Insomnia

Донхек что-то говорит, а Марк кивает и жует свою еду, слушая, но не очень-то внимательно, поскольку он напрягается от того, как Лукас смотрит на них из-за прилавка. Лукас знает, что Донхек — это младший брат, которого у Марка никогда не было, но, очевидно, это не рассеивает его ревность.   — Марк! — кто-то зовет его, и он переводит взгляд на Сычена, который улыбается и приветствует его.    — Привет, — Донхек сияет, когда видит Сычена. Тонкое лицо, красивые черты, глубокие глаза и добрая улыбка; он немного завидует хорошему виду этого человека.    — Это мой младший брат, Донхек, — знакомит Марк, а затем знакомит Сычена с Донхеком, на что тот дружелюбно кивает.    — Ты больше не работаешь в кафе? — спрашивает Сычен, садясь рядом с Марком и открывая свою горячий термос, наполненный его собственным кофе.    Марк просто мычит в ответ, глядя на прилавок, где из ниоткуда появился Юта, скрестив руки на груди с самым несчастным видом.  — Вы… не помирились с ним? — спрашивает Марк, на мгновение забыв о присутствии Донхека.    Сычен пожимает плечами, как будто это не имеет значения, но страдальческое выражение на его лице выдает большую часть его чувств. Марк сочувственно вздыхает, возвращаясь к своему обеду, но не ест, а просто играет с едой, в то время как миллионы мыслей проносятся в его голове.    — Эй, Сычен, — тот мычит в ответ, поднимая глаза от своего черного кофе; молоко кружится, когда он добавляет его в свою чашку.    — А что ты думаешь, если я расстанусь с Лукасом?   — Что? — восклицают одновременно Донхек и Сычен, один — от недоумения, другой — от сдержанного ликования.    — Но почему же?   — Я… Я не знаю. Я просто никогда этого не делал… — Марк спотыкается на своих словах, съеживаясь в кресле, в то время как двое других наклоняются ближе к нему, задаваясь вопросом, какую чушь он несет. Это совершенно беспрецедентно и, мягко говоря, слегка озадачивает. Это пришло из ниоткуда, и они оба казались прекрасными, всегда вместе, будь то учеба, когда они закидывали ноги друг другу на колени на лужайке перед школой для небольшого пикника, мягкие улыбки над обеденными столами, а запах кофеина наполнял их легкие, когда они вместе варили кофе. — Понятно, — дерзко говорит Донхек, немного несвоевременно, но это вызывает мягкую улыбку на лице Марка, когда он пожимает плечами и ерошит волосы Донхека. — Ты слишком хорошо меня знаешь, солнышко, — комментирует он, пропустив мимо ушей то, как Сычен почти свирепо смотрит на него.    Они покидают кофейню, Донхек отскакивает в сторону, когда замечает группу друзей с неприкрытым ликованием. Он бежит к ним, размахивая руками, солнечная улыбка выстрелила в Марка из забвения блаженства. Парень мягко улыбается в ответ, его рука слегка неловко поднята, сердце наполнено чем-то вроде удовлетворения. Наблюдая, как Донхек бежит к своим друзьям, но его глаза все еще старательно направлены на Марка, кажется правильным.    Его маленькая мечта о теплом солнце и летнем ветре нарушается, когда Сычен выпускает свой гнев, при виде того, что младший находится вне пределов слышимости.  — Ты просто собираешься безжалостно разбить ему сердце? Ты ведь согласился, прекрасно зная, что никогда не полюбишь его в ответ. Это подло и крайне эгоистично, Марк Ли, — упрекает Сычен, складывая руки на груди и хмуря брови. Он просто кипит от ярости. Отсутствие морали и этики было выше понимания Сычена. Он помнит, как Лукас смотрит на Марка, так ласково, немного драматично, но совершенно искренне, полный любви и нежности, заботы и… , так постоянно осторожен с Марком, никогда не подталкивая его к чему-то. И все, что делает Марк, это игнорирует его, как будто усилия другого бесполезны.    — Я знаю, знаю, и я сожалею обо всем, хорошо? Я извинюсь перед ним, я просто… я не хочу дальше держать его, — Марк почесывает затылок и кусает губы. Все это неправильно, и становится все сложнее и сложнее. Поначалу он чувствовал себя прекрасно, общаясь с Лукасом, занимаясь вместе; кроме случайных поцелуев, это было нормально. Он чувствовал себя так же, как тогда, когда они были друзьями.   Но когда Донхек приходил, его чувства всегда были настроены на звук голоса или шагов младшего, это вдруг казалось неправильным. Он должен был чувствовать удовлетворение от того, что обе главы его жизни были вместе в одном месте, это должно было казаться сюрреалистичным, как сон. Вместо облаков и щебета птиц, нежной флейтовой музыки и звона рояля, это была буря и грохочущие аккорды, резкие и плоские, совершенно неуместные.    Хуже всего, возможно, было то, что Лукас чувствовал себя так, словно вторгся в их личное пространство, хотя логически все должно было быть наоборот, и он не понимал почему, но он знал, что хочет, чтобы это прекратилось. А расставание с Лукасом, по его мнению, — это только начало.  Чего он, конечно, не понимает, несмотря на все свои многочисленные мыслительные процессы, так это того, что речь идет не только о нем. Это касается его, Лукаса, Донхека и всех, кто вовлечен в эти отношения. Это не просто игра, и Марк видит это сейчас, когда Сычен бессвязно бормочет об эмоциях и расточительстве. Это отношения, которые содержат жертвы и воспоминания, любовь и смех, печаль и грусть. Они толстые, с неразрывными узлами и клубками спутанных воспоминаний, потрескавшимися губами и холодными щеками.    Марк слегка напрягается, его дыхание слегка прерывается, горло сжимается, но он ничего не говорит, и они замолкают.    — Тебе нравится этот младший, — просто говорит Сычен, нахмурив брови, выдувая струю воздуха, наблюдая, как она растворяется в холоде, его голова слегка болит. Почему отношения между людьми так невыносимо сложны? Почему люди должны быть такими трудными?   — Что? Как? Нет, дело не в этом, — хмурится Марк, глядя на эту перспективу, и сердце его на мгновение замирает.    — В этом. Ты использовал Лукаса, чтобы отвлечь себя, использовал меня, чтобы отвлечь себя, верно? — глаза Сычена темнеют, когда он поворачивается к Марку. Прежняя кипящая ярость возвращается, как развернувшийся тигр, готовый наброситься в любой момент, в любое время. Он просто остается в тени темнеющих глаз Сычена, ожидая подходящего момента.  — Что? Нет… — говорит Марк, чувствуя, как колотится его сердце, взъерошенное в каменистую реку смятения и внезапной фамильярности. Он вспоминает, как целовал Сычена, потому что тот был пьян, и его губы отчаянно нуждались в тепле, которое мог дать только Донхек. Он помнит, как Донхек был с Ренджуном в последний раз, когда они приезжали, и его сердце болело, когда он спокойно принял предложение Лукаса. Его мир вращается вокруг Донхека, и он всегда думал, что все было наоборот. Видимо, нет.    Он плачет прежде, чем осознает это, так как осознание поражает его. Теперь понятно, почему он был таким «защитником». Уродливый зверь в его животе, который развернулся и принес кислоту на язык, на самом деле был ревностью, беззастенчивой ревностью. Он это терпеть не может. Он не должен быть тем, кто влюблен в Донхека, это должно быть наоборот.    Сычен вздыхает, не делая никаких попыток утешить Марка, просто глядя на него с сочувствием, но и безжалостно. Он ненавидит, когда его используют, и, что еще важнее, он ненавидит, что Марк использует других, потому что он слишком боится смотреть в лицо своим чувствам. Мальчику нужно собраться с духом, посмотреть в лицо реальности и выпутаться из этого липкого месива.    Стук быстрых шагов заставляет его поднять глаза, и хотя Донхек гораздо меньше ростом, взгляд, которым он его одаривает, достаточно устрашающий.    — Какого черта ты сделал с моим хеном? — яростно спрашивает Донхек, наклоняясь, чтобы тихо поговорить с Марком, расчесывая его волосы, вытирая щеки, щенячьи глаза, такие потерянные, и все же это единственное, что мешает Марку уплыть в пустыню. — Ему нужно подумать о том, что он сделал. Он не может продолжать играть с чувствами других людей. Так не делается, Марк, — тихо говорит Сычен, обращаясь к ним обоим.    Донхек только покусывает нижнюю губу, наблюдая, как Сычен поворачивается, чтобы уйти, а Марк все еще всхлипывает, когда он снова обращает свое внимание на другого.    —Хен, хен, — произносит Донхек, опускаясь на колени рядом со старшим и отряхивая спутанные волосы, наблюдая, как слипаются ресницы, а по щекам катятся новые слезы. Сердце Донхека болит из-за Марка: он никогда не видел, чтобы Марк был так расстроен, и он не знает, что делать.    — Может, мне позвонить Лукасу? Он должен знать… — недоумевает Донхек, начиная подниматься, но тут же падает обратно, задыхаясь в сокрушительных объятиях Марка.  — Он не знает, как меня утешить, — тихо говорит Марк, задыхаясь от рыданий, наслаждаясь тем, как Донхек успокаивает его и потирает спину, кивая, когда он просовывает бедро между подтянутыми коленями Марка, прижимаясь ближе, достаточно близко, чтобы чувствовать биение сердец друг друга.    — Только ты можешь знать, — говорит Марк тихим голосом, как у ребенка, и Донхек пытается сдержать слезы, тронутый признанием Марка. Редко бывает, чтобы старший был так откровенен и открыт в своих чувствах: он больше подходит для того, чтобы держать их в себе.    «Только ты можешь знать»  

***

Лукас смотрит на то, как Донхек все еще держит руку его парня, проводит пальцами по волосам, целует его в висок. Он буквально кипит от ревности, но не хочет быть грубым, поэтому проглатывает свои чувства. Он был на взводе с тех пор, как этот маленький смуглый мальчик появился в кампусе. Каждое его движение, малейшая улыбка, играющая на розовых губах, смеющиеся глаза полумесяцы, запрокинутая в абсолютном ликовании голова, эта загорелая кожа, просто светящаяся под солнцем или дрожащая под темными облаками и стучащими тяжелыми дождевыми каплями — то, как Марк смотрит на него, когда этот мальчик делает все это, так смущает Лукаса.  Дискомфорт ползет у него под кожей, а сердце сжимается так сильно, что его лицо вздрагивает всякий раз, когда он видит, как Марк смотрит на другого. Он знает, что Марк так на него не смотрит. Но как насчет тех случаев, когда ты не смотришь на него? Это не имеет значения, потому что Лукас просто знает. Он все знает. Он чувствует на себе равнодушные взгляды, фальшивые улыбки, фальшивые глаза, фальшивое сердце. Он чувствует, будто кинжал тянется по стенам его сердца, медленно разрывая его на части, и он ненавидит это. Он ненавидит это так сильно.    — Я позабочусь о нем, — наконец говорит он, стиснув зубы и сжав руки в кулаки. Он кипит от почти неконтролируемой ярости, когда Донхек едва замечает его.    — Я же сказал, — надвигается Лукас, выхватывая руку Марка из рук Донхека, — я позабочусь о нем. Я же его парень, — утверждает он, хотя и не знает, зачем ему это нужно. Конечно, Марк — его парень. Это всем известно. Другой парень это знает. Но почему он чувствует необходимость убеждать в этом других? Почему ему кажется, что он должен убедить самого себя?  Донхек настороженно смотрит на собеседника, его глаза резко сужаются, карие глаза цвета какао под маской черного горького кофе. Он немного кусает губы, прежде чем вздохнуть, кивает, медленно выдыхая, поднимает руки в воздух и медленно отступает. Язвительного взгляда нет, но Лукас все равно вздрагивает при каждом его движении.  Наступает ночь, и он помнит, как крепко прижимался к Марку, как его голова мягко лежала у него на груди, когда они засыпали. Он вспоминает тихое похрапывание Марка, когда тот поджимает губы и хмурит брови, словно глубоко задумавшись. Лукас пытается медленно изменить их положение, боясь, что, возможно, потому, что это неудобно, именно поэтому Марк выглядит таким встревоженным, таким страдающим. Но это не помогает, и, уложив их обоих обратно в 1920-й раз, Лукас просто вздыхает и закрывает глаза. Дремота не просачивается в его сознание легко, но, в конце концов, она появляется, как и все остальное.  Так почему же он теперь один в их постели? Он просыпается, вздрогнув от окружающего его холода, отсутствия тепла, отсутствия каких-либо признаков Марка. Его пальцы скользят по холодным, белым, почти хрустящим, незастеленным простыням, и он изо всех сил пытается дотянуться до телефона, в панике протирая глаза, обыскивая все вокруг и даже звоня Сычену.  — Он ведь не из тех, кто ходит во сне, правда? — спрашивает Сычен, и Лукас краснеет от этого заявления, потому что он действительно не знает, честно говоря, потому что он всегда спит как бревно (и еще… Марк не спит с ним в одной постели, но ему слишком стыдно об этом говорить). Он говорит полуправду Сычену, который только закатывает глаза и что-то бормочет.   — Позвони его младшему. Этот маленький мальчик знает его лучше всех, — Лукас пытается не морщиться от этих слов и обвинительного тона, но он проверяет свой список и стучит в дверь общей комнаты Донхека и Ренджуна, плотно сжимая горло.    Это Ренджун, который с удивлением протирает затуманенные глаза, глядя на пыхтящего Лукаса и тяжело дышащего Сычена.  — Что случилось? — Где твой сосед?   — Донхек? Он спит, — говорит Ренджун, указывая внутрь комнаты, слишком темной для любого, чтобы видеть. Лукас врывается без предупреждения, паникуя и задыхаясь, готовый выплеснуть и задать миллион вопросов, его гордость была подавлена после того, как он несколько минут ходил перед дверью общежития, находя в себе доброту, чтобы не быть грубым к смуглому мальчику.    Его сердце падает в желудок, онемевший от этого зрелища, дыхание задерживается, грудь онемела, а пальцы трясутся. Его нижняя губа дрожит, а рот приоткрыт, как будто почти на полуслове, только из него ничего не выходит. Позади него Сычен, который тащился следом, не менее озабоченный Марком, сменил выражение лица на мрачное и непроницаемое. Он отворачивается быстрее, чем ожидалось, увлекая за собой Лукаса, и все его опасения рассеиваются. Донхек заключен в объятия Марка. Их конечности переплетены, волосы спутаны, их толстовки одного цвета, так что они выглядят как одно целое. Марк, за все эти месяцы никогда не получающий достаточного отдыха, работающий по ночам, просыпающийся много раз, чтобы потревожить сон Лукаса, выглядит умиротворенным, как ребенок, когда его пальцы переплетаются с пальцами Донхека. Это неприятное зрелище для всех, кроме них двоих, и Лукас ударяет кулаком по стене лестницы после того, как Сычен оттащил его достаточно далеко.    Образ того, как они так уютно устроились вместе, отпечатывается за веками Лукаса, когда он закрывает глаза, опустив голову, кровь медленно капает алым следом, окрашивая белые, нержавеющие стены. Это ранит Лукаса. Они выглядят так правильно, как будто это норма, о которой ему сообщает Ренджун. Парень даже идет за ними так далеко, чтобы горько поделиться, что, когда они были моложе, они всегда засыпали вместе, как сейчас. Это заставляет Лукаса спотыкаться вслед за Сыченом, который тащит его дальше.    Они сидят на крыше в тишине, Лукас курит сигарету, табак обжигает его легкие, когда он выдыхает дым, Сычен морщит нос от неприятного запаха. Они молчат несколько минут, и это почти похоже на мирную, задушевную беседу под звездами и прохладным ветерком. За исключением, конечно, полной противоположности.    — А я всегда удивлялся, почему он никогда не говорил «я люблю тебя», — насмехается Лукас с сарказмом над своей наивностью, нарушая молчание. Он почти прозрачен, потому что он не маскирует боль, которая лежит глубоко внутри. Он думает о том, как Марк никогда не держал его за руку на публике, приходя к нему только тогда, когда он хотел грязного сеанса поцелуев, теряя себя в удовольствии.    За те два месяца, что они провели вместе, у них ни разу не было настоящего свидания в парке, в кино или даже приличного разговора. Этого всегда можно было избежать с помощью потребностей в учебе, или Марк говорил, что ему нужно кому-то позвонить, или он плохо себя чувствует. И Лукас приспособился, покупая ему еду, давая ему дополнительное тепло, чтобы он не чувствовал себя таким холодным.    Такое предательство, как это, конечно, кажется более горьким, чем должно быть.  На следующий день у Марка сильно болит голова, когда Лукас кричит на него, обвиняя в предательстве, хотя он уже объяснил ситуацию. Марк старается не сердиться на то, что он обманывает; он много чего умеет, но быть обманщиком — это, конечно, не одно из них (или ему так нравится думать).   — Донхек не может спать без меня, Лукас, что же ты не можешь понять? — снисходительно говорит Марк, потирая лоб, как будто разговаривает с ребенком. Он не хочет, чтобы это было больно, но почему все продолжает взрываться?    — Мне. Все. Равно. Ты даже не оставил мне записки, тебя даже не волновало, что я волнуюсь; все, что тебя волновало — это тот нелепый мальчишка! — раздраженно кричит Лукас, и его тащат за шиворот, прижимая к стене. Сверкающие глаза заставляют его вздрогнуть. Он никогда раньше не видел Марка таким злым, отчужденным. Милый мальчик был заменен чем-то таким, что заставляет холодок пробежать по спине Лукаса, в ужасающей степени.  — Не смей так его называть. Он мой младший брат, о котором я всегда заботился, почему ты не можешь этого понять?   — Господи, да ему же девятнадцать лет! — отрезает Лукас, и Марк стискивает зубы. Молчание тянется между ними двумя, огненные глаза и сжатые челюсти, когда они пытаются сломать друг друга, не желая сдаваться первыми. Лукас совершенно потрясен и возмущен дерзостью Марка. Почему границы между ним и Донхеком настолько размыты, что спать рядом друг с другом не считается чем-то вроде пары? Ради бога, даже после секса Лукас и Марк все еще спят на разных кроватях. Лукас чувствует себя полным идиотом, думая, что все это время Марк нуждался в пространстве; скорее, ему просто нужен был маленький смуглый мальчик из дома. — Давай расстанемся, — в конце концов говорит Марк, глядя в сторону и устало потирая виски.    — И все из-за него? — недоверчиво спрашивает Лукас, еще больше хмурясь.   Марк вздыхает. — Нет, — коротко говорит он, поворачиваясь к своему столу, чтобы собрать вещи. Уже поздно, и ему нужно идти на занятия. Его гнев рассеивается; теперь все это просто пустая трата его времени. Его внезапная перемена в поведении заставляет Лукаса изумляться всей этой дерзости, и иногда он задается вопросом, почему он вообще влюбился в кого-то вроде Марка. Но теперь уже слишком поздно. Он все еще любит его, несмотря ни на что, и, возможно, именно из-за этого так трудно расстаться, хоть он и знает, насколько ядовитыми стали их отношения. Яд течет по их венам, воздух статичен всякий раз, когда они прикасаются друг к другу.   — Я должен перед тобой извиниться, — через некоторое время Марк тихо признается. — И я не собираюсь делать это в спешке. После занятий пойдем на пляж, хорошо? Там мы все и закончим, — честно говорит Марк, и Лукас чувствует себя так, словно его ударила молния.    — Что? Ты ведь шутишь, правда? Прости, Марк, я не хотел…    — Это не твоя вина, — у Марка начинает дрожать нижняя губа. — А моя. Дверь захлопывается, и Лукас застывает на месте, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, ни вернуть Марка. Может быть, это просто небольшая покорность судьбе. Он знал, что этот день настанет. То, как Марк никогда не обращал на него внимания, никогда не говорил «я люблю тебя», никогда не делал больше того, что сделал бы нормальный порядочный человек. И он это знал. Он знал, что Марк его не любит. Отчасти, это была его вина, что он так и не вырвался, пока не стало слишком поздно.    А теперь его сердце разлетается на осколки, которые летят и пронзают его кожу, как бумеранг, и винить он должен только себя.  Поездка на пляж проходит в тишине, наполненной меланхоличной музыкой. Марк не произносит ни слова, когда Лукас садится за руль, положив на него одну руку, а другой нервно поигрывая губами, чувствуя, как его охватывает напряжение. Как он собирается убедить Марка сохранить эти отношения? Или это действительно конец? Он не хочет, чтобы это кончалось. Или, может быть, все это время он просто обманывал себя, думая, что сможет сохранить эти отношения на всю жизнь, когда он знал, что есть песочные часы, говорящие ему, что время вышло.    Марк наблюдает, как внешний мир вращается в тумане: пышные зеленые деревья, бесплодная земля, высокие горные тропы, спускающиеся к океану. Он почти слышит это: плеск волн, крики чаек, мягкое кружение песка. Здесь тихо, никто в здравом уме не придет сюда глубокой ночью, тут беспечно и безмятежно — это успокаивает его сердце.  Они прогуливаются по пляжу, и Лукас почти забывает, зачем они вообще здесь, потому что прохладный песок, переходящий в теплый, просачивается сквозь его босые ноги, две пары следов тянутся вдоль берега. Ледяные волны возвращают его к реальности, и он оборачивается. Глаза Марка смотрят вдаль на то, как звездный свет отражается на неровных волнах.    — Так? — спрашивает Лукас, и Марк вопросительно поднимает бровь, прежде чем кивнуть.    — Точно. Я… э-э… — слегка заикается он, прежде чем глубоко вздохнуть и прочистить горло.    — Мне очень жаль, — наконец говорит он, почти задыхаясь, и Лукас просто моргает в ответ.    — И это все? — разочарованно спрашивает он, и сердце его разрывается чуть болезненнее. Его нижняя губа трясется так сильно, что ему приходится кусать ее до крови, чтобы подавить беспокойство, которое таится внутри. — Нет, стой, подожди, — Марк прижимается к запястью Лукаса, своего парня (или бывшего парня?) сердцебиение стучит под его пальцами, как почти мертвый розовый сад. Он неловко отпускает свое запястье, прочищая горло, как будто само это действие обжигает его. Это больно, но незаметно. Лукас просто наблюдает за собеседником с безразличным выражением лица.    — Я должен перед тобой извиниться. За… грубо говоря, за использования, — тихо говорит Марк, опустив голову и делая еще один глубокий вдох. — В тот день, когда ты признался мне… Я гулял с Донхеком, его семьей и Ренджуном. И вот, увидев Ренджуна и Донхека вместе, я… забеспокоился. Я… прости, но я использовал тебя. Чтобы отвлечься. Я…   К этому моменту боль прошла от сердца Марка до каждой части его тела, заставляя его страдать, когда он пытался подавить рыдания. Это смешно и довольно лицемерно с его стороны — так плакать, но он искренне извиняется перед Лукасом, перед Сыченом, даже перед Донхеком и Ренджуном, и он понятия не имеет, почему это так больно.    Раньше он вел себя как придурок, потому что был так зол на Лукаса. Когда он шел к своим занятиям, профессора что-то бубнили, цифры расплывались в непонятные символы, он начинал понимать, что, возможно, он был так занят, указывая пальцем наружу, что забыл, что четыре пальца указывают внутрь, на него. Он — проблема, а не все остальные, и вызванную ненависть к себе трудно забыть.  Он ненавидит себя за то, что так импульсивен, так чувствителен, так упрям, слишком упрям, чтобы научиться отпускать. Это больше не может продолжаться, но все же ему трудно выдавить извинение, как будто он снимает с себя все фасады и стены «звездного ученика» и «холодного, но милого мальчика», обнажая все уязвимые места и стыд под ними.    Лукас вздыхает, прежде чем обнять Марка. Его собственное сердце обливается кровью, но еще больнее видеть, как его возлюбленный, его друг, его товарищ вот так ломается. Он все понимает. Он все принимает. Но это не нейтрализует страдания, посланные ему в живот.    Он гладит Марка по волосам, в то время как другой заливает его рубашку слезами, крепко прижимаясь к его пальто, когда он просто всхлипывает. Единственная слеза скатывается по щекам Лукаса, но он быстро смахивает ее. Он не хочет, чтобы Марк это видел. Это только ухудшит ситуацию.    — Пожалуйста, прости меня. Или, по крайней мере, прими мои извинения. Ты не должен меня прощать, я… — тихо говорит Марк, поднимая голову, но был прерван губами Лукаса.    В самом уязвимом состоянии сердце Лукаса тянется к нему. Не важно, как сильно Марк причинил ему боль, он ненавидит другого, потому что тот страдает. Он ненавидит то, как дрожит его голос, как он говорит, что не должен прощать его. Конечно же, он это сделает. Это Марк, а не кто-то другой. Он всегда будет прощать его.  Лукас почти вырывается, но Марк наклоняется чуть ближе, углубляя поцелуй. Его потрескавшиеся губы и сладкий вкус смешиваются с соленой каплей слез, горьким ветром и холодом, плещущимся у их ног.    Лукас наслаждается этим — в конце концов, это может быть в последний раз, и он обхватывает подбородок Марка, прижимаясь губами. Он чувствует, что они не подходят идеально, как кусочки головоломки странного размера, случайно расположенные рядом друг с другом. Но ему все равно. Он чувствует, как перышко бинта закрывает его раны; как будто поцелуй запечатывает их, исцеляет. Странно, но он чувствует себя лучше, когда его губы захватывают нижнюю губу Марка, слегка посасывая, прежде чем перейти к верхней, слезы не останавливаются.    — Спасибо. И мне очень жаль, — извиняется Марк, когда они отступают, немного задыхаясь. Лукас слегка улыбается, гладит Марка по голове, ерошит ему волосы.    — Это не важно. Мы ведь все еще можем быть друзьями, правда?    Марк положительно светлеет, и улыбается, когда он прижимается к Лукасу, легкость почти заставляет его парить.  — Ага. Марк крепко спит в эту ночь, тихонько похрапывая в своей постели, в то время как Лукас едва успел вынести его из машины. Опущенная улыбка растягивается на его лице, когда он расчесывает волосы Марка, наблюдая, как они падают сквозь щели между пальцами.    Он действительно любил Марка, но иногда даже те, кто любит, в неподходящее время и в неподходящем месте, никогда не могут прийти к согласию. Он запечатлевает поцелуй на лбу Марка, прежде чем скользнуть под одеяло, позволяя холоду поглотить его и встряхнуть.    В эту ночь он, как всегда, спит один; спит со слезами, стекающими по щекам; спит, закрывая очередную главу своей жизни.    Это не полная остановка, а простая точка с запятой.