Глава 2. Три года
15 июня 2013 г., 23:35
11 мая
Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Конохи в апельсиновый цвет. Я перепрыгивала с черепицы на черепицу, бесцельно мурлыча под нос. Воздух пах дымом очагов и вечерней прохладой. Уютно, по-родному. «Где же этот чёртов кабинет?» Вдалеке, за лабиринтом улиц, показался знакомый силуэт резиденции Хокаге. Воображаемый хвост дёрнулся от радости. — Нашла-нашла! Ускорилась, бесшумно ступая по нагретому за день дереву. Стены стали моей лестницей, когтистые пальцы цеплялись за выступы. Подкралась к открытому окну, свесилась с косяка, как кошка, принюхивающаяся к добыче. — Йо, Цунаде! Она дёрнулась, заслонив рукой что-то на столе. Поздно. Я спрыгнула с подоконника, и знакомый терпкий аромат ударил в нос. — Саке? — ослепительная улыбка обнажила клыки. — Божечки кошечки, послала меня на задание для генина, а сама тут балдеешь? Мои окобо отбивали чёткий ритм по полу, плащ шуршал, как недовольный кот. Цунаде отвела взгляд, пальцы нервно застучали по столешнице. — Не преувеличивай, — пробормотала она. — Сама виновата, заблудилась. — Цунаде-сама, вот ещё отчёты. Шизуне прошла маршем к столу и с глухим стуком опустила стопку бумаг. Её поросёнок топал следом. — Расслабься, Шизуне-нян, — отмахнулась я. — Этим я уже занялась. — Араси-сан, миссия закончилась? — Будь проще, — я передёрнула плечами от почтительного суффикса. — Миссия полная подстава. Добиралась дольше, чем с ними разбиралась. — Охо-хо, разборки? — из окна высунулся Джирайя. — Джирайя! — Джира-нян! — Джирайя-сама! — Как приятно, когда тебе рады такие красавицы, — он самодовольно осклабился. — Может, выпьем за встречу? — Я за! — мы с Цунаде выпали хором, и воображаемый хвост довольно взметнулся вверх. Шизуне попыталась возразить, но её смели одним взмахом руки. Я выдернула Цунаде из кресла, и вся компания выпрыгнула в окно. У знакомого ларька, нас уже ждали. Седовласый старичок-хозяин молча доставал саке. Запах жареного угря ударил в ноздри, я зажмурилась. — За встречу, — подняли пиалы. Мы пили. Джирайя рассказывал о своих странствиях, голос низко рокотал, смешиваясь с плеском саке. Я слушала вполуха, чувствуя, как алкоголь мягкой волной разливается по телу, согревает, размягчает кости, и мысли даже становятся ленивыми. Цунаде скептически покосилась на меня: — Опять надираешься, Араси? Какаши решит, что я тебя спаиваю. — Мр-р, это не для веселья, мама. Это работа, — я слизнула каплю с губы. — На прошлом задании феодал устроил «конкурс красавиц»: кто кого перепьёт. Двенадцать советников в хлам, а я танцевала ещё два часа. Документы сама вынесла, ня-ха-ха. Цунаде замерла на секунду, но тут же цокнула языком, сделав вид, что просто пробует напиток. В глазах мелькнула гордость пополам с тревогой. — Мой предел пятьдесят бутылок, — я подняла пиалу. — Хочу дойти до шестидесяти. — Не потеряй контроль, — усмехнулась она. — Иначе выпорю. Джирайя одобрительно хмыкнул и плеснул ещё саке. Они пили, чтобы забыться. Стереть лица, кровь, крики. Я пила, чтобы научиться не пьянеть, даже когда внутри всё горит. Очередная миссия. Только вместо врагов бутылки, а вместо куная пустая пиала. Но язык начал заплетаться. — Няк хороняшо... — выдохнула я, прижимаясь щекой к прохладной столешнице. — Опять кошачий. Говори по-человечески. — Мр-рня-я. Цунаде что-то ворчала, Джирайя хохотал, но я уже не разбирала слов. Потом кто-то тряс меня за плечо. — Так, хватит, — приказала Цунаде. — Проводить тебя? — Не-а, сама. Пока-пока. Мир качнулся, пришлось ухватиться за край стола. Джирайя протянул руку, но я отмахнулась, поймала равновесие и выпрямилась, гордо вскинув подбородок. Оставила деньги и побрела прочь, оставляя их смех за спиной. Саке согревало, но где-то под рёбрами всё равно было пусто. Как всегда после заданий, когда адреналин схлынул, а возвращаться было не к кому. — Может, проводить? — глядя как меня шатает, спросил Джирайя. — Не нужно, — улыбнулась Цунаде собственным мыслям и повернулась в пустоту. — Если беспокоишься, можешь проводить. Из темноты бесшумно возник шиноби в маске АНБУ, преклонил колено и исчез. — С каких пор АНБУ выполняют личные просьбы? — хмыкнул Джирайя. — Я не просила, — Цунаде хитро сощурилась. — Я разрешила. — Ходят слухи, что Орочимару мёртв, — тихо сказал Джирайя. Цунаде замерла с пиалой у рта. — Но мне нужно знать точно, — добавил он. — Будь осторожен, — произнесла она уже охрипшим голосом.* * *
Ночь проглотила Коноху. Луна спряталась за тучами, я брела в темноте, цепляясь взглядом за смутные очертания. Фонари не спасали, дальше метра ничего не разглядеть. Шатаясь по пустынной улице, никак не могла найти дорогу к дому. Путала повороты, попадала в тупики., «Опять не туда...» — пьяная мысль ворочалась в голове. Я редко бывала в Конохе. Миссии, АНБУ, Сора-ку, тренировки у Некоматы-сенсея выматывали так, что я чаще бегала на четырёх лапах, чем ходила на двух. Кошачья память держала тропы, запахи, деревья, но не человеческие улицы. Три года, а дорогу так и не выучила. Нюх уловил знакомый приторный аромат. Я побрела на него, ведомая невидимой нитью, и увидела закрытую дверь кондитерской Такехико. На ручке висел пакет. Сглотнула и нетерпеливо схватила, вчиталась: «Подкрепитесь, Арасияма-сама!» — Такехико-нян, — вытерла непрошеную слезу. — Святые котики, ты лучший кондитер! Набила рот и побрела дальше, довольно урча. В переулке меня настигло шестое чувство. Я замерла. — Арасияма-сама, — из темноты выступил парень в снаряжении АНБУ. — Вам нужна помощь? Прищурилась, разглядывая маску с клювом орла. Тадао. — Не-а. — Позволите вас проводить? Огляделась. Вокруг ни души, за спиной заросли. Обречённо кивнула и протянула ему леденец. Он смутился, принял угощение и повёл. Я плелась за его широкой спиной, чувствуя вину за его бескорыстную преданность. Мы уже сталкивались на заданиях. Пару раз он меня спасал. У пустынного района, огороженного высоким забором, Тадао остановился. — Дальше мне нельзя. Я выудила плитку своего любимого клубнично-йогуртного шоколада и вложила ему в руки. — Спасибо, семпай. — Тебе спасибочки! — развернулась и замахала. Он исчез. Я побрела дальше. «Может, позвать его в гости? Нет-нет-нет, Тадао на службе...» Печально опустив голову, проследовала дальше, не сворачивая с пустой главной дороги. «Почему я вообще здесь живу, так далеко? В поместье, которое Некобаа подарила после того задания...» Я тряхнула головой, отгоняя вопросы. Некобаа тогда сказала: «Один знакомый просил передать, квартал пустует. Живи». Я не спрашивала, кто. Какая разница? Стены не помнят. А если и помнят, то плевать. Я там не жила. Я там ночевала. Хранилище «ВС» — вот что имело значение. Секретная лаборатория. Моя техника. Моя проклятая регенерация, из-за которой я не могу умереть, даже когда хочется. Цунаде лично наложила печать, чтобы никто не добрался до записей о природе «ВС». Вторжение — смерть. «Как одиноко...» Горестно вздохнула и доела последнее лакомство. — Мрф! Хочется молочка! — запричитала в тёмное небо. — Ну почему рядом нет круглосуточных магазинов?! Дома неделю не была, в холодильнике мышка повесилась... Свернула в переулок. Здесь тише. Воздух холоднее. И чем дальше, тем сильнее сжималось что-то под рёбрами. Не пьяная тошнота, а древний, выдрессированный страх. Ноги замедлили шаг, словно угадывая близость запретной территории. В голове ватный туман. Ни лиц бандитов, ни запаха крови. Только тепло саке и глупое желание добраться до подушки. И тут взгляд наткнулся на красно-белый знак на стене. Веер. Герб клана Учиха. Туман разорвало ледяным ветром. Щёки вспыхнули, руки задрожали. Я поспешила вперёд, отводя глаза. «Почему меня так трясёт от этого знака?» — мелькнула вялая мысль. Попыталась ухватить её за хвост, но она выскользнула, как мокрое мыло, оставив смутную тревогу и желание бежать. Так всегда бывает, когда я пытаюсь думать об Учиха. Мысль есть, и тут же её нет. Будто кто-то выключил свет в комнате, куда я пытаюсь заглянуть. В висках начинает противно звенеть. Но память уже схватила за шкирку и потащила в прошлое. Перед глазами встали руины. Запах пепла и пыли, каменная крошка под ногами. И его голос. Холодный, как сталь. Данзо. Побрела дальше, чувствуя, как где-то глубоко, в той части сознания, которую я старательно не трогала, что-то щёлкало. Тянуло в прошлое туда, где три года назад я шла по этим же улицам совсем другая. С приказом убить человека, который почему-то отказался меня убивать.* * *
Около трёх лет назад я возвращалась с задания. Под прикрытием «Акане» я отработала в соседней стране и теперь безнадёжно опаздывала на финальные бои экзамена на Чуунина. Мысль об этом хлестала, как плётка, пока я летела сквозь лес, едва касаясь веток. Длинные рукава кимоно хлопали на ветру, золотые шпильки в причёске звенели при каждом прыжке. Впереди показались очертания главных ворот Конохи. Я на ходу сложила печать, экономя чакру. Тёплая волна прошла по телу. Каштановые локоны «Акане» уступили место моим бирюзовым прядям, голубые глаза вернули природный фиолетовый оттенок. Грим я не стирала, некогда. «Наруто точно справится, — подумала я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Хотя Джира-нян был не в восторге, когда мой разряд молнии попал в него у водопада. Нечего было в кустах прятаться!» Смех вырвался сам — звонкий, почти детский. Я тут же прикусила язык. Шиноби не хихикают. Особенно те, кто метит в капитаны АНБУ. Я резко затормозила. Ворота Конохи зияли проломами. Стены в трещинах и копоти. Пыль ещё не осела, воздух был густым и горьким: пепел, кровь и что-то ещё. Что-то знакомое. Будто моё тело помнило то, что разум давно стёр. «Что здесь...» Не додумала. Рванула вперёд. Высокие окобо — неустойчивые, дурацкие — скользили по обломкам, рукава путались. В этом наряде я была не бойцом, а мишенью, приманкой. Но ноги несли сами, и я перепрыгивала через завалы, чувствуя только ветер в ушах и холод нарастающей паники в груди. — Арасияма-сама! Тадао выскочил из-за угла бледный, с дрожащими руками. Взгляд скользнул по кимоно, по набелённому лицу, но он промолчал. — Что случилось, Тадао? — голос сорвался на писк. — На Коноху напали. Звук и Песок... во главе с Орочимару-сама. — Он сглотнул. — Третий Хокаге-сама погиб. Мир качнулся. Я проглотила ком в горле. Старик, который когда-то подписал приказ о моём зачислении в Академию. Который смотрел на меня с жалостью, а не с расчётом. Меня передёрнуло. Шиноби не плачут. — Какаши-семпай без сознания, — продолжал Тадао, стараясь держать голос ровно. — Джирайя-сама и Наруто ушли за Цунаде-сама. Её назначат пятой Хокаге. — Арасияма. Голос за спиной был холодным и ровным, как сталь. Я медленно обернулась. Данзо. Его единственный глаз, полный безразличной ярости, пригвоздил меня к месту. Тадао тут же преклонил колено. Я не успела. — Какаши пал жертвой Учихи Итачи, предателя Конохи. Ледяной ужас сковал тело. Этот перебинтованный старик всегда вселял в меня животный, выдрессированный страх. Данзо не прощал ошибок. А я... была его ошибкой. Которую он хотел исправить. Я знала, что он меня не любит. Для него я была бракованным инструментом, который ещё не сломался. Но пока я полезна — он терпит. — Пока ты занималась ерундой, — его взгляд с брезгливым холодом скользнул по моему наряду, по набелённому лицу, по алым губам, а затем впился в бирюзовые пряди, выбившиеся из причёски, — Коноха подверглась нападению. Машинально пригладила волосы. Чакру на поддержание внешности «Акане» я развеяла, а смыть грим поленилась, не сняла кимоно. Думала, успею. Думала, никто не заметит. Стояла перед ним не гейшей и не шиноби, а пугалом, собранным из двух разных людей. — Ты — безродное дитя, Арасияма, — продолжил он. В его голосе не было эмоций, только факт. — Ты выживешь где угодно. В грязи. В холоде. В чужой шкуре. Это твоё единственное достоинство. Не растеряй его, возомнив себя человеком, которому нужен дом. «Дом мне не нужен, — хотелось ответить. — Мне нужны ответы». — У меня была миссия по разведке. Вы сами... — начала я. — Отправляйся за предателем, — отрезал он. — Захвати для допроса. В противном случае уничтожь на месте. Я замерла. «Учиха Итачи. S-ранг. Он знает, что я не справлюсь. Знает и всё равно посылает. Это не приказ. Это утилизация». Молчание затянулось. В нём не было гнева. Только расчётливое удовлетворение человека, который наконец нашёл способ избавиться от ненужного инструмента, сохранив лицо. — Или ты передумала стать капитаном АНБУ? — спросил он с ленцой. Капитан. Доступ к секретным архивам. Возможность найти того, кто меня спас. — Это же самоубийство! — Тадао шагнул вперёд. — Заткнись, мальчишка. На стены, — не глядя на него, бросил Данзо. Я встретила взгляд Тадао. В его глазах был страх. За меня. — Слушаюсь, Данзо-сама. Я опустила взгляд и призвала маску. Фарфоровую, с кошачьими ушами. Она легла на кожу поверх грима — холодная, привычная. Теперь я была никем. Тем, кем нужно. Гейшей и убийцей в одном теле. Инструментом. «Твоё тело — оружие. Оружие не должно чувствовать. Оно выполняет миссию». Я тряхнула головой, прогоняя его голос, и исчезла в облаке дыма, оставляя Тадао одного среди руин.* * *
Запах гари ещё держался в носу, когда я мчалась прочь из Конохи, даже не переодевшись. Кимоно путалось в ногах, причёска растрепалась, выпуская бирюзовые пряди. Маска давила на лицо, фарфор холодил кожу поверх грима. Двигалась быстро и бесшумно, но мысли разбегались, как перепуганные котята. И я заблудилась почти сразу. Как всегда, как везде. Тело вело туда, куда разум боялся идти. Вскоре лес расступился, и я наткнулась на маленькое поселение: несколько домов, пустые улицы, ни души. Забралась на крышу самого высокого здания, сложила печать концентрации. Обследовала сенсорным восприятием три километра вокруг и нашла чакру врагов: огромную, тёмную, пульсирующую где-то впереди. — Что за дьявольщина? — выдохнула, отступив на шаг. — Захватить или уничтожить? Это вообще возможно? Злобно пнула глиняную черепицу. «Если не вернусь с его головой, Данзо найдёт способ убить меня медленнее и больнее, чем предатель Учиха. Выбора нет». Я решительно кивнула самой себе и устремилась в лесную чащу за селением, откуда чувствовалась ужасающая чакра. Скрывалась в тени деревьев, подбираясь как можно ближе. Бесшумно, как кошка, крадущаяся к добыче. Как учили. Как умела. Затаилась на высокой ветке, прижав уши — нет, волосы — к голове, и замерла. Две фигуры в чёрных плащах с алыми облаками сидели у костра. Огромный мужчина с мечом, замотанным в бинты, что-то говорил, второй — худощавый, с чёрными волосами, собранными в низкий хвост — молча слушал. Я призвала книгу розыска Бинго. Лихорадочно пролистала страницы. Чёрные волосы, чёрные глаза. Предатель. Убийца собственного клана. — Учиха Итачи... — прошептала одними губами. Голова резко заболела. Так, будто кто-то ковырялся в моих воспоминаниях, пытаясь что-то вытащить на свет. Рядом с ним в книге значился другой. Хошигаке Кисаме. S-ранг. Оба. Мечник Тумана, убийца даймё. Если Итачи цель, то этот смертельная преграда на пути к ней. Я сжала страницы, унимая дрожь в пальцах. Сложила печати, книга испарилась. «Прослежу. Подожду, пока уснут...» От его ауры волосы на затылке встали дыбом раньше, чем я успела шевельнуться. Даже не услышала — почувствовала. Тот самый животный страх перед опасным хищником. Я рванулась в сторону, и в тот же миг кунай скользнул по моей маске, оставляя царапину на фарфоровой щеке. Отскочила на безопасное расстояние и обернулась. — Клон? — вырвалось у меня. Я не поняла, когда он успел. Сенсорное восприятие молчало. Передо мной возникла тень. Два алых глаза с чёрными точками зрачков смотрели в упор. «Шаринган!» — мысль ударила как хлыст и дёрнула взгляд вниз, к его ногам, к плечам, куда угодно, только не в глаза. Тело сработало на рефлексах, вбитых Какаши на тренировках. Не смотри в глаза. Никогда не смотри в глаза Учихе. — Араси? — бархатный, низкий голос дрогнул. Я оцепенела. Веки сами собой распахнулись, и я встретилась с алым взглядом. Он знал моё имя. Я не представлялась. Его взгляд скользнул по кимоно, по маске, нет, выше. К волосам. Задержался на макушке. Бирюзовая прядь выбилась, упала на лоб. «Откуда?» Мысль ударилась о что-то глухое, непробиваемое, будто я пыталась вспомнить сон, который тает при пробуждении. Где-то глубоко, в самой тёмной части сознания, что-то зашевелилось. Узнавание. Тёплое. Родное. И тут же резкая, обжигающая боль в висках, словно раскалённая игла вошла прямо в мозг. Я мотнула головой, отгоняя и боль, и воспоминание, которого не было. «Не думай. Не вспоминай. Это опасно». Чей это голос? Мой? Или чужой, вшитый в подкорку? Взять ситуацию под контроль. Допрос — первое, чему учат в АНБУ. — Откуда ты меня знаешь? Он не ответил. Смотрел на меня, и в алых глазах что-то медленно гасло. Веки чуть сузились, зрачки дрогнули. Лицо осталось неподвижным. Только пальцы, сжимавшие кунай, медленно разжались и сжались снова. Единственное, что выдало — короткий, почти беззвучный выдох. Разочарование? Принятие? Молчание затягивалось, и от этого становилось только страшнее. — Что ты здесь делаешь? — спросил он наконец. Голос ровный, холодный. Будто и не дрожал секунду назад. «Выбора нет, — поняла я. — Придётся сражаться. Я не могу просто сбежать». Сложила ручные печати, концентрируя чакру. Сделала глубокий вдох и резко выдохнула мощную струю огня прямо в его сторону. Теневой клон Учихи исчез в облаке дыма, но перед этим посмотрел на меня. Странно. С какой-то печалью. Будто сожалел. Будто знал что-то, чего не знала я. Мне было мало. Я начала поспешно складывать другие печати, преобразуя чакру в природу Ветра. Снова выдохнула, добавила к огню ветреный поток, усилив атаку в разы. Пламя взметнулось к небу, пожирая всё вокруг, несясь по земле в сторону противников.* * *
— Сзади! — рявкнул Кисаме, но было поздно. Пламя накрывало поляну. Итачи исчез, уклоняясь от огненной волны. Кисаме поспешно сложил печати и выплюнул целую стену воды. Она врезалась в пламя с протяжным шипением, породив густой пар, который окутал поляну. Противников не было видно, но я чувствовала их чакру — тяжёлую, пульсирующую. Бесшумно ступая по мокрой траве, обошла поляну и оказалась за спиной у Кисаме. Призвала катану. Замахнулась. Ударила. — Самехада заметила твою чакру, — сказал он, не оборачиваясь. Лезвие встретило не плоть, а чешуйчатую тушу меча. Тот дёрнулся в руках Кисаме, разворачиваясь плашмя, и в тот же миг я почувствовала, как из тела что-то вытягивают. Будто открыли кран, и жизнь утекала вместе с чакрой. Тридцать процентов. Пятьдесят. Семьдесят... Ноги стали ватными, руки налились свинцом. Катана выскользнула из онемевших пальцев и с глухим стуком упала в траву. Самехада заёрзала. Дёрнулась ко мне, глухо загудев, будто почуяла лакомство. Кисаме повернулся. Возвышался надо мной, скаля клыки. Его рыбьи глаза сузились, в них мелькнуло что-то похожее на удивление. — Чего? — он встряхнул Самехаду. — Ещё хочешь? Меч вильнул рукоятью. Почти жалобно. Кисаме хмыкнул и перевёл взгляд на меня. — Давно она так не радовалась, — протянул он. — Самехаде по вкусу твоя сладкая чакра, девочка. Очень... кошачья. Он облизнул клыки, будто сам распробовал этот вкус. — Пожалуй, оставлю тебя на десерт. Я попыталась отступить, но ноги не слушались. Чакра едва тлела где-то на самом дне, недосягаемая, как вода в пересохшем колодце. — Кисаме. Итачи возник перед напарником, загородив меня собой. Красные глаза смотрели холодно, но в их глубине что-то было, не ледяная пустота, а напряжение. — АНБУ Конохи, да? — Кисаме покосился на меня, ухмыляясь. — Но ваши глаза ещё не восстановились, Итачи-сан. А у этой девочки занятная чакра. Самехада хочет добавки. — Иди вперёд, — ровно сказал Итачи. — С этим ребёнком я разберусь. — Я мог бы просто отрезать ей ноги, и она не... — Кисаме. В голосе Учихи появились стальные ноты. Одно слово и больше ничего. Он стоял ко мне спиной. Высокий, прямой, плащ с алыми облаками намок и тяжело облегал плечи. Вода стекала по длинным чёрным волосам, собранным в низкий хвост, блестящим от дождя, как шёлк, как вороново крыло. И мне вдруг безумно захотелось протянуть руку. Просто коснуться. Узнать, такие ли они мягкие, как казалось. Ветер колыхнул его плащ, и я вздрогнула. Мне почудилось... нет. Не могло же мне почудиться. Под тканью что-то шевельнулось: длинное, чёрное, гладкое. Хвост. Раздражённо хлестнувший в тот миг, когда Кисаме предложил отрезать мне ноги. «Или это просто ветер? — спросила я себя. — Или я правда схожу с ума, с котами переобщалась?» Но тут его уши на макушке — воображаемые, но в тот момент почти реальные — чуть повернулись в мою сторону. Острые. Чёрные. Навострённые. Он слушал. Меня. Моё дыхание. Моё бешено колотящееся сердце. «Он кошак. Дикий. Опасный. Непредсказуемый. Зачем я ему? Почему я... не хочу бежать?» Ответа не было. Только страх. Не перед ним — перед собой. Мысль ускользнула, потому что Кисаме хмыкнул. — Ладно, Итачи-сан. Развлекайся. Но если она окажется не просто ребёнком, я скажу: «Я же говорил». Он исчез в облаке дыма. Я успела заметить его расчётливый взгляд и то, как Самехада дёрнулась в мою сторону. Итачи медленно обернулся, и я встретилась с его бездонными чёрными глазами. В них не было холода. Только усталость — бесконечная, выжженная. И что-то ещё, чему я не знала названия.* * *
Я с грохотом воткнулась в фонарный столб. Настоящий. Здесь и сейчас. В Конохе. Боль прострелила лоб, перед глазами заплясали звёздочки. Потёрла ушибленное место под чёлкой. Короткие пряди на макушке взбудораженно встали торчком, я нервно пригладила их ладонью. Пошатнулась, схватилась за холодный металл. Тёмная улица. Вонючий переулок. Я дома. Не на миссии. Никакой поляны. Никакого Кисаме. «Хватит, — приказала я себе. — Я пьяная, я устала, и мне надо домой». Кошачья ловкость не подводила меня. Даже пьяную. Даже уставшую. Я вскочила на ближайшее здание: низкое, с покатой крышей, покрытой каменной черепицей. Сделала шаг. Второй. На третьем поскользнулась. Черепица была мокрой. Мои окобо деревянными. А чувство равновесия окончательно пьяным. Не успела даже пискнуть. Спина встретилась с землёй. Боль вспыхнула в лопатках, прокатилась по позвоночнику — каждая косточка ныла и жаловалась на жизнь. — Больно-то как… — простонала я. Луна выглянула из-за туч. Будто говорила: «Сама дура». И в тот же миг память ударила больнее, чем мостовая. Лес. Густой, тёмный, пахнущий сыростью. А я лежала на холодной земле Конохи и не могла понять, где настоящее, а где три года назад. С ним. «Ребёнок. Он назвал меня ребёнком». Я должна была обидеться. Должна была зарычать, что я АНБУ, что меня не так легко… Но промолчала. Потому что он был прав. Я чувствовала себя именно так — маленькой, потерянной, застывшей перед чем-то огромным, чего не понимала. Где-то глубоко шевельнулось странное тепло. Он видел во мне не оружие. Не пешку. Просто ребёнка, который заблудился. Убийца собственного клана. Предатель. S-ранг. Мог прикончить меня одной техникой — чакры почти не осталось, руки дрожали. Инстинкты орали «беги», но тело замерло, как кошка перед манящим теплом. Исходящий от него жар я чувствовала кожей. Не тот обжигающий огонь, которого ожидала от убийцы, другой. Глубокий. Как тлеющие угли в ночном костре: не жгут, но греют. И тянут. Его чакра пульсировала на грани моего восприятия: тяжёлая, тёмная, но не враждебная. Обволакивала, как тяжёлое одеяло в зимнюю стужу. Я должна была вырваться. Но стояла. И не боялась. И это пугало сильнее, чем он сам. Тишина затянулась. Он смотрел. Ждал. Изучал. Будто видел сквозь фарфор. И не спешил нападать. — Кто тебя послал, Араси? Имя снова слетело с его губ так естественно, будто он произносил его сотни раз. Я молчала. «Беги. Ударь. Сделай что-нибудь». Мысли разбегались, одна цеплялась за другую, третья путалась под ногами. «Почему он знает моё имя? Почему не атакует? Почему его чакра такая... тёплая?» Он сделал шаг. Я не отступила, ноги приросли к земле. Второй шаг, и он оказался передо мной. Моргнула. Резкий рывок и фарфоровая кошачья мордочка упала на землю. Воздух коснулся кожи там, где маска скрывала лицо от мира. Теперь он видел меня: всю в белилах и румянах, не безликого АНБУ. Его взгляд скользнул по глазам, губам и остановился на волосах. На той самой бирюзовой пряди, упавшей на лоб. «Он узнал меня по волосам. Но как? Мы не знакомы. Я бы запомнила... запомнила бы его...» Он приблизился. Пальцы поймали моё запястье, крепко сжали. Я пискнула, дёрнулась, он ослабил хватку. Синяк уже наливался под кожей. — Кто приказал тебе? — повторил он, нависая надо мной. Голос тише, но твёрже. Мир поплыл. Я почувствовала, как он вгрызается в сознание, вытаскивает воспоминания, ищет ответы: Данзо, приказ, лицо Какаши, холодный голос старейшины, мои страхи, мою боль, моё одиночество... «Нет! НЕТ!» Я вспомнила уроки Какаши. Остановила поток чакры. Рванулась из иллюзии, как кошка, перегрызшая лапу в капкане. Гендзюцу развеялось. Я тяжело дышала, перед глазами всё плыло. Сердце колотилось где-то в горле. Но он успел считать ответ. — Данзо, значит. — В его глазах больше не было холода. Только ярость. Глубокая, выжженная. Я дёрнулась — бежать, спасаться. Но он не отпускал запястье. Синяк пульсировал под его пальцами. — Отпусти! — прошипела я, дёргаясь, как пойманная мышь. Вместо ответа он притянул меня ближе. Рука легла на мою щёку, пахнущая дымом и чем-то далёким, почти забытым, и начала тереть. Грубо. Нетерпеливо. Стирать белила, румяна, остатки «Акане». — Что ты… — голос сорвался. Губы горели, он слишком сильно тёр, кожа саднила, они онемели. Будто больше не принадлежали мне. — Не прячься. Его пальцы всё ещё лежали на моей щеке. Жар от них разливался по скулам, по шее, спускался ниже. Кровь приливала к лицу. Сердце пропустило удар. Где-то в животе разлилось странное, тянущее тепло. Его лицо было слишком близко. Чёрные глаза — бездонные. Длинные ресницы. Острые скулы. Опасный. Прекрасный. Как пантера. «Дура! Он враг. Он предатель. Он только что был в моём сознании. А я...» Слово «любуюсь» не должно было даже возникать в голове шиноби на задании. Но его пальцы всё ещё лежали на моей щеке, и я не могла заставить себя отстраниться. «Угроза. Нейтрализовать. Убить. Бежать». Голос Данзо, вбитый в подкорку годами тренировок кричал. Но мои ноги не бежали. Я смотрела в его глаза и не могла отвести взгляд. Потому что где-то там, в самой глубине, знала: он не причинит боли. Не той, к которой я привыкла. Не той, которую умела терпеть. Он причинял другую. Ту, от которой плакала та девочка, запертая глубоко внутри. И я не знала, что с этим делать. Пальцы, пахнущие дымом, скользнули от щеки к губам, и разжали мне челюсть. Будто я была котёнком, которого осматривают на блох. Бесцеремонно вторглись в рот и придавили язык к нижней челюсти. Мир схлопнулся до точки. Я перестала дышать. «Укуси. Сделай что-нибудь». Голос Данзо бился в висках, острый, как лезвие. Но тело не слушалось. Я стояла, парализованная стыдом и этим жутким изучающим прикосновением. Он не торопился. Надавил глубже, на корень языка, туда, где Корень обычно вживляет печать молчания своим ценным инструментам. Я дёрнулась, захлёбываясь, но он держал крепко. В этом не было ни ласки, ни жестокости, лишь холодный расчёт полевого хирурга, проверяющего целостность марионетки. И среди этой клинической, унизительной процедуры я вдруг уловила что-то странное. Где-то на грани его собственного привкуса — металла, горечи, пепла — почудилось почти родное. За слоем дыма прятался другой запах: почти забытый, как аромат сухих трав на старом чердаке. Не отвратительный. Чужой, но почему-то не пугающий. — Печати нет. Его пальцы покинули мой рот так же внезапно, как вошли. Воздух обжёг опустевшее нёбо холодом. Я отшатнулась, вытерла губы тыльной стороной ладони, всё ещё чувствуя фантомное давление там, где он нажимал. «Данзо ставит такие на своих, чтобы онемели, если заговорят о нём». Я сглотнула. Горло саднило. Но язык слушался. «Я не заслужила даже этого». Почему-то от этой мысли стало гаже. Печать — это защита. Извращённая, рабская, но защита. А меня оставили голой. Почему? Ответ пришёл сам, отвратительный в своей простоте. «Акане». Мысль оборвалась. Я не хотела додумывать. Итачи смотрел на меня долго, странно. Взгляд скользнул по глазам, по дрожащим губам, по бирюзовым прядям, и в нём мелькнуло что-то похожее на понимание. Или смирение. Он что-то понял. Что-то, чего не скажет. Его рука дрогнула, будто он хотел коснуться моего лица снова, но остановился. Сжал пальцы в кулак. — Что тебе приказал Данзо? Голос низкий, ровный. Без угрозы. Без давления. Но вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Я молчала. Сжимала зубы так, что заныли челюсти. «За разглашение смерть». — З-захватить или уничтожить на месте. И сразу замерла. Стыд обжёг щёки, волна поднялась от груди к лицу, к ушам, к макушке. Но в его глазах не было торжества. Только что-то тяжёлое. Усталое. Почти печальное. — Понятно. Одно слово. Прозвучало как приговор. Не мне. Ему. Будто он надеялся на другой ответ, но получил тот, которого боялся. Я стояла, сжавшись, и не понимала: почему я не жалею о том, что сказала? Почему мне... легче?* * *
Итачи стоял, глядя на меня, словно читал как открытую книгу. — Чакры нет. Ты не справишься. Без насмешки. Только факт. Это взбесило сильнее, чем если бы он расхохотался. «Не справлюсь? Я тебе покажу». Я знала, что это глупо. Техника не доведена до ума, нападение на S-ранг в таком состоянии — самоубийство. Но там, глубоко внутри, что-то ждало. Звенело, как натянутая струна, и требовало выхода. Никогда не понимала, что это такое. Просто знала: когда становится совсем невыносимо — оно просыпается. Оцарапала большой палец о клык. Кровь выступила мгновенно. Провела по груди, оставляя влажный след. Сложила печати. «Остановись, — кто-то нашёптывал как во сне. — Ты не в форме. Отступай». Но я не могла. Потому что в глазах Итачи было только сожаление. Жалость. «Я не ребёнок. Я почти капитан АНБУ». — Развейся, «Ветер»! Дым хлынул из ниоткуда, заклубился вокруг, скрывая меня. А когда рассеялся в моих руках был он. Полутораметровый клинок. Меч вибрировал в ладонях, будто чувствовал мою злость, мою обиду, моё отчаянное желание доказать. Он всегда был живым, я знала это. Хотел говорить, но я не понимала его языка. И от этого бессилия он бесился, круша всё вокруг. «Давай, — прошептала я ему. — Покажем». Остатки чакры я выплеснула в лезвие. Всё, что осталось. До последней капли. Не знаю, что я сделала не так. Или сделала слишком правильно. Но техника вырвалась из-под контроля в ту же секунду, как я её запустила. Торнадо взметнулся к небу: ревущий, с молниями, бьющими из его нутра. Воздух загудел, засвистел, завыл, сама природа взбесилась. Молнии хлестали во все стороны, поджигая траву, раскалывая камни, вырывая деревья с корнями. «Слишком сильно… слишком…» Я не могла остановиться. Чакра утекала, как вода из разбитой плотины, и меч в моих руках дрожал, норовил вырваться. Не успела даже пискнуть. Меня оторвало от земли, как сухой лист. «Нет-нет-нет-НЕТ!» Меч выскользнул из онемевших пальцев и исчез в облаке дыма, оставляя меня беззащитной посреди разбушевавшейся стихии. А потом грянул взрыв — моя же собственная энергия, вышедшая из-под контроля. Ударная волна врезалась в грудь, выбивая остатки воздуха из лёгких. Я полетела спиной вперёд. Мир превратился в калейдоскоп из вспышек, воя ветра и мелькающих обломков. Резкая боль обожгла плечо. Краем глаза я успела заметить, как длинный алый рукав отрывается и улетает в темноту. Кружится, словно подбитая птица с переломанным крылом. Вышитый моими любимыми нарциссами. Такими неуместными в этом аду из молний и ветра. «Кимоно... подарок Некобаа...» Мысль была нелепой, неуместной — но именно она заставила сердце сжаться сильнее, чем близость смерти. Ткань, которую передала бабуля-кошка от поклонника «Акане». Которая пахла домом. Единственное красивое, что у меня было. В лицо летели острые щепки, комья земли, ледяные капли. Я зажмурилась, готовясь к удару. Удара не последовало. Тёплые руки перехватили меня в воздухе: крепко, надёжно, как если бы я была котёнком, сорвавшимся с крыши. Рывок, смена направления, и спина мягко прижалась к шершавому стволу дерева. Итачи опустился вместе со мной. Я оказалась полусидящей, вжатой в дерево, а он нависал сверху, упираясь коленом в землю рядом с моим бедром. Закрыл собой от осколков, от молний, от моего собственного безумия. Я распахнула глаза. Он смотрел туда, где рваный торнадо добивал остатки поляны. «Он... защищает меня?» Вокруг всё ещё свистели осколки, трещали молнии, падали подкошенные деревья. А я чувствовала только его тепло. Его ладони на моих плечах. Его грудь, прижатую к моей теснее, чем следовало.* * *
Ветер стих. Молнии погасли. Тишина опустилась на поляну тяжёлой ватой, такой густой, что заложило уши. Итачи не спешил отстраняться. Его взгляд переместился на мой рукав. Вернее, на то, что от него осталось. Обрывки алой ткани. Вышитый нарцисс, разорванный пополам. Что-то мелькнуло в его взгляде, не просто узнавание. Что-то глубже. Горькое. Потом он посмотрел на моё лицо. Чёрные глаза скользнули по щекам, по царапинам, по взъерошенным волосам, в которых ещё потрескивали остатки статического электричества, — и задержались на моих глазах. Изучающе. Внимательно. Будто пытался разглядеть что-то за поверхностью. Я ждала. Удара. Угрозы. Насмешки. — Как опрометчиво, — сказал он наконец. — Сильная техника. Но не завершённая. Он отодвинулся. Медленно, проверяя, не упаду ли я без его рук. Тело больше не прижимало меня к дереву, но тепло осталось: на плечах, на груди, на лице, где его дыхание всё ещё касалось кожи. Когда он выпрямился, его волосы скользнули по моему плечу, и я вздрогнула от этого мимолётного прикосновения. Но он не ушёл. Колено всё ещё упиралось в землю рядом с моим бедром, рука лежала на стволе над моим плечом, будто он забыл её убрать. Глаза изучали моё лицо с тем же вниманием, с каким только что смотрели на разорванный нарцисс. Я чувствовала себя раздетой. Не физически, под его взглядом исчезали все слои. Маска АНБУ, которую он сорвал. Грим «Акане», который он стёр. Броня, которую я выстраивала годами. Оставалась только я — голая, настоящая. Та, кем была до Данзо, до академии, до всего. И тут это случилось. Остатки чакры — жалкие, ничтожные искры — выплеснулись наружу без разрешения. Короткие пряди на макушке встали дыбом. Два острых треугольника — «кошачьи уши», как называл их Наруто, — предательски топорщились над моей головой. «Только не это. Только не сейчас». Я знала, как выгляжу. Смешно. Жалко. Как загнанный котёнок. Подняла взгляд, готовая к насмешке. К презрению. К тому, что он скажет «какой ребёнок» и исчезнет, оставляя меня одну в этом лесу: разбитую, униженную, никчёмную. Он улыбнулся. Не насмешливо. Не снисходительно. Тихо, почти незаметно. Уголки губ дрогнули, разгладили суровые линии лица. Что-то мелькнуло в его глазах. Тёплое. Живое. Человеческое. И вдруг он перестал быть врагом. Перестал быть предателем, убийцей клана, S-рангом из списка Бинго. Просто парень. Который смотрит на смешные уши из волос и не может сдержать улыбку. Внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, о существовании которой я даже не подозревала. Живот свело голодной судорогой, будто тело вспомнило о потребности, которую разум давно разучился распознавать. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, отдаваясь гулом в висках. Воздух стал вязким, непригодным для дыхания. «Что это? Так не должно быть. Я не должна...» Но я смотрела на его губы, изогнутые в этой странной, неуместной мягкости, и не могла заставить себя отвернуться. Голос Данзо молчал. Внутренний командир выключился, оставляя меня наедине с этим тянущим, пугающим чувством. Я ненавидела его за эту улыбку. И боялась, что он перестанет. Но она исчезла так же быстро, как и появилась. Итачи отвернулся, посмотрел куда-то в темноту. Его лицо снова стало каменным. Но я успела увидеть. Запомнить. — Акацуки, — сказал он тихо. — Девять отступников S-ранга. Их цель — хвостатые звери. Для Конохи угрозы нет. Им нужен только Девятихвостый. Но сейчас он под защитой Джирайи-сама. Его не тронут. Я моргнула. Девятихвостый. Наруто. Холодная волна прошла по спине. — Зачем ты мне это говоришь? — прошептала я. Он повернул голову. Взглянул на меня. — Затем, что кто-то должен знать правду. И передать её тем, кто принимает решения. «Он хочет, чтобы я рассказала Данзо? Использует меня как курьера?» Но в его голосе не было приказа. Только усталая просьба, будто он слишком долго нёс этот груз один и просто хотел поделиться. Я не знала, верить ли ему. Не знала, что сказать. Но почему-то — вопреки всему, чему меня учили — я верила. Он замолчал. Я думала, скажет ещё что-то, объяснит, прикажет. Нет. Просто смотрел. Взгляд скользнул по лицу, задержался на дурацких ушах, вставших колом. Я не моргала. Слишком близко. Красивый. Опасный. Чужой до дрожи, и до дрожи родной. Мой взгляд сам упал к его губам. Секунда. В груди перевернулось тянущее, запретное. Я спряталась за чёлкой, щёки горели. «Только бы не заметил». Поздно. В его глазах что-то сдвинулось. Мой стыд сказал больше слов. Прочитал. Всё понял. На мгновение в его глазах мелькнуло сомнение. Короткое, острое. Он замер. Стало страшнее, чем от атаки. Потому что он не атаковал, а выбирал. Взвешивал на невидимых весах цену того, что могло произойти. А потом начал приближаться. Медленно, давая мне все шансы отступить. Это был ответ на то, что я не смела попросить. Я не отстранилась. Его дыхание коснулось моих губ: горячее, сбивчивое, дрожащее. Рука легла на щёку не так, как тогда, когда он стирал грим. Мягко, почти невесомо. Пальцы чуть подрагивали, и от этой осторожности стало ещё больнее. Он остановился в миллиметре, давая мне последнюю возможность отшатнуться. Я не отшатнулась. И тогда он сорвался. Губы накрыли мои — сухие, горячие, чуть шершавые. От него пахло дымом и горечью. Я замерла, потому что не знала как, не умела, и всё равно потянулась ближе. Паника вспыхнула где-то в груди, но тут же захлебнулась. Он вёл. Его губы направляли мои, мягко, но настойчиво, а потом вдруг замерли на полвдоха. Будто вспомнил. Кто он. Кто я. Пальцы на моём затылке напряглись — ещё мгновение, и он отстранится. Я зажмурилась, вцепилась в его плащ и потянула на себя. «Не отпущу. Не сейчас». Он выдохнул и контроль треснул. Губы приоткрылись, влажное тепло коснулось нижней губы. Горький вкус, как крепкий чай, который заваривают слишком долго. Он целовал так, будто сдерживался слишком долго. Пальцы сжали волосы у корней, притягивая ближе. Крепко, почти отчаянно. Мир поплыл, теряя очертания. Остались только его руки, его дыхание, и сердце под моими пальцами: быстрое, сбивчивое, такое же оглушительное, как моё собственное. Где-то на задворках сознания взвизгнул и заткнулся голос Данзо. Потому что Итачи смотрел на меня так, будто я была не оружием, не инструментом, а чем-то ценным. Я не думала. Не могла. Знала только одно: если он сейчас отстранится, я рассыплюсь. И, кажется, он тоже. Мои ногти впились, скомкали грубую ткань плаща, притянули его ближе. Он издал низкий, горловой звук — почти рычание, почти стон, — и в этот самый момент поцелуй оборвался. Резко, как натянутая до предела струна. Воздух ударил в губы холодом, обжигая влажную кожу. Он не отстранился сразу. Лоб прижался к моему, дыхание — рваное, тяжёлое — обжигало лицо. Я чувствовала, как он дрожит, почти незаметно. От этой дрожи становилось только страшнее. Потому что это был не страх, а усилие не сорваться снова. Я попыталась подумать. Не получилось. В голове стоял белый шум, сердце колотилось слишком громко в тесном душном пространстве между нами. А потом я ёрзнула. Слои кимоно сбились, скрутились вокруг коленей, ткань натянулась и давила. Я дёрнулась, пытаясь высвободиться, и моя босая ступня скользнула вверх по его бедру. Он замер. Весь. Словно я нажала невидимую кнопку, которая вырубила его контроль. Челюсти сжаты, ноздри раздуты, в глазах полыхало то самое, что он так старательно прятал. Его рука скользнула вниз. Крепко лбхватила мою голень, почти больно. Пальцы вцепились в кожу. Медленно скользнули к пятке. К ступне. Я перестала дышать. Он тоже замер, но не убрал руку. Смотрел вниз, туда, где его пальцы касались моей босой ступни. Во взгляде была странная, пугающая сосредоточенность. Будто он трогал не ногу, а что-то запретное. Что-то, чего был лишён так же долго, как я детства. Большой палец провёл по своду стопы изучающе, почти благоговейно. По телу прокатилась волна жара: от ступни к бедру, от бедра к животу. Я оторопела, не в силах отдёрнуть ногу. Перебирала в голове всё, чему меня учили: техники ближнего боя, захваты, болевые точки, методы допроса. Но он не давил. Не ломал. Не выведывал. Его пальцы просто двигались: изучали изгиб свода, линию косточек, нежную кожу под лодыжкой. Словно хотели сохранить это прикосновение где-то глубоко внутри, куда не дотянутся ни приказы, ни долг, ни сама смерть. Он поднял глаза. В них было только что-то тёмное, голодное. И тут же задавленное. Пальцы на моей щиколотке дрогнули и вдруг разжались, словно кожа превратилась в раскалённый металл. Костяшки свободной руки побелели. Кадык дёрнулся в тяжёлом, мучительном глотке. Челюсти сошлись с тихим скрежетом. Он боролся с желанием потерять контроль. Рука оторвалась от моей ноги будто преодолевая сопротивление. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я едва сдержала разочарованный вздох. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы между нами снова появилось расстояние. Выпрямился. Стал дальше. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Он молчал и смотрел. В этом взгляде было что-то, что я не могла расшифровать. Признание? Предупреждение? Обещание? Он констатировал факт: это случилось. И ни один из нас не сделал ничего, чтобы это остановить. «Он тоже сломан. Просто иначе». Я не знала, откуда взялась эта мысль. Но она была правдой. Я видела это в том, как он сжимал кулак до побелевших костяшек. В том, как его дыхание всё ещё не выровнялось. В том, как он смотрел на меня, будто я была чем-то, чего он не мог себе позволить, но отчаянно хотел. Вопросов было больше, чем ответов. И это пугало сильнее, чем если бы он достал кунай.* * *
Мир провалился во тьму. Рывком, будто кто-то выключил свет и зажёг другой. Я стояла посреди пустоты. Бесконечной, чёрной, беззвучной. Только где-то высоко, там, где должно быть небо, висел огромный белый глаз луны. Слепой. Холодный. Он не освещал, он смотрел. Проникал под кожу, в кости, в мысли. Итачи стоял напротив. Единственный живой объект в этой мёртвой пустоте. Чёрный плащ с красными облаками сливался с тьмой, видны были только лицо и руки. Бледные. Почти светящиеся. — Гендзюцу, — сказал он тихо. — Не бойся. Я не боялась. Странно, должна была. В его власти, в этой иллюзии, он мог сделать что угодно. Но внутри было только любопытство. И странное, тянущее тепло. Опустила взгляд. Под ногами чёрная вода гладкая, как зеркало. И в ней отражение. Моё. Без белил. Без румян. Без маски «Акане». Взъерошенные бирюзовые волосы распущены, фиолетовые глаза живые, настоящие. Я смотрела на себя и не узнавала. Подняла взгляд. Итачи смотрел на меня. Взгляд задержался на моих глазах чуть дольше, будто запоминал их цвет. — Вот так я тебя вижу. В этих словах было больше, чем в любом комплименте. Он видел ту, кем я была до Данзо. До «Акане». До всего. И хотел, чтобы я тоже увидела. Он сделал шаг. Я не отступила. Оказался передо мной. Его рука поднялась. Пальцы — длинные, бледные — почти коснулись моей щеки. Зависли в миллиметре. Я чувствовала тепло, исходящее от его ладони, такое близкое, такое желанное. Но он не прикасался. — Слишком рано. В этом шёпоте была такая боль, что у меня сжалось сердце. Не боль шиноби, не боль долга или миссий — боль человека, который хочет прикоснуться и не может. Не потому, что не смеет. А потому, что если прикоснётся сейчас, то уже не сможет отпустить. — Слишком рано? Для чего? Я не поняла. Для убийства? Для правды? Для... Он отступил. Рука упала. — Спи, Араси. Чернота дрогнула и погасла. Я провалилась в темноту. Настоящую, тяжёлую, беспамятную.* * *
Я очухалась в настоящем, соображая, что лежу на холодной земле. Пьяная. Плащ промок, лопатки саднило. Полежала ещё немного. Посчитала до десяти. Потом села, отряхнулась и побрела дальше, потирая ушибленное место. Вдали показались знакомые ворота. Моё поместье. Моя крепость. Моё одинокое убежище. Подарок Некобаа трёхлетней давности. Данзо называл меня «безродное дитя». Он был прав. Мне всегда было всё равно, где спать. В кошачьей шкуре в подворотне, свернувшись клубком на холодных камнях. На соломе в Кошачьей крепости, среди котов-ниндзя. В Сора-ку у Некобаа, на жёсткой циновке, пропахшей табаком и мятой. Я везде выживала. Везде засыпала. Но здесь было иначе. Горячая вода. Мягкие полотенца. И кровать. Я потянула тяжёлую створку на себя. Петли скрипнули — надо бы смазать, да всё руки не доходят. В нос ударил запах мокрой земли, трав и чего-то ещё слабого, древесного, как старые балки под крышей. Сад встретил тишиной. Грядки с целебными травами, которые поливал Наруто, пока я моталась по миссиям, темнели ровными рядами. Успел прополоть, зараза. И кошек накормил, судя по пустым мискам у крыльца. Я сделала шаг к дому. Потом другой. И остановилась. Воспоминание нахлынуло снова, вытесняя запах трав и мокрой земли. Я стояла посреди собственного сада, а перед глазами был другой двор. Другой дом. Заброшенный. Пыльный. Пахнущий сыростью и гнилым деревом.* * *
Тогда, три года назад, я очнулась на чём-то жёстком, пыльном. Заброшенный дом. Меня перенесли. Попыталась встать и не смогла. Села, превозмогая боль. Каждая мышца горела. В груди хрипело, голова гудела. Но хуже всего было запястье — тёмный, уже налившийся синяк. Пять отпечатков его пальцев. Кимоно испорчено, пояс исчез, ткань висела лохмотьями. Я провела пальцами по уцелевшему рукаву. «Нарциссы. Некобаа говорила, что узор выбрал какой-то знакомый. Кто?» Мысли не складывались. «Он поцеловал меня. Потом гендзюцу. А потом…» Провал. И в тот же миг голос Данзо прошептал внутри: «Ты провалила задание. Он жив. Ты жива. Оружие либо убивает, либо ломается. Ты сломалась?» «Нет. Я...» Не закончила. Попыталась почувствовать чакру. Ничего. Восстановление займёт часы. Обхватила колени руками. «Факты. Только факты». Он знал моё имя. Узнал по волосам, значит, видел раньше. Не убил, хотя мог. Дал информацию об Акацуки. Поцеловал. Я провела пальцами по губам. Они всё ещё горели. «Выводы». Я — курьер. Но дрожащие пальцы на моей ноге и надломленное «слишком рано» — это не тактика. Он знал меня раньше. «Что, если он не враг?» Нет. Данзо приказал убить его. Если бы Итачи был шпионом Конохи, старейшина знал бы. «А если не знал?» Я посмотрела на синяк. Провела пальцем. Больно, но почему-то приятно. Доказательство: он был здесь. Всё случившееся — правда. Что-то сдвинулось внутри. Обратной дороги не будет. Поднялась. Выбралась через окно босиком. Кимоно путалось в ногах. Пошла. Лес встретил тишиной. Луна спряталась, я ничего не видела. Спотыкалась, падала. Вставала. Шла. Чакра не возвращалась. Котёнок в незнакомом лесу. А потом небо на востоке посветлело. Я вышла на поляну и ноги подкосились. Легла, не в силах пошевелиться. «Немного... просто немного...» Закрыла глаза. Провалилась.* * *
Темнота отступила не сразу. Сначала прикосновение: тёплое, шершавое, по щеке, по носу, по лбу. — Араси-нян, проснись, ня. Будешь спать в таком месняте — простудишься. Я приоткрыла веки. Надо мной сидела Хина — светло-коричневая кошка в красном кимоно. Усы щекотали мне нос. — Хина? — просипела я. — Опять заблудилась, ня? — она склонила голову с кошачьей укоризной. Слёзы хлынули сами. Я схватила её, прижала к груди и разревелась, всхлипывала, как маленькая. Как та девочка, которой меня назвал он. «Жива. Не одна. Нашли». — От тебя ощущается знаконямая чакра, — раздался ворчливый голос. Денка вышел из-за дерева — кот в голубом кимоно с иероглифом «шиноби» на лбу. Хвост нервно дёргался. Он фыркнул и отвернулся, но я знала: волнуется. «Знакомая чакра. Тёплая, как тлеющие угли?» Мысль погасла. Сил думать не было. — Помогите, — прошептала я. Закрыла глаза. Тело сжалось, кости перестроились, кожа покрылась шерстью, пальцы втянулись в мягкие лапки. Трансформация заняла секунду, и вот я уже сидела на холодной земле чёрной кошкой с золотыми глазами. Маленькой. Съёжившейся. Кимоно осталось на траве: грязное, рваное. Нарциссы. Всё пропало. — Ня хочу домой. Хина лизнула меня между ушей. — Идём, ня. Некобаа ждёт. Мы прыгали по веткам: Хина впереди, Денка сзади, я между ними. Лапы цеплялись за кору, хвост держал равновесие. Деревья поредели. Впереди показались высокие бетонные коробки с пустыми глазницами окон, ржавые трубы. Сора-ку. Я ускорилась и тут же заблудилась. Коридоры петляли, я металась, пока не выдохлась. — А-чан? — из-за угла выглянула Тамаки. — Ты всегда теряешься на одном повороте. Идём, бабуля ждёт. Некобаа сидела на подушках с длинной трубкой. Дым пах табаком и мятой. Она не обернулась. — Долго же ты, А-чан. Я стояла перед ней — чёрная кошка — и дрожала. — Моя миссиня полнястью провалилась. — Вижу. — Её прищуренные глаза скользнули по мне. — Но ты жива. Это главное. Она выбила пепел, спрятала трубку в рукав. — Хватит дрожать. Надевай кимоно. Из-за спины достала свёрток. Голубой шёлк, серебряные рыбки — точь-в-точь глаза «Акане» , когда я превращаюсь. — Новое? — Старое. Один знакомый просил передать. Всё ждал подходящего случая. «Опять. Как с нарциссами». Хотела спросить, но она уже отвернулась. Не ответит. Я трансформировалась обратно. Надела кимоно. Шёлк укрыл плечи, спрятал синяки. — Спасибо, бабуля. — Иди. Отдыхай. Я побрела внутрь. За спиной Тамаки шепталась с бабушкой. Я не слушала. Легла на циновку в новом кимоно, с мокрыми от слёз глазами, и провалилась в тьму без снов.* * *
Допрос состоялся через три дня в подземном кабинете. Без окон. Только я, Данзо и два шиноби АНБУ у дверей — не для моей защиты. Для его. Стояла навытяжку, докладывала ровно. Взгляд в точку на стене за его головой. Ни моргнуть, ни сглотнуть. Бой. Потеря чакры. Информация об Акацуки. О поцелуе ни слова. О дрожащих пальцах на моей щеке ни звука. О гендзюцу молчание. Синяк на запястье скрывал длинный рукав нового кимоно. Данзо слушал, не перебивая. — И это всё? — Да, Данзо-сама. Его единственный глаз сканировал меня: не лицо, не позу, а что-то глубже. Что-то, чего я сама в себе не понимала. — Девять отступников S-ранга. И Учиха Итачи просто отпустил тебя. Странная щедрость для убийцы собственного клана, не находишь? Сердце пропустило удар. «Не показывай страх. Страх — признание вины». Маска «Акане» тяжёлым грузом легла на лицо, возвращая холодность, отстранённость и абсолютную невозмутимость. — Он счёл меня ребёнком, не стоящим внимания, — мой голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Я была лишь курьером. Данзо молчал. Его глаз сузился в щель. — Любопытно. В этом слове было больше угрозы, чем в любом приказе. Пауза растянулась на вечность. — Свободна. Миссия засекречена. Капитанство... заслужила. Я поклонилась и вышла, чувствуя спиной его липкий взгляд. Он что-то понял. Или начал догадываться. Это было хуже удара. «Плевать. И под пытками не расскажу».* * *
Я стала капитаном АНБУ. Получила доступ к архивам. И начала искать. Сначала себя: кто спас меня в Стране Мороза, кем я была до того, как Данзо сделал меня оружием. Но чем глубже копалась в секретных свитках, тем чаще натыкалась на другое имя. Учиха Итачи. Досье засекречено наглухо. Но я находила обрывки: упоминания в отчётах, нестыковки в хронологии резни, приказы Данзо, не имевшие смысла, если Итачи был просто безумцем. Я никому не говорила. Даже себе боялась признаться. Искала доказательства, что он не предатель. Что резня была заданием. Что Данзо приказал убить клан, а потом объявил изгоем, чтобы замести следы. «Зачем тебе это?» — спрашивал внутренний голос, похожий на Данзо. «Он — ключ к моему прошлому», — отмахивалась я. Перебирала крохи. Отчёты, списки, даты, коды. Нашла многое. Но не главное. Протоколы АНБУ за тот год изъяты. Распоряжение Данзо. Полное досье Итачи — доступ только с личного разрешения Хокаге или старейшины. За три года я не продвинулась вперёд. Но поняла одно: тайна моего прошлого, человек, спасший меня, и Учиха Итачи — не три разные загадки. Одна. Большая. Опасная. И кто-то очень могущественный не хочет, чтобы я её разгадала. Ответа не было. Но я не остановлюсь. Даже если придётся вырвать правду из глотки самой смерти. А пока я просто ждала. Ждала знака. Ждала его. Не знала зачем. Не знала, что скажу, если он появится. Просто знала: пока я жду — я существую. Не как оружие. Не как «Акане». Как Араси. Как я. И только пьяными ночами, лёжа в пустой кровати, я признавалась себе. Я хотела, чтобы он был здесь. Рядом. Не как цель. Не как объект расследования. Просто... был. Думала о нём каждый день. И каждый день приказывала себе не думать. Бесполезно. Прошло три года. А он… так и не появился.* * *
Меня озноб пробил. Воспоминание схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло, оставив тяжесть в груди и странную пустоту в голове. Я стояла посреди собственного двора, и не понимала, сколько времени прошло. Секунда? Минута? Вечность? Герб Учиха остался за спиной, но я всё ещё чувствовала его — красно-белый веер, вжатый в стену, как клеймо. Пошла дальше. Ноги гудели, в голове белый шум. «Как он там?» Мотнула головой, и короткие пряди на макушке хлестнули по щекам, отгоняя его образ. Чёрные волосы. Тонкие пальцы. Улыбка, от которой сжимается живот. Ветер стих. Только где-то далеко лаяла собака. «Три года прошло. А я до сих пор...» Не закончила. Не хотела. И тут же наткнулась на что-то мягкое и тёплое. — Долго ты, ня, — раздался насмешливый голос. На каменной дорожке сидел кот в красном кимоно. Жёлтые глаза сверкали в темноте, хвост размеренно бил по земле. Старый знакомый, один из тех, кого я призывала охранять поместье. — Я до-ома, — протянула я, пытаясь выдавить улыбку. — Остальных котов-ниндзя я уже распустил, ня, — доложил он, снисходительно. — На территории поместья, кроме Узумаки Няруто, никто ня появлялся. Он заходил поливать сад и играть с кошками. — Спасибо. «Няруто. Конечно. Верный, как пёс. Назойливый, как хорек. И единственный, кто не забывал про меня, даже когда меня не было в деревне». Я вынула из рукава мешочек с деньгами и бросила коту. Он поймал, довольно мурлыкнув, и одним прыжком взлетел на ворота. Растворился в темноте. Я осталась одна. Постояла немного, глядя на закрытую дверь. В окнах не горел свет. Внутри тихо. Пусто. «Как всегда». Скинула грязные окобо у порога и босиком прошлёпала в ванную. В спальню вошла, не зажигая свет. В темноте кровать казалась огромной — двухметровое деревянное ложе, гора подушек. Я выбрала её сама. Единственная вещь в этом доме, которую купила на свои деньги, глядя на которую чувствовала не «надо», а «хочется». «Чтобы мягенько. И чтобы можно растянуться поперёк». Продавец смотрел на меня как на сумасшедшую. Но я не объясняла, что после месяцев в кошачьей шкуре, после ночёвок на камнях и соломе, после миссий, где спишь вполглаза, хочется просто раскинуться. Занять собой всё пространство. Почувствовать, что ты человек. Что ты дома. Я рухнула лицом вниз, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Пахло свежим бельём — Наруто сменил, когда заходил поливать сад. Засранец. Заботливый засранец. Рядом оставалось ещё полтора метра пустоты. Холодной. Ненужной. «Интересно, каково это — просыпаться и видеть кого-то рядом?» Мысль мелькнула и погасла. Слишком устала, чтобы думать. Слишком пьяна, чтобы грустить. Я уставилась в потолок. В висках стучало, перед глазами плыл красно-белый веер. И тут почувствовала слабый, почти неуловимый запах. Горечь и металл. Дым. Резко села, вгляделась в темноту. Никого. Только ветер шевелил ветки за окном. «Показалось». Рухнула обратно на подушку. Слишком много саке. Слишком много воспоминаний. Сон накрыл тяжёлой беспамятной волной. И в этой темноте мне приснился он. Чёрные глаза. Тёплые руки. Улыбка, от которой сжимается живот. И нарциссы — разорванные, но всё ещё прекрасные. Как и он.
Примечания:
-нян в обращении Араси значит -сан, -чан или -кун.
