Insomnia

Марк покусывает нижнюю губу, а Сычен только поднимает брови, отрываясь от своей работы. Они вернулись к работе друг с другом, стали работать гораздо усерднее, чем до этого.    — Что случилось? — тихо спрашивает Сычен, закрывая свой ноутбук, ненавидя то, как пальцы Марка продолжают постукивать по дереву; и его губы выглядят так, будто они могут кровоточить в любой момент; и то, как его ногти обгрызаны до самого конца.    — Я еще не целовался с Донхеком, — признался Марк, выпаливая эти слова, краснея и снова принимаясь грызть ногти. Сычен открывает рот, чтобы что-то сказать, после нескольких секунд растерянного моргания, прежде чем упомянутый врывается в кафе, отмахивая руку Марка и упрекая за плохую привычку.    Сычен наблюдает, как они препираются, и на его лице медленно появляется улыбка. Ему нравятся эти двое. Конечно, сначала он не особенно любил Донхека из-за недоразумений, которые стояли у него на пути, но потом, когда он стал завсегдатаем их занятий, ему стало нравиться, что Донхек веселый и солнечный, милый и цепкий, и больше всего стало нравиться то, что он делает Марка действительно счастливым, и за это Сычен вечно благодарен от имени своего друга.    Разум Донхека, как вскоре выясняет Сычен, никогда не может оставаться в одном месте в одно время. Мальчик как будто находится в постоянном ритме, всегда отвлекается, всегда движется. Как и сейчас, прошло всего пять секунд с тех пор, как он комментировал плохую привычку Марка, а затем он быстро двигается к стойке, чтобы помахать Лукасу и Ренджуну, с которыми у него были дружеские отношения. Нельзя сказать, что они не были неловкими, но что-то в Донхеке всегда снимает напряжение, и Марк безмерно благодарен за это. Если бы это был только он, они все были бы неловкими и никогда не чувствовали бы себя так комфортно друг с другом, как сейчас.    Донхеку даже удается пройти мимо холодного Юты, когда менеджер взъерошивает его волосы, комментируя, как хорошо он одевается. Сычен наблюдает, как губы Юты складываются в яркую улыбку. Улыбку, которая может исцелить любого в плохой день, такую сияющую и переполненную счастьем, что Сычен задается вопросом, видел ли он когда-нибудь раньше такую яркую улыбку Юты.    — Еще не помирились? — спрашивает Марк, поднимая бровь и наблюдая за выражением тоски на лице Сычена. Старший безмолвно улыбается, прежде чем вернуться к теме разговора с Марком. Это немного беспокоит последнего, но это действительно не его дело, если Сычен не хочет ничем делиться, и он спокойно относится к этому. Он просто не хочет, чтобы другой пострадал. Сычен, в конце концов, был всего лишь добрым, зрелым и крепким старшим братом, которого у него никогда не было.    — Я… просто… это странно просить его о поцелуе, понимаешь, о чем я? Это просто… я не знаю, — Марк стонет, ударяясь лбом о стол. Сычен хихикает, потому что действительно понимает, что имеет в виду Марк. Переход от друзей к любовникам, а также учитывая уровень близости Марка с Донхеком на чисто платонических условиях, будет невероятно трудным. Ум все еще держит барьер, боясь переступить границы, которые могут разрушить драгоценную дружбу.    — Просто спроси его. Я уверен, что он не будет возражать. На самом деле, — Сычен слегка улыбается, наблюдая, как Донхек болтает с некоторыми постоянными клиентами, которые немного раздражены его присутствием, — я думаю, он этого ждет.  

***

  Круглый стол едва вмещает все их блюда, Юта и Лукас немного перегибают палку с заказом. Болтовня наполняет воздух, когда шестеро из них жуют свою еду, вежливые приветствия поднимаются в атмосфере, когда они предлагают еду друг другу.    Донхек практически светится, и Марк сияет от этого выражения, переплетая свои пальцы с его пальцами, когда они продолжают свои разговоры. Прикосновения младшего успокаивает, поскольку это заставляет его сердце наполниться до краев теплом и любовью. Когда выносят последнее блюдо, Марк как раз перестраивает свою позицию, переплетая пальцы с Донхеком, когда тот внезапно разражается целой вереницей обеспокоенных вопросов, направленных на Ренджуна, который выглядит очень неловко.    — Что такое? Ты что, заболел? Почему ты не можешь пойти прогуляться? Тебе нужно лекарство? Или… — Лукас обрывает Донхека, когда тот помогает Ренджуну подняться, слишком робко, вежливо улыбаясь остальным и говоря им идти вперед; он позаботится о Ренджуне.    Марк старается не закатывать глаза, когда Донхек задает ему тысячу вопросов, снова напоминая, что он похож на ребенка: невинность не запятнана, и он пытается бросить на Юту несколько свирепых взглядов, когда старший делает какие-то намеки. Марк обнимает Донхека за плечи, уводя его прочь, а Сычен просто смеется над ситуацией, взъерошивая ему волосы.    — Я не понимаю этого, хен! — жалуется Донхек, когда они возвращаются в свое общежитие, а другая пара расходится, возвращаясь к себе в комнаты.    — Тебе вовсе не обязательно это понимать, — устало говорит Марк, ведя Донхека внутрь, включая свет, снимая ботинки и переодеваясь в более удобную одежду.    Надутое лицо Донхека, которое он встречает, обернувшись, заставляет его тихо посмеиваться, когда он плюхается на кровать, смертельно уставший. Он определенно не тот тип, который подходит для общественных мероприятий — люди истощают его. Донхек продолжает скулить, снимая пальто, прыгая на Марка сверху, когда старший бросает на него раздраженный взгляд, после закрывая глаза. Донхек садится на него верхом, слегка ударяя его, когда он продолжает спрашивать, почему. Его пальцы бессознательно скользят по бедрам Донхека, чтобы поддержать его, когда младший прижимается к шее Марка. Старший тихо стонет, когда его палец касается кожи на спине Донхека.    А потом становится слишком тихо. Он в панике приоткрывает глаза, гадая, не случилось ли чего с Донхеком, но тут же натыкается на остекленевшие глаза, раскрасневшееся лицо; румянец растекается от щек до самого носа. Он нервно покусывает губы, когда Донхек отводит глаза, чтобы посмотреть вниз, внезапно остро осознав их близость.    Он чувствует, как неровное дыхание Донхека веером разливается по его щекам, почти чувствует, как его сердце бьется о грудную клетку. Марк перемещается, чтобы обхватить челюсть парня, большими пальцами касаясь ее, когда Донхек утыкается носом в его лицо. Он такой милый, совсем как щенок, и Марк слегка улыбается при этой мысли.  — Можно я тебя поцелую? — спрашивает он, наслаждаясь тем, как младший взволнован, когда он энергично кивает, наблюдая широко раскрытыми глазами, как Марк поднимается, чтобы сесть прямо. Одна рука на бедрах Донхека, а другая все еще держит его лицо, весь его мир.    Донхек закрывает глаза, и Марку требуется несколько секунд, чтобы проследить его черты: длинные ресницы и закрытые глаза; то, как его нос опускается и поднимается; высокие скулы и блестящие губы. Он медленно наклоняется, крепче сжимая свои потрескавшиеся губы, и осторожно прижимается к гладким губам Донхека. Пальцы покидают бедра младшего и поднимаются к щекам. Губы идеально подходят к его губам.    Через мгновение он отстраняется, почти не двигаясь, наблюдая за остекленевшими и неуверенными глазами и за тем, как неровно вздымается и опускается чужая грудь.  — Мы можем держаться за руки? — робко спрашивает Донхек, и Марк тут же переплетает свои пальцы с пальцами другого. Донхек храбро делает первый шаг, почти врезавшись в Марка, когда он беспорядочно захватывает его губы, резко посасывая. У Марка перехватывает дыхание.    По его спине пробегают мурашки, и там, где они соприкасаются, летят искры. Ему приходится немного приподнять Донхека, прижимаясь спиной к изголовью кровати, стоит младшему толкнуть его назад, высунув язык. И Марк задается вопросом, где он всему этому научился.    — Не торопись, солнышко, — бормочет Марк после того, как они насильно отстраняются, а Донхек протестующе мычит. — У нас есть все время на свете, а? — утешает Марк, проводя пальцем по линии подбородка. Дыхание Донхека задерживается, когда губы их сливаются, и он раздвигает свои, ожидая Марка.    Старшему требуется мгновение, небольшое колебание, но искушение слишком велико, чтобы устоять, поэтому он осторожно высовывает свой язык, проводит по зубам и затем соприкасается с языком Донхека. Другой стонет, когда его сердце горько-сладко болит, превращаясь в мягкое желе. Он скулит, когда Марк на мгновение отстраняется, прежде чем прильнуть обратно, исследуя каждый укромный уголок и трещину, положив руки на бедра Донхека, чтобы удержать его.    Связь установилась, когда их дыхание слилось, смешиваясь со всхлипами. Искра зажглась в сердце Марка, как будто это было то, чего он хотел уже давно, но это всегда было недосягаемо. Теперь, когда он держит его в руках, он бережно хранит его, прокладывая свой путь, оставляя отметины вдоль шеи Донхека, находя самые чувствительные места.     Он идет медленно, Донхек дышит неровно, когда его пальцы хватают и дергают волосы Марка, наслаждаясь тем, как его губы поднимаются, как они резко втягивают кожу, оставляя синяк. Донхек тает — кусает губы, которые призрачно скользят по коже, как трепещущие крылья бабочки, посылая озноб по всему телу.    — Я люблю тебя, — просто говорит Марк, целуя Донхека в лоб и укладывая его на кровать, прежде чем переплести его ноги с ногами младшего, убедившись, что голова другого аккуратно лежит у него на груди, как раз в том положении, чтобы Донхек мог уткнуться лицом ему в шею.    — Я тоже тебя люблю, — сонно отвечает Донхек, бормоча что-то, когда его пальцы цепляются за рубашку Марка, сжимая ее своими короткими пальцами. Лицо все еще раскрасневшееся, губы в синяках и блестят в лунном свете, ресницы едва касаются скул. Марк проводит по его лицу медленными, нежными пальцами, задыхаясь от смеха, когда Донхек извивается под его прикосновением, а затем наклоняется с довольной улыбкой. 

***

Донхек никогда не оставался на одном месте, никогда не мог сосредоточиться и всегда проводил большую часть ночей без сна, крепко сжимая пальцами детскую голубую толстовку Марка, пытаясь вспомнить, как тело Марка излучает тепло, а не леденящий холод, окружающий его в одиночестве.  Так вот, он уже прошел через это. Он уверен, что каждый божий день до конца их жизни будет спать рядом с Марком. Поцелуи в лоб и щеки, прижатые к мягким рубашкам; резкие запахи мяты, переплетающиеся с затяжными сладкими мандаринами; руки, обнимающие худое тело; глаза, в которых достаточно глубины и интриги, чтобы Донхек мог сосредоточиться только на одном — на Марке.    Он удовлетворенно вздыхает, когда его глаза открываются, и кровать все еще теплая, ругательства слышатся с кухни, когда запах гари наполняет их комнату в общежитии. Он старается не смеяться слишком сильно над несчастным выражением лица Марка, улыбаясь тому, как его спина согревается от его присутствия.   Похоже, он больше никогда не будет страдать от бессонницы.