Insomnia

Донхек просыпается от внезапного света, и его щеки втягиваются внутрь, когда Ренджун тычет в них пальцем, вглядываясь в его лицо.    — Просыпайся, соня, — ухмыляется парень, на что Донхек стонет, прежде чем подняться и раздвинуть все занавески. Слышны приглушенные проклятия друга, но он не обращает на него внимания и просто напевает мелодию, приветствуя мать Донхека. Ренджун непринужденно болтает с ней, пока она готовит ему завтрак.    По правде он не должен был этого делать. Если он хочет, чтобы Донхек избавился от привычки, ему следует держаться подальше и позволить другу привыкнуть к одиночеству ночи; но он не может вынести того, что Донхек не может спать. Или, по крайней мере, так он сам себе говорит.    На самом деле, в глубине души он знает, что просто хочет быть поближе к Донхеку. Это было так приятно — чувствовать его тепло, наслаждаться им, слышать маленькие дуновения воздуха, когда он дышит ровно, видеть, как его ключицы, покрытые молочно-шоколадной кожей, слегка опускаются. Люди обычно смеялись над его цветом кожи, но Ренджун действительно восхищается тем, как Донхек его любит, никогда не считая себя ограниченным, а скорее уникальным и особенным. Гораздо, гораздо больше, чем то, что говорят ему эти хулиганы.    Здесь, в доме Донхека, очень хорошо. Этот дом очень похож на него: широкие и открытые окна, занавески с розовыми цветами на кремовом фоне, деревянные столы с красивой мраморной и детальной резьбой, солнечный свет, наполняющий комнату теплом и жизнью. Напротив, в квартале Ренджуна, потому что он живет на нижних этажах, едва ли какой-то солнечный свет проникает и просачивается через его окна во время восхода солнца; и даже если это случается, он ненавидит это, потому что комната просто выглядит мрачной с опущенными тенями, тишиной и пустотой.   Он скучает по своему дому в Китае, где мать приносила ему завтрак в постель, отец смеялся вместе с ним, когда они смотрели глупые комедийные шоу, и это все тепло и счастье, даже в разгар зимы. Здесь, в Корее, на стипендии, он действительно совсем один. Его соседи по квартире намного старше его, а если даже и ровесники, то почти не разговаривают. Пустота квартиры всегда такая острая, что никто из них почти не бывает дома.    Это совсем не то, что здесь, у Донхека, где его мама улыбается и шутит с ним, как со старым другом, а сестра снова жалуется о процессе приготовлении яиц. Яичная скорлупа падает повсюду, Донхек закатывает глаза, насмехаясь над ее глупостью. Его мать игнорирует их обоих, когда они препираются, но она проявляет настоящий интерес к Ренджуну, который замечает редкое сходство между ней и его матерью, и он почти плачет. Поэтому сейчас он взял за правило звонить и приходить, когда это возможно. Ему это нравится, и его не волнует, насколько все усложнится в конечном итоге. В безопасности, в объятиях Донхека, парень гладит его волосы, напевая, когда они тихо сплетничают о своих одноклассниках. Он думает, что это место принадлежит ему.    Иногда любовь не может заставить беспокоиться о том, как люди могут каким-то образом испортить отношения с какими-то построенными границами и социально принятыми идеалами. Любовь заботится только о том, чтобы вы чувствовали себя в безопасности и счастливыми. Честно говоря, думает Ренджун, глядя на Донхека, который снова заснул, что это единственное, что имеет значение.

***

— Ты что? — говорит Марк, внезапно выпрямляясь в кресле, потрясенный.    — Что? Разве ты не хочешь, чтобы мы приехали? — он почти видит, как надулся Донхек.    — Нет, нет, я имею в виду, что должен приготовить что-нибудь, чтобы встретить вас, — бормочет Марк, хватая свой календарь и отмечая даты.    — А кто едет? — спрашивает он, впадая в панику при мысли о том, что в Сеул приедут десятки людей. Он знает, что у Донхека много друзей, и он может быть слишком увлечен, приглашая их всех.  — Только моя семья. А, и Ренджун тоже! Он не может поехать домой на летние каникулы, потому что его родители сказали, что будут заняты, — Марк только хмурится при этой мысли. Это очень странно. Насколько ему известно, Ренджун возвращается всякий раз на каникулы, и его родители никогда не бывают слишком заняты для своего единственного сына.  Ренджун покусывает нижнюю губу, слушая оживленную болтовню Донхека по телефону. Он чувствует себя плохо из-за лжи, но он действительно хочет провести больше времени с Донхеком и его семьей. Он должен будет сказать и поздравить себя с тем, что у него сложились довольно хорошие отношения с ними: сестры любят его, мать Донхека просто обожает, отец всегда дружелюбно улыбается ему и с удовольствием ведет вместе политические беседы.    И, может быть, — только может быть, — потому что он чувствует, что ему только что удалось крепко ухватиться за сердце Донхека. Он боится, что если тот встретится с Марком наедине, то это все исчезнет через секунду, и он снова станет невидимым для Донхека.   Для него Донхек был центром мира. Это его все. Но иногда он чувствует, что его отталкивают, помимо всех усилий, которые он прилагает, для кого-то, кто едва заботится о Донхеке, кого-то, кто так далеко, физически и фигурально. Кто-то настолько высоко поднялся в списке приоритетов Донхека, что Ренджун едва может дотянуться до его конца.   Но даже так, медленно, но верно, они стали намного ближе друг другу. Они были близки и раньше, но новая близость Ренджуна, вторгшегося в личное пространство Донхека, также означала, что они могут говорить обо всех и обо всем.  — Вы двое, кажется, теперь очень, очень близки, — прокомментировал Джено, прищурившись на них, когда они сплетничали о каких-то соседях.  — Вы встречаетесь? — невинно спрашивает Джемин, и банановое молоко вылетает из носа Донхека, а Ренджун давится своим.    — Чего? — они спрашивают в унисон: Донхек недоверчиво, А Ренджун боится, что они узнали о его не такой уж маленькой влюбленности.   Донхек так сильно смеется над этой мыслью, что Ренджуну немного больно, хотя это и трудно почувствовать, когда Донхек так ярко сияет.    — Правда, — говорит Донхек, вытирая фальшивые слезы, — я встречаюсь с ним? Мы и дня не протянем без мелкой ссоры, — Ренджун согласно кивает, думая о том, как они спорили о количестве одеяла, которое должно быть разделено между ними прошлой ночью.  — Кроме того, — комментирует Донхек, когда они возвращаются в класс, — разве вы все не знаете, что единственным человеком, за которого я когда-либо хотел бы выйти замуж, был бы Марк?   Джемин и Джено закатывают глаза, вспоминая, как однажды Донхек кричал о том, что он должен выйти замуж за Марка, и он не согласится ни на что другое. Марк был вне себя от смущения, хотя его родители находили это самой смешной вещью на свете. Донхеку нравилось превращать все в ад для Марка.    Ренджун же, напротив, почувствовал укол в живот. И хотя он знает ответ, у Ренджуна все еще есть маленькая надежда, что он может превзойти пространство в сердце Донхека, зарезервированное только для старшего.

***

Марк свирепо смотрит на то, как Ренджун и Донхек небрежно взялись за руки, смеясь над чем-то, что произошло по соседству. Он хмурится, чувствуя себя обделенным. А он никогда не бывает обделен, особенно с семьей Донхека, которая, кажется, слишком хорошо относится к присутствию Ренджуна.    — Вы, кажется, очень близки с Ренджуном? — пытается Марк небрежно спросить сестру Донхека, хотя это выходит более натянуто, чем следовало бы.    — Да, вроде того, — говорит она пренебрежительно, высовывая язык и извиваясь всем телом в попытке выиграть свою видеоигру. — Он приходит к нам каждый вечер, чтобы переночевать, а утром они идут в школу. В субботу утром он завтракает с нами, а потом отводит меня на занятия, — замолкает она, врезавшись в дерево и застонав, когда на экране вспыхивает большое «провал».  — По танцам, — заканчивает она фразу и поднимает глаза, но взгляд Марка уже далеко, а кулаки непроизвольно сжаты.    — Ты в порядке? — озабоченно спрашивает она. Она никогда раньше не видела такого мрачного выражения на лице Марка.    — А? — резко вырывается он из своих мыслей, когда смотрит на нее, значительно смягчаясь. — Да, — говорит он, стараясь дышать нормально, не так раздраженно, когда Донхек и Ренджун снова хихикают над каким-то глупым анекдотом. — Я в полном порядке.   Спаси меня. Хотя Марк хотел бы сказать, что Донхек почти не проводил с ним времени, на самом деле, это не так. Ренджун был почти полностью исключен, поскольку Донхек снова и снова пытался вытащить Марка из его скорлупы страдания, цепляясь за него, улыбаясь так ярко, что Марк едва мог сдержать свою собственную ухмылку. Ренджун хмурится, глядя на то, как Марк обращается с Донхеком, как с дерьмом: он обращает внимание на младшего только тогда, когда ему этого хочется. Он сам может сделать много чего получше, чем это.  Когда наступает вечер, они расходятся, и он втайне ухмыляется, глядя на хмурое лицо Марка, когда Донхек небрежно упомянул, что они с Ренджуном собираются жить в одной комнате. Это приносит немного сладости на кончик языка.    С другой стороны, для Марка это просто вызывает волну паники, что Ренджун действительно потенциально может заменить его.    Но когда он видит Сычена с другой стороны улицы и машет им на прощание, чтобы они присоединились к нему, он вспоминает, что обещал себе. Отпустить, зная, что Донхек не принадлежит ему, а младший уже достаточно взрослый, чтобы иметь свою собственную жизнь, принимать свои собственные решения.    Он не нуждается в защите, как наседка над своим цыпленком, к тому же Ренджун — хороший парень, хотя и слишком саркастичный на его вкус. Но в целом, он хорошо заботится о Донхеке, знает, как забывчив другой, держа его на внутренней стороне тротуара, а не на тропинке рядом с дорогой; он будет хорошо относиться к Донхеку, и Марк это знает.    Так почему же во рту у него до сих пор стоит горький привкус? Марк моргает, глядя на подаренный ему букет цветов, и быстро хлопает глазами.    — Я… я хотел сказать тебе это в День Святого Валентина, но тогда мы не были так близки, но ты мне действительно нравишься, но потом ты поцеловал Сычена, а после ты сказал, что он тебе не нравится, так что да, теперь я могу сказать, не так ли? — выпаливает Лукас, и Марк немного теряется в его бормотании.    — Ты мне нравишься, — говорит Лукас тихо, так тихо, как только может, и краснеет. Сычен, который отослал Марка обратно в свою комнату, медленно отступает назад, слегка хмурясь и улыбаясь, совершенно не зная, что именно следует понимать из этой сцены. Марк смущен. Он никогда по-настоящему не думал, что Лукас признается ему; хотя когда-то он заметил, что для Лукаса он значил больше, чем друг, но это было слишком неожиданно. Он задается вопросом, что же заставило того набраться храбрости.    И все же, хоть у Марка к Лукасу нет никаких романтических чувств, и он действительно видит в нем только очень хорошего друга, к тому же очень дорогого, он принимает цветы и запечатлевает короткий поцелуй в уголке рта Лукаса, чувствуя, как его кожа нагревается, тепло охватывает его.    Может быть, это как-то связано с желчью, застрявшей у него в горле.  Лукас — необычайно нежный человек, любящий прижиматься с поцелуями к Марку. Не то чтобы последний возражал, ему действительно очень нравится чувствовать себя любимым и открыто демонстрировать это, но он внезапно осознает неудобства публичного проявления своих чувств друг к другу, когда слышит резкий вдох из-за спины другого.  Наступила ночь, и они вместе закрыли магазин, Юта неожиданно разрешил Марку продолжать работать там, хотя он чувствовал, что тот больше не испытывает к нему симпатии.    Лукас, конечно же, не мог дождаться, пока они доберутся до общежития, повернувшись и сильно прижав Марка к стене, жадно захватывает его губы, быстро скользя языком по нижней губе, высасывая воздух из Марка, в то время как разум другого все еще находится в оцепенении, не в состоянии полностью осознать ситуацию.    Летние ночи прохладны, и то, как пальцы Лукаса сжимают его подбородок, согревает и успокаивает, поэтому он позволяет себе раствориться в этом прикосновении. Он не сказал бы, что там летят искры, или его сердце сжимается от того, что Лукас в таком отчаянии, но ему нравятся его поцелуи: всегда такие страстные и полные энергии, горячие и липкие. Когда он проводит языком по подбородку, голова Марка откидывается назад к стене, когда он удовлетворенно вздыхает, запуская пальцы в волосы Лукаса.    Он выдыхает, когда зубы впиваются в его шею, Лукас резко вытягивает кожу, которая расцветает красным с лежащим под ним фиолетовым, темным под тусклым светом. Когда Лукас продолжает рассыпать поцелуи вокруг шеи, Марк начинает извиваться под его хваткой, его бедра прижаты к стене сильной рукой, нога парня сильно прижата к его бедру, когда он сжимает подбородок Марка и скользит по губам.  Он просто на высоте. Волосы Лукаса спутаны в его пальцах, его шея блестит от слюны и пота, которые с трудом стекают вниз по отметинам, его пальцы отчаянно цепляются за чужую рубашку, когда он пытается притянуть его ближе, прижимаясь бедром к его паху.  — Хен?   Марк вздрагивает от знакомого голоса, резко отталкивая Лукаса, как будто ничего этого и не было, когда следы на его коже, отпечатки рук Лукаса, его опухшие губы, ошеломленные глаза и растрепанные волосы выдают слишком многое.    — Хек? Что ты здесь делаешь? — его голос хриплый от всхлипов и вздохов, а также от чрезмерного употребления языка Лукаса. Он это ненавидит. Он ненавидит, как все это драматично. Тусклый свет уличных фонарей почти не освещал их всех, но он видел, как Ренджун дрожит от гнева, оттаскивая вялого Донхека, когда тот едва успел его разглядеть.    Но он никогда не забудет, как Донхек смотрел на него. Чистое предательство проступило на его лице, нижняя губа дрожала, глаза стали, как стекло, и наполнились слезами. Его обычная здоровая кожа была бледной, рука крепко держала другую, что безвольно свисала, отчего его тело казалось меньше, чем когда-либо.    Донхек хотел удивить Марка, поздороваться с его соседом по комнате и поблагодарить его за то, что он так хорошо заботился о его хене. Но кампус был так велик, что они вроде как заблудились, хотя и встретили кого-то, кто знал Марка и следовал указаниям, где он был. Он ожидал увидеть парня, прокручивающего свой телефон с беспечным выражением лица, как обычно.    Этого он, конечно, не ожидал.