые, и они приняли её, как она приняла их, сердце в сердце. Инкуб не считал, что в нём есть ненависть к драконам или людям. Родившийся обречённым, он всем давно простил. Легко прощать, отомстив. Кожа под браслетом на руке зачесалась. Она чесалась всегда, когда он вспоминал о драконах. Этой рукой он когда-то убил самозваного бога, убил дракона, и браслет– напоминание о том дне. Скоро он простит и людей. Он простит тех, кто пользовался всеми благами мира, когда такие как он страдали. Он простит как умеет, как его научили прощать. Но для этого ему необходимо было узнать, что же произошло тогда, в те далёкие времена. Он должен был увидеть всё своими собственными глазами, чтобы понять, как это произошло, и что надо сделать, чтобы обратить всё вспять. Чтобы наконец открыть завесу миров и принести в Олиор своё прощение. Движимый этим, он понемногу реконструировал события тех лет, выбирая из памяти крови людей, демонов, эльфов, гномов. Кровь действительно помнит всё, но её память неустойчива и фрагментна. Её приходится собирать по частям. Многие части уже были собраны, и картина древнего видения всё чётче вырисовывалась у него в мозгу. Он начинал видеть тот ушедший, давно канувший в лету мир. Причудливые деревья, диковинные звери, необычные постройки. Он будто парил высоко в воздухе и под ним расстилались контуры неведомых долин, всплывали очертания гор. Всё было странно знакомым и вместе с тем невероятно далеким, как в забытом сне. Не сон и не реальность, но то, что было и реальностью, и сном. Давно ушедший мир грёз, рай для демона, не имеющий названия. Рай, в котором жили перворожденные. Странный народ, диковинная раса, дитя благодатной природы. Они были первопроходцами. Никого не было перед ними, никто не показывал им пример. Им предстояло прокладывать дорогу, полагаясь только на свои силы. Они искали свой путь, ошибались, оступались, оскальзывались, падали, но вставали и упорно шли дальше. В какой-то момент они перестали идти одним строем и разошлись в разные стороны. Это было естественно– выбирать разные пути. Одни из них начали культивировать своё собственное “я”, альтер эго, развивая силу тела, разума, духа. Они научились с помощью внутренней энергии изменять свой облик, подчинили себе законы левитации. Они мечтали добиться того, чтобы их плоть физически стала крепче камня и гибче стали, и почти достигли этого. Много, много чего они умели и могли делать. Висящие над пропастью мосты, изумительные здания без единого прямого угла, приборы, позволяющие перераспределять энергию солнца. Гибкий ум и независимый характер подвигали их на исследования, эксперименты. Они впитывали в себя окружающее, как делает это пытливый ребенок. Не придумывали для себя законы, не ограничивали ими свой взгляд, их познание было дорогой, а не сводом формул. Изменчивость мира казалась им естественной, потому что так же изменчивы были и они сами. Не знать, но чувствовать, не изучать, но проживать. Хаотично накопленные сведения так и не стали системой, но как же разнообразны они были! Не было такой сферы деятельности, которую не затронули бы перворожденные. Ни в точных науках, ни в искусстве. Сами они никогда не разделяли механику и музыку, художество и геометрию. Оно и понятно, истинно прекрасное прекрасно всегда и во всём, и правило золотого сечения справедливо не потому, что вычислено на доске, а потому что оно естественно. И пусть строения, картины, скульптуры и песни перворожденных стёрты безжалостным временем, но и сейчас можно услышать, что первым музыкантом был демон. Другие из перворожденных, получивших имя эльфов, захотели быть ближе к берёзкам. Была бы их воля, они бы срослись с деревьями, с травой, с зарослями так любимого ими папоротника, вернувшись в лоно родившей их матери-природы. Они молились на деревья, растили их, боготворили, заходя всё дальше в своей утопии. Им казалось, что они оскорбляют землю уже тем, что дышат её воздухом. Их развитие в этом направлении подходило к своей экзальтации, логичным продолжением которой была бы утрата речи и пускание корней в почву. Однако, с последним шагом вышла заминка и кору на себе эльфы так и не отрастили. Наверно оттого у них такие грустные мелодии. Должно быть сильно расстроились, поняв, что не смогут стать свежими побегами на каком-нибудь пеньке. Так и остались не перворожденные, не дерево, а что-то между ними. И всё же они оставались демонам роднёй, младшими братьями. Потом появились люди. Слезли с веток, облиняли хвостами, оплешивели шерстью. Наполовину обезьяны, наполовину свиньи. С последними родства не признают, хотя более кровного и не найти, хоть клапана сердечные пересаживай. В общем люди, фигурами обезьяны, сердцами– свиньи. Они были иными, чем перворожденные, менее любознательными, зато более конкретными. Еда– жрать, баба– спать, лежит– тащить, чужой– убить. Самый простой и действенный свод правил. Но перворожденные были слишком заняты собой, чтобы обращать на это внимание. Слишком независимые и самолюбивые, они жили самими собой и для себя. Они так любили свободу, что старались держаться друг от друга как можно дальше, сходясь вместе разве что для выведения потомства, и то через раз. Разделённые пространством и замкнутые в круге своих личных интересах, они были убеждёнными одиночками. Их ничто не связывало друг с другом, им нечего было ни разделять, ни делить. Они были чужими сами себе. Такой была их цивилизация. Старая и вечно молодая, ограниченная и не знающая пределов, всемогущая и хрупкая. И не дано было заметить перворожденным, что за ними со стороны пристально наблюдают враждебные глаза, жадные и алчущие. Глаза человека, homo sapiens, человека разумного. Он сидел и смотрел, всё подмечая. Он всё понимал, эта мудрая обезьяна. Перворожденные искали чего-то, не зная, что именно ищут, человек знал, что нужно ему. Перворожденные всегда старались соответствовать возможностям природы, человек с первого же дня попрал это неписанное правило, решительно преображая флору и фауну под себя. Его растущие потребности требовали всё больше еды, металлов, ресурсов. Он ещё не знал, как их добыть, но уже понимал, где их можно взять. Плодясь с немыслимой скоростью, рождая по семь-десять детей на семью, люди множились числом и распространялись по землям мира. Для всего быстро растущего потомства не хватало даже еды, что вызывало жесточайшую конкуренцию, и подавляющее большинство детей умирало ещё в юности. Постоянно мучимые голодом, люди с вожделением смотрели на роскошь, которой окружили себя демоны. В дни, когда людей снедали болезни, демоны предавались увеселительному отдыху. Когда людям недоставало еды, они могли видеть, как демоны купаются в изобилии. Демоны, демоны, демоны. Они были бельмом на глазу. Из-за них человек был вынужден прозябать в постыдной нищете. Они жили в довольстве, когда людям приходилось копаться в дерьме и подбирать объедки. Демоны не желали делиться тем, что как думали люди, принадлежало и им. Демоны должны были умереть. Инкуба всегда восхищала эта способность людей перекладывать причину своих бед на других. Почему-то они ищут её где угодно, но не в самих себе. Войны, болезни, голод– во всём виноват кто-то другой, не они. Скудная земля, не позволяет вырастить урожай: на севере холодная зима с вечной мерзлотой, на юге палящее солнце– никак не дают человеку вести себя по-человечески. Человек просто вынужден убивать, грабить, перераспределять. Он в это верит. А там когда-нибудь люди додумаются, как сделать землю плодороднее, как избавится от бессмысленного физического труда, как победить болезни. Когда-нибудь. Люди умело прячутся за этим “когда-нибудь”, скрывая им свои мотивы и оправдывая поступки. Но “когда-нибудь” не наступит никогда. Так случилось и тогда. Люди стали готовить месть за обиды, ими же и придуманные. Они копили знания, собирая их по крупицам, они ковали мечи и набирались опыта. Человеческая раса оказалась не менее талантливой, чем её предшественники. И у них появились свои ремесленники, свои учёные. Некоторые из людей открыли в себе магический дар, способность силой мысли воздействовать на материальный мир. Всё шло в копилку их общей силы. Маги стали костью человеческой цивилизации, её стержнем и правящей аристократией. Они управляли другими людьми, объединяли усилия, контролировали работу. Всё было направлено в единое русло, подчинено одной цели. Чтобы однажды не попросить, а потребовать, не части– всего! И они потребовали. Как следует подготовившись, они внезапно напали на беспечных перворожденных и истребили их почти поголовно. Демона никогда не были многочисленны, и расправиться с ними не составило особого труда. На выживших была устроена охота. Их выслеживали, травили, им не давали покоя, их находили и убивали. Но даже зверь, прижатый в угол, может укусить. Демона, которые столько лет господствовали в мире, не могли исчезнуть просто так, испариться без следа. Такие разносторонние и разнообразные они ко многому могли адаптироваться. И теперь, принужденные по ходу учиться искусству убивать, демона преуспели и в этом. Их умения и способности, направленные на развитие тела и духа, стали хорошей стартовой базой. Из них получались неплохие воины, могущие убивать голыми руками. С оружием дела обстояли хуже. За всё время демона так и не научились его изготавливать. Раньше, оно им в общем-то и не требовалось. Их знания хранили много вещей, которые можно было бы пустить на эти цели. Но у них не вышло. Наверно в каком-то смысле они не смогли переступить через себя. Сейчас Зорайту это казалось невероятной глупостью, но тогдашние демона ещё не избавились от многих своих комплексов хорошей жизни и были погублены своей собственной щепетильностью. Вместо того, чтобы использовать всё, что было под рукой, они стали копировать оружие людей и тем обрекли себя окончательно. Лишь немногие, совсем единицы, решили, что для них запретов больше нет. И погибая сами, они решили уничтожить и всех других. Эти немногие, великие лорды, числом девять, собрались у пирамиды Курата, построенной как крупнейшая в мире обсерватория по наблюдению за отражениями. И там они готовились принять, если придётся свой последний бой. В глубине сердца демона надеялись, что люди не придут, что победив, они оставят их в покое. Но людям мало было побед, им нужно было всё, и они не были намерены щадить никого. А вели их драконы, магические существа, рождённые миром на заре времён. То, что случилось дальше, изменило весь мир. Люди до сих пор помнят тот день как День Гнева, ведя от него отсчёт своей истории. Полтора тысячи лет для людей под ласковым солнцем и одиннадцать тысяч лет во тьме для тех, кому не повезло. Даже время для них шло по-разному. Расколотый мир, две половинки разбитого ореха. И там и там остались следы страшной памятной катастрофы. Рубцы на теле мира, народы-ублюдки, рождённые мутациями. Гномы, обры, орки, логары, инкубы. Но главный рубец– в сердцах отвергнутых. Да, они многое забыли, но ими по-прежнему правит совет лордов, сохранивший своё древнее название Совета Девяти. И их возмездие не за горами. С тех пор, как Танниэл принёс на сторону Света Тьму, обе половинки Олиора стали намного ближе друг к другу. Их время вошло в единый ритм, и два полумира замерли на расстоянии вытянутой руки. А тут как кстати грядёт парад планет. Тьма просится на волю, и только тайна, осколок которой сокрыт в прошлом, преграждает ей путь. Что произошло тогда у пирамиды, Зорайт видел обрывками. Он видел безумство и хаос битвы, видел, как умирали приговорённые к гибель демона. Умирали без обречённости, за свою кровь они заставляли платить. С тех пор демона и зовут несущими смерть. А потом, что было потом? Инкуб чувствовал, что ответ придёт и даст последнее недостающее звено. И тогда они с лорд-магом Джедом и любимым Кнайстом закончат наконец портал и принесут в мир силу Тьмы. *** Зорайт осторожно ступал по выщербленному временем камню. Он аккуратно пробирался меж разбросанных там и сям валунов, опасаясь сделать лишнее движение. Как говорится, не буди лихо, пока оно спит тихо. Особенно, если не готов встретить его подобающим образом. Он был не готов. Пока. Потому и прислушивался так внимательно к застывшей вокруг тишине. Время от времени он замирал на месте и по-собачьи принюхивался. Ему было чего бояться. Где-то здесь, совсем недалеко, затаилось великое зло. Осколок предвечной тьмы, не принадлежащий этому миру. По-хорошему стоило бы поскорей налаживать отсюда ласты, но нельзя же провалить всё дело из-за какого-то глупого страха. Так можно и не жить вовсе. Зорайт зло оскалился. В конце концов, он тоже не подарочная игрушка. Главное всё сделать как надо, не переборщить. Только дурак идёт напролом там, где есть обходные пути. Ага, нашёл. Ноздри уловили знакомый затхлый запах. Привкус смерти. Да, место то. И то ещё место. Опасностью просто смердит. Зорайт подобрал подходящий по руке булыжник и скользящим бесшумным шагом прокрался к уже намеченной, желтоватой с тёмно-красными слюдяными разводами глыбе. Вскарабкавшись на её вершину, он застыл на минуту с поднятым над головой камнем в левой руке. Холодно блеснул налившийся стальным блеском ноготь указательного пальца правой. Резкий взмах, кровь струёй бьёт из разорванной на запястье артерии. Жирные обильные капли градом сыплют на шершавую поверхность. Прочная твердь скалы чуть заметно дрогнула под ногами и потеплела. С жадностью камень впитывал благодатную влагу, и заметней, ощутимей становилось зловещее подрагивание. Зорайт опустился на колени, кончиками пальцев прикоснулся к окровавленной поверхности. Затем дотронулся до зажатого в руке камня. Вывел первый символ-руну. Повторил действо– появился второй. Ещё и ещё. Надпись росла. Наконец был вписан последний знак. Руны загорелись тёмным светом. Удалось. Теперь можно останавливать кровь, он и так пролил её многовато для одного раза. Демона зашатало, а в ушах заслышался отдалённый перезвон. К горлу подкатила тошнота и губы слегка занемели. Совсем не вовремя его охватил приступ проклятой болезни. Так хочется лечь на этот раскаленный, пышущий жаром камень и уснуть, так чтоб непросыпаясь. Но ритуал незавершен. Самое важное впереди. С усилием отогнав навалившуюся слабость, Зорайт соскочил со своего временного постамента. Воздел вверх кисти рук, обратив к валуну рунную надпись. А тот уже не походил на безмолвную каменную глыбу. Серая бесформенная масса прямо на глазах у демона отращивала себе конечности. Не руки, не ноги, не лапы, не щупальца, а нечто среднее от всего этого. Да не по одной– по несколько, для солидности что ли. Зорайт почувствовал, что настало время для шаманских плясок. Глупо конечно, но и он не симпозиуме. Инкуб потряс зажатым в руке камнем и твёрдым отчётливым голосом воззвал к просыпающему монстру: –Восстань. Восстань и услышь. Внемли гласу хозяина. Подчинись. Повинуйся и служи. Скала заворчала, вздрогнула, зашевелилась. Поворочавшись минуту-другую, она судорожно вздохнула. Раздался громкий треск лопнувшей породы и из образовавшейся расщелины недоброжелательно выглянул большой, с рождественское блюдо, стекловидный глаз. С неприязненным недоумением окинув взглядом окрестности, он уставился на Зорайта. Тот, не отвлекаясь ни на секунду, продолжал вершить пасы и вещать чудищу о повиновении. Оживший кремнекаменный гигант какое-то время с интересом выслушивал щебетанье человечка, пока не сообразил, что ничего нового уже не услышит, и не заквохтал в ответ. Булькающий смех чудища буквально утопил в себе остальные звуки. Зорайт потемнел лицом. Он всегда сам определял, когда и кому над ним можно смеяться. Хадримата в классификации вообще не было. Как и всегда ненависть придала ему сил, изгоняя телесную немочь. Спина затрещала всеми своими позвонками от проводимой трансформы и большие кожистые крылья распахнулись за ней. Ленивый взмах вознёс Зорайта над землёй, как раз на уровень стеклянно-слюдяного глаза. Каменный монстр аж хрюкнул от удовольствия, ему нравилось разнообразие в рационе. Мигом отрастил себе прямо от туловища ещё одну чудовищную лапу, будто ему не хватало уже обретённых, и вот демон уже цепко схвачен, подобно огромной бабочке. Зорайт же только крепче прихватил ритуальный камень. Так они и застыли. Камень давил плоть, а плоть– камень. Рука Зорайта сжалась, лежащий в ней булыжник просто взорвало, только щебень брызнул в стороны, да светлячками прыснули в стороны иероглифы рун. Чудовищная конечность монстра, только что державшая демона осыпалась мелким песком, словно невидимая сила перемолотила её в муку. Нежить перестала ржать. Водянистой чистоты глаз скрестился взглядом с светло-синими с зеленоватым отливом глазами демона. И пошли гляделки: сила против силы, воля против воли, разум против разума. Каждый вкладывал в поединок всего себя. И никто не мог одолеть. Наконец, монстр не выдержал единоборства: –Никогда, презренный, инкуб, не будет, указывать, мне, что делать. Не унижусь. Ни за что. Смерть, лучше, позора,– тяжелыми каменными глыбами ворочались слова у него во рту. –Преклонись предо мной. Смирись. Подчинись сильнейшему из демонов,– настаивал лорд-демон. Хадримат обмяк. –Слушаю… Повелитель. –Найдешь и уничтожишь,– Зорайт перебросил камнедемону несколько мыслеобразов.– Обставь всё потеатральнее, в своём стиле. –Это всё. –Всё, выполняй,– отпустил монстра Зорайт, а сам ещё долго смотрел вслед ковыляющему прочь чудищу. Теперь он мог позволить себе насмешливую улыбку. *** Дошли. Они дошли. Фароб чувствовал это. Ему уже не надо было сверяться с местностью. Он и так знал, что пещеры рядом. Он ощущал их своими обострившимися магическими способностями. Близость Храма подпитывала его силы, помогая восстанавливаться. Теперь он мог обойтись и без своих воинов. До пещер оставался один переход, завтра он расстанется со своим отрядом. Они повернут назад, а он войдёт в Храм, возьмёт то, что по праву принадлежит его роду, его нации, его расе. Надо только успеть, прийти раньше, чем это может сделать Ирна. Фароб не сомневался, что наёмница тоже придёт к Храму. Не придурку Минуцию помешать ей. Это судьба. В прошлый раз налкеронянин стоял у его подножья бок о бок с лутрийцем, нет оснований думать, что теперь будет иначе. Стоит наверное прихватить с собой нескольких ребят, а то у девчонки неплохие подручные. Возьмём лучших. Рен, Стект, Колес, Морен, Ронун подойдут. Больше не будет никаких случайностей. И всё закончится. Дикий утробный рёв разорвал догорающее в закате небо. Воины, только приступившие к разбивке лагеря, застыли, прислушиваясь к доносящемуся из чащи шуму. А оттуда доносились звуки, способные смутить самые стойкие сердца. Треск стоял такой, будто валились побитые сухостоем вековые деревья. И если бы это были только звуки. Из подлеска прямо на людей стало выскакивать перепуганное зверьё. Всякие белки и зайцы проносились мимо остолбеневших вояк. Фароб, первым ощутивший приближение Зла, понял, что и им лучше было бы убраться куда подальше. Но скомандовать отступление уже опоздал. Огромный камнедемон, ростом с хорошую сосну, вывалился из зарослей, своротив по дороге ещё несколько деревьев. Воплощённый кошмар. Представьте себе гору ожившего щебня, каким-то чудом сохраняющую свою форму от рассыпания. Так и видишь, как каменистая масса перекатывает туда-сюда, как играют его силикатные мускулы. Множество бесформенных отростков сновали по земле, словно ощупывая её. Огромный стекловидный глаз взирал откуда-то из центра каменного месива, под глазом трещиной пролегал рваный, осколистый рот. Те, кто хоть немного читал по истории, знают, как могут сражаться лутрийцы. Сражаться и умирать. Никто не дрогнул и не побежал от каменного монстра. Как всегда, плечом к плечу. Один за всех и все как один. Но что они могли поделать. Даже магия Фароба не могла ничем помочь. Рождённый в ночи был слишком силён для этого мира. Один за другим гибли воины жестокой смертью. Хадримат просто сметал их, давил, разбивал головы как горшки. Никто не мог устоять перед ним. И каждый, кого монстр задевал хотя бы вскользь, умирал. Его убивали даже не травмы и переломы. Стоило живой плоти соприкоснуться с шероховатостью камня, как жгучая ядовитая аура хадримата окутывала собой несчастного человека. Из бедолаги начинали выходить все жизненные соки, перетекая в ненасытный организм монстра. После того, как процесс завершался, на земле оставались лишь кучки доспехов и фрагменты хрупкой, рассыпающейся в прах иссохшей человеческой кожи. Фароб, лучше других оценивший перспективы, успел отозвать намеченных в сопровождающие ребят, всех, кроме Стекта. Рассудив, что Стект среди ребят самый авторитетный и с ним отряд продержится дольше, Фароб решил его оставить. Тем более, Стект всегда нравился Фаробу меньше остальных. И пока храбрые воины всё ещё кружили вокруг камнедемона, пытаясь достать его своими мечами, след Фароба уже остывал на одной из лесных троп. То, что его оставили, Стект понял слишком поздно. Большинство его товарищей уже было мертво, когда он вдруг сообразил, что, пребывая в горячке боя, он нигде не видел ни Фароба, ни кого другого из ведущих офицеров. Только теперь начал сознавать он, что их подставили и кинули. А он ещё полагал, что его-то они не предадут, что они вместе пройдут весь путь до конца, что бы ни ждало их впереди. Наивный. Он скомандовал отступление, но отступать было уже некому. Он не побежит, не будет трусливо прятать свою шкуру, он останется со своими друзьями. Жаль только ему не придется отблагодарить Фароба за его благородство. Последнее, что увидел Стект– это каменный кулак, летящий навстречу его рёбрам. Охота продолжалась шестнадцать часов. Даже хадримат, которому не положено бы утомляться в принципе, и тот устал гоняться за верткими разбегающимися человечками, которых ему непременно почему-то требовалось всех собрать. Он догонял их, затаптывал, разрывал в клочья. Пока, наконец, его сверхчуткий нюх не показал, что больше людей с переданным ему запахом в округе нет. Он чувствовал, что кое-кому всё же удалось улизнуть, но их могло оставаться не больше одного-двух десятков. Вылавливать такую мелочь он уже считал ниже своего достоинства. Приказ был выполнен. Приказ! Надо же! Какая-то вот такая будет ему указывать. Да плевать, раздавить, растерзать. Он крушить, он мочить, он хотеть, а не служить. Он крушить, он мочить, он хотеть, а не служить. Найти бы его, того, который но. Отыскать, обломать, на две части разорвать. А вот он. Тот который. Хозяин мне. Ну всё, узнает он его, того, кого, не знал, и всё. Сидит на горе, не забраться думает. Мы поползем, подкрадемся. Сзади напрыгнем, сожмём, сцапаем, там же в подлунную после схряпаем. Подошли, сзади, близко мы, руки тянутся. Сейчас захрустят, кости, что в них, окажутся. Смерть, закричит, всего раз один. Буду я, опять, недосягаем, непобедим. Солнечный луч отклонился, в сторону. Руки комкают, но нет его. Воздух, только, меж них, болтается, да предо мной, небеса, разверзаются. Слышу, холодный, злой, хохот я. Вижу, в огне, ледяном, смерть моя. Не уклониться, не сбечь, хлада лютого. Прошу простить, отомщу, сам думаю. Нет, не дает, мне шанса последнего. Я задавить, растоптать, лишь позднее, да. Зорайт сидел внизу, у подножия горы, среди битых скальных обломков и ковырял ногой разбросанные там и сям голыши. Идея с порталами себя полностью оправдала. И с Ирной и хадриматом. Самое сложное было заманить их куда нужно– точку инверсий не так легко поймать. Но всё сработало как нужно. И люди и камнедемон не разочаровали, поступив именно так, как от них ожидалось. Зорайт так никогда не поступал. Поэтому он всегда выигрывает, всегда добивается того, чего хочет. И как всегда в такие минуты, его наполняет грусть.