Араси — новый герой?

      23 июня

      Проснулась я не от солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы, а от того, как плотно они прижали меня с двух сторон. Мягкая, почти удушающая тяжесть приковывала к простыне.              Слева — Итачи. Его ровное, горячее дыхание обжигало затылок, а рука, обхватившая талию, казалась одновременно и тяжёлой, и невесомой. Ладонь лежала под грудью — не сжимая, не требуя, просто держала, словно боялась, что я исчезну. Широкая грудь, твёрдая, как щит, прижималась к моей спине, а сердце билось ровно и глухо, будто отмеряя секунды этого утра. Он дышал глубоко, спокойно. Спал.              Напротив — Тоширо. Прохладный лоб касался виска, локоть служил подушкой. Другой рукой он переплёл наши пальцы — его ладонь была прохладной, но мягкой, живой. Время от времени он слегка сжимал кисть, будто даже во сне проверял: здесь ли я?              Мои пальцы скользили по запястью одного, ступни касались бедра другого. Тишина. Ни слов, ни вздохов — только кожа, дыхание, пульсы, сплетённые в один ритм.              Тело дёрнулось — я ёрзнула, и нога легла поверх Тоширо. Он вздрогнул, но не отстранился. Привык. Его мускулистое бедро стало опорой. Я провела пальцами по внутренней стороне, ощущая знакомые очертания. Не как в бою. Не как на тренировке. Просто — моё.              Сзади Итачи чуть согнул руку, притянув меня ещё ближе. Проснулся. Губы коснулись затылка — не поцелуй, а метка, молчаливое подтверждение: «я здесь». Лоб уткнулся в волосы, дыхание стало чуть чаще.              И тогда я поняла — никто не отодвинулся. Никто не отвернулся. Они оба здесь. Со мной.              Я шевельнулась, дотянулась рукой назад, нащупала запястье Итачи. Сжала. Он ответил мгновенно — без слов, просто пальцы сомкнулись вокруг моих. Я держала одной рукой — Тоширо, другой — Итачи. А они… держали меня.              И пусть я — маленькая, нервная, кусачая. Пусть я — буря в их спокойном мире.              Но в этот момент… я знала, что любима. Целиком.              «Не понимаю, чем заслужила это… Но если попробуют забрать у меня хоть одного из них — то сожгу небо и землю...»              Я заёрзала снова. Рука Итачи сжалась крепче, и он выдохнул в мои волосы голосом, густым ото сна:              — Рано.              Тоширо недовольно буркнул, прижавшись лбом к моему плечу.              — Она снова захватила постель, — простонал он, но пальцы его лишь сильнее сцепились с моими. — Рука онемела, но я не жалуюсь.              — Ты только что сделал это, — усмехнулась я, чувствуя, как смех дрожит в груди.              — Привилегия мученика, — фыркнул он, и его холодное дыхание коснулось моей кожи.              Я расхохоталась. И вдруг — слёзы защипали в уголках глаз. Не от боли, не от страха. От того насколько счастлива сейчас.              Завтрак был идеальным — душистым, уютным, словно созданным для того, чтобы растягивать каждую секунду. Каша с сушёными персиками, золотистый мёд в деревянной ложке, имбирный чай, от которого по телу разливалось сладкое жжение. Я сидела, закутавшись в мягкий гостиничный халат до самых ушей, и ворчала, когда Итачи потянулся ко мне, пытаясь поправить мои вечно растрёпанные волосы.              — Я не кукла! — огрызнулась я, отбиваясь.              — Нет, — согласился он, и его пальцы, настойчивые и тёплые, всё равно скользнули за моё ухо, — ты кошка.              Я зашипела, перехватила его руку и прокусила — не сильно, но достаточно, чтобы он понял. Итачи не отдёрнулся. Только улыбнулся. Соскучился. По моим «ласкам» — читала я в его тёмных глазах.              «Хочет и терпит, дурак! Ну скажи хоть что-нибудь!»              Тоширо, наблюдавший за этой сценой с выражением вечного скепсиса на лице, взял поднос и поставил его прямо мне на колени, будто запечатывая перемирие.              — Ешь. А то станешь злой.              — Я и так злая, — гордо задрала подбородок я, чувствуя, как внутри всё клокочет от их невозмутимости.              «Неудовлетворённая! И они оба это знают!»              — Тогда станешь голодной и злой — а это, поверь, худшее сочетание, — парировал он, отхлебывая чай с видом человека, который слишком часто имел дело с моим нравом.              После завтрака началась пытка. Медитация. На коврике у окна, в позе лотоса, под пристальным взглядом Итачи. Он сидел напротив — спина ровная, лицо спокойное, красивое до бешенства.              Я пыталась не думать. Не отвлекаться. Не… ёрзать. Не чесать нос, который вдруг начал ужасно зудеть.              — Закрой глаза, — его голос был тихим, как шёпот ветра. — Дыши. Вдох. Выдох. Пусти образы… Смотри на пустоту.              «Ха. Пустота. Ага. Щекотно. Нет, мне не холодно. Хотя, может… О, чёрт, теперь чешется пятка!»              — Терпение, — произнёс он строго, даже не открывая глаз. — Твоя чакра скачет, как испуганный кролик.              — Потому что ты сидишь так, будто тебе ничего не хочется! — выпалила я, чувствуя, как вся моя концентрация рассыпается в прах.              — Пфф-ха-ха! — Тоширо, до этого молча наблюдавший за мучениями, покатился со смеху, чуть не опрокинув чашку.              Итачи выдохнул. Долгим, страдальческим выдохом человека, который слишком много знает о дисциплине и слишком мало — о моём терпении.              — Сосредоточься. Или я создам лабиринт прямо здесь.              — Из чего? — насторожилась я.              Он медленно поднял бровь, и в его взгляде промелькнуло что-то опасное.              — Из теней. Без выхода.              Я сдалась. Закрыла глаза. Вдохнула.              И подумала:              «Ладно… Но если не поцелуете — я сама...»              Через пятнадцать минут я снова заёрзала. Терпение лопнуло. Ноги затекли, спина горела, а внутри всё кипело от их спокойствия.              — Ну хоть поцелуй! — капризно взвыла я, бросая на Итачи взгляд, полный немого обвинения.              Тоширо опять расхохотался. Итачи выдохнул — долго, будто собирался с мыслями перед лицом неминуемой катастрофы. Пальцы его коснулись моей щеки, и прежде чем я успела зашипеть, он приблизился. Поцеловал. Легко. Без страсти, как пёрышком коснулся — и тут же отстранился.              — Ещё, — обиженно выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неудовлетворённости.              — М-м, обожаю, когда ты просишь, — послышалось сзади.              Голос Тоширо прокатился по коже, и в тот же миг его пальцы впились в мой подбородок, резко развернув меня к себе. Он жадно прижался к губам, не давая опомниться. Я вскинула руки, пытаясь вцепиться в него, прижать ближе, но он уже отстранился, наблюдая, как моё лицо переходит от смущения к ярости.              — Вы... оба... Издеваетесь?! — меня затрясло, голос сорвался на визгливый шёпот.              — Вовсе нет, — безмятежно заметил Итачи, даже не открывая глаз.              — Да сколько можно?! — взбесилась я не на шутку, чувствуя, как кровь стучит в висках.              Тоширо восторженно оскалился, словно ровно этого и ждал.              Я не выдержала.              Резкий рывок — и Итачи уже на спине, подо мной. Мои пальцы впились в его плечи, зубы защепили шею. Он не дрогнул, но пальцы его сжались на моих боках, выдавая напряжение.              — Дай мне!.. Хочу член! Изверги! — зашипела я прямо в его кожу, кусая сильнее.              — Пфф-ха-ха! Даже вслух сказала! — Тоширо закатился, задиристо смеясь, пытаясь оторвать меня от Итачи.              — Дурак-дурак-дурак! — затараторила я, стуча кулаками по его груди. — Хочу! Сегодня!              — Будем, — спокойно кивнул Итачи, заставив меня замереть.              — Сама напросилась, — угрожающе прошипел Тоширо, отрывая меня от него и прижимая к себе. Его зубы впились в шею, и внизу живота сразу соблазнительно потянуло. Я не сдержала стон. Ноги задрожали.              Он разжал челюсти, заставив меня выдохнуть, и прошептал губами по коже:              — Вечером съем тебя.              — Мне уже ничего не страшно! — шлёпнув его по бедру, прошипела я.              — Это оставь ему, — усмехнулся Тоширо, бросив взгляд на Итачи.              — Сейчас медитация, — напомнил тот, уже усевшись на место, будто ничего и не было.              Я замерла. Потом решительно кивнула.              И послушно закрыла глаза.              «Вечером вы оба получите по полной...»              Через час мы были готовы покинуть гостиницу.              Я натянула плащ с меховой опушкой, невольно заигравшись с мягким ворсом, пока Итачи изучал карту с сосредоточенным видом. Тоширо тем временем вышел за ключом. Всё было идеально... слишком идеально.              — Где Рангику-нян? — оглядывая комнату, спросила я.              Ответом послужило глухое сопение из-за декоративной ширмы. Мы с Итачи переглянулись и заглянули туда.              Там спал настоящий ангел раздора.              Рангику лежала в позе, достойной мастеров комедии: одна нога бесцеремонно свисала с кровати, рот приоткрыт в блаженной неге, розовые щёки выдавали и крепкий сон, и вчерашние возлияния. Её роскошные волосы растрепались в художественном беспорядке, а рука бессильно свешивалась, будто она только что отчаянно пыталась дотянуться до последнего бокала.              — Я могу разбудить... — начала я.              — Не нужно, — сухо остановил меня Итачи.              В этот момент вернулся Тоширо. Взглянув на картину, он лишь глухо вздохнул.              — Я понесу, — буркнул он, уже привычно подходя к кровати.              Он ловко подхватил Рангику, закинул её на спину с мастерством опытного носильщика. Та сонно хихикнула, автоматически обвила его шею руками и блаженно пробормотала в полудрёме:              — Ммм... снова мой капитанчик... Неси меня, сильный ледяной жеребец...              — Пфф! — фыркнула я, яростно закусив губу и прикрывая лицо рукавом, чтобы не расхохотаться.              Но удержаться было невозможно — особенно под убийственным взглядом Тоширо, в котором читалось глубокое, почти философское страдание.              Итачи лишь покачал головой, как бы говоря: «Ну вот, опять...»              А Рангику, блаженно уткнувшись носом в шею Тоширо, уже снова посапывала.              Путешествие продолжалось.              Мы пересекли границу Страны Железа под тяжёлыми хлопьями снега. Здесь зима не уходила никогда — она жила в каждом камне, в каждом вздохе, в чёрных стволах елей, стоящих по обеим сторонам тропы словно безмолвные стражи. Снег хрустел под ногами. Моё дыхание превращалось в пар и тут же замерзало в воздухе, рассыпаясь ледяной пылью.              Всё вокруг было белым. Тихим. Чистым.              Снег цеплялся за ресницы, ложился на плечи, в волосы, проникал под одежду, будто хотел остаться внутри. Лес вокруг был белым и безмолвным, лишь редкие вздохи ветра нарушали тишину.              На горизонте возник Мост Самураев — громадная арка из чёрного камня, вросшая в небо. Ворота-тории с высеченным иероглифом «самурай» возвышались над нами, а на вершине — гигантский меч с весами, застывший в вечном приговоре.              Я остановилась. Вдохнула воздух, обжигающий лёгкие.              — Здесь будто время замирает, — прошептала, и мой голос растворился в тишине.              Итачи подошёл ближе. Его чёрные глаза, всегда такие проницательные, изучали ворота с непривычной напряжённостью.              — Здесь нет чакры. Только сталь. Только дисциплина.              — Здесь нейтралитет, — добавил Тоширо, его голос звучал жёстко, как скрежет льда. — И уважение к тем, кто не вмешивается. Мы всего лишь гости.              Я кивнула, кутаясь в плащ плотнее.              Через пару часов мы остановились у горного ручья, спрятанного за зарослями колючего кустарника.              — Мне просто... минутку. Я сама, — отмахнулась я от их взглядов, спускаясь по склону.              «Туалет… Что-то зачастила...»              Снег под ногами казался плотным, но уже через несколько шагов начал предательски оседать. Я всё ещё чувствовала их чакру — спокойную, ровную, это успокаивало.              «Просто умыться. Просто на секунду...»              Я присела у воды, заметив мелькнувшую подо льдом рыбу.              Треск. Всплеск.              Подо мной не было берега — только тонкий, коварный лёд. И в следующее мгновение — провал. Вода. Шок. Темнота. Холод, пронзающий как тысяча игл.              Не успела закричать — только вдохнула холодную воду. Лёд сомкнулся над головой, отрезая путь назад.              «Нет-нет-нет. Не так. Не сейчас. Не здесь!»              Выдохнула — последний тёплый пузырь воздуха уплыл в темноту. Холод парализовал тело, руки двигались мучительно медленно. Вода обжигала, как огонь, проникая в лёгкие, в кровь, в мозг.              Ударила по льду, едва собрав чакру. Поверхность взорвалась, но массивные льдины тут же сомкнулись снова, ударив по руке с такой силой, что я почувствовала, как кость ломается.              Кровь расплылась в воде тёмным облаком.              «Тоширо... Итачи... Пожалуйста...»              Сознание меркло, боль отступала, уступая место ледяному покою.              Сначала был только хруст — страшный, оглушительный, будто сама земля разверзлась надо мной.              — Со льдом я умею обращаться лучше всего!              Голос Тоширо прорвался сквозь толщу воды, резкий, как удар клинка. В следующий миг всё вокруг взорвалось — лёд треснул, снег взметнулся фонтаном, а его чакра, обычно такая сдержанная, разорвала озеро пополам.              Итачи уже стоял на коленях у чёрной воды, его пальцы впились в кромку льда. Вспыхнул Шаринган — три томое закрутились кровавым вихрем в его глазах.              — Вниз. Три метра. Чуть правее.              Голос его был спокоен, но за этим спокойствием скрывалась буря. Он видел меня. Видел сквозь толщу тёмной воды, сквозь кружащиеся в ней пузыри моего замерзающего дыхания.              Тоширо нырнул без колебаний, без лишнего движения — просто исчез под водой, приближаясь ко мне белым пятном.              Тело больше не слушалось. Руки ослабли, веки налились свинцом.              Он вцепился в меня, вырывая из ледяных объятий смерти.              Тишина. Темнота. Ожидание. Потом всплеск. Холодный воздух. Руки, обжигающе горячие на моей ледяной коже.              Я захлебнулась, пытаясь вдохнуть, и почувствовала, как чьи-то пальцы впиваются в мои волосы, прижимая лицо к чьей-то груди.              — Дыши. Просто дыши.              Голос Тоширо. Но в нём не было привычной насмешки — только хриплое напряжение.              Я закрыла глаза, потому что знала, что они нашли меня.              Первое осознание — холод. Не тот привычный мороз Тоширо, что ласкает кожу, а колючая, хищная стужа, впивающаяся в плоть тысячами ледяных игл. Я лежала на снегу, и сквозь слипающиеся ресницы видела, как над моей искалеченной рукой склонился силуэт в чёрном. Итачи. Его пальцы — всегда такие точные, не знающие дрожи — теперь предательски подрагивали, выдавая то, что он так яростно скрывал.              Затем запах пробился сквозь ледяное оцепенение. Медь. Горячая, резкая, не перебиваемая даже пронизывающим ветром. Моя кровь, растекающаяся по снегу алыми языками.              Боль пришла третьей. Не та внезапная, острая боль от удара, а медленная, разъедающая, будто кто-то методично выворачивает мои нервы наизнанку. Я видела кость — свою собственную, белую и неприлично обнаженную, торчащую из разорванной плоти. Рука лежала под нечеловеческим углом, словно сломанная ветка.              — Она пыталась выбраться сама... — голос Рангику дрожал, её глаза были непривычно широкими, полными ужаса.              — Открытый перелом, — Тоширо произнёс это слишком спокойно, но в его глазах бушевала настоящая метель, готовая смести всё на своём пути.              — Держи её, — приказ Итачи разрезал воздух как клинок. Его голос звучал жёстко, но в глубине — там, где знала только я — трепетало что-то иное.              «Пустяки...» — хотела сказать я, но губы не слушались, выдав вместо слов лишь немой стон, когда его пальцы коснулись раны.              Тоширо впился в моё плечо, его лёд мгновенно оплёл запястье, сковывая кровотечение. Я чувствовала, как его чакра — обычно такая неприступная и холодная — теперь пульсировала в унисон с моим прерывистым дыханием.              «Он боится», — пронеслось в сознании, и эта мысль обожгла сильнее любой раны.              Итачи начал. Шаринган пылал кровавым светом, высвечивая каждый осколок кости, каждый порванный сосуд. Зелёная дымка медицинской чакры дрожала на его ладонях — неуверенная, но непреклонная.              «Ни звука!» — приказала я себе, впиваясь ногтями в ладони до крови.              — Сейчас будет больно.              Щелчок. Вселенная взорвалась белым светом.              Я не закричала.              Но мир поплыл перед глазами, когда кость встала на место. Я собрала последние крохи сил, направив чакру к перелому. Наша энергия сплелась в странном танце — его методичная точность и моё отчаянное упрямство.              — Ещё немного, — прошептал он, и в его глазах читалось что-то новое. Не холод расчёта, а... страх. — Ты умница. Потерпи.              Сознание ускользало, как дым от костра. Последнее, что запечатлелось в памяти — горячая ладонь на моём лбу и голос Итачи, впервые потерявший свою стальную твердость:              — Она горит...              — В укрытие! Немедленно! — Тоширо сорвался на крик, его обычная холодность раскололась, обнажив дикую панику.              Моё тело безжизненно повисло на руках Итачи, как тряпичная кукла. Кровь капала на снег, оставляя алые маки на белом полотне.              Пятнадцать минут ада. Они несли меня сквозь ледяную бурю, пока не нашли карстовую пещеру между скал. Тоширо взмахнул рукой — и стена изо льда запечатала вход, отрезав нас от свирепствующей стихии. Итачи развёл огонь — пламя заплясало в каменном чреве пещеры, отбрасывая дрожащие тени на стены.              — Раздевай её, — резко бросил Тоширо. — Живо. Ты горячее нас обоих, Учиха.              Итачи молча кивнул. Его пальцы раздевали меня с непривычной осторожностью, словно я была хрупким фарфором. Я бормотала что-то бессвязное, уже в горячечном бреду. Он вытер кровь с моей руки и быстро сложил печати — несколько сухих кимоно материализовались из дыма. Рангику помогла постелить их на землю, пока Итачи молниеносно скидывал с себя одежду.              Его обнажённая грудь оказалась неожиданно горячей, когда Тоширо уложил меня на него. Вместе с Рангику они укутали нас в оставшиеся кимоно, создав кокон из тепла.              Пробуждение было мучительным. Тяжёлые ткани давили на тело. Жар раскалял кожу, голова гудела, как улей, горло саднило. Но рука… Рука была цела.              «В Новый год я была совсем одна… А теперь, они рядом… Точно, я же поставила всю свою удачу...»              Итачи лечил порез на моей щеке, его пальцы скользили по коже с неожиданной нежностью, а Шаринган внимательно следил за процессом.              — Ты и медицинским техникам обучился... — прошептала я, ощущая, как его чакра пульсирует в такт моему дыханию. — Ты невероятен. Даже чакра у тебя такая горячая...              — Прости. Не больно? — его голос звучал глубже обычного.              — Нет. Ты всегда… очень нежен.              — Приятно слышать, — ответил он, и впервые за все время его голос дрогнул.              Только тогда до меня дошло — мы оба практически голые. Тоширо язвительно усмехнулся, наблюдая, как я краснею и утыкаюсь лицом в грудь Итачи, слишком слабая, чтобы даже смущаться.              — Её лихорадит. Нужно уходить отсюда, — констатировал Итачи, его пальцы легли на мой пульс.              Тоширо кивнул, его глаза метали молнии:              — Обратно. В тёплые районы. Без лекарств мы не справимся. Ей нельзя болеть сейчас...              — Да, — тихо согласился Итачи. — Особенно... в её положении.              Они переглянулись.              — Уверен? — резко спросил Тоширо.              — У неё начался озноб. Мы не можем рисковать.              Моя одежда появилась у костра. Итачи одел меня с трогательной бережностью, укутал в плащ и поднял на руки.              — Я понесу, — заявил он.              Но к полудню меня трясло ещё сильнее. Жар нарастал.              Тоширо молча сменил его. Его тело, обычно холодное, теперь точно регулировало температуру — достаточно прохладное, чтобы сбить жар, но не заморозить меня. Я обмякла на его спине, мокрая от пота, но живая.              — Только не перестарайся, — предупредил Итачи, его глаза следили за каждым моим вдохом.              — Я знаю, — отрезал Тоширо.              Когда сумерки сменились ночью, они наконец добрались до поселения. Старая гостиница встретила теплом очага и скрипом деревянных половиц. Ветер выл за толстыми стенами, но здесь, внутри, царила тишина. Рангику, обессиленная бурей, сразу рухнула на кровать в соседней комнате.              В главной спальне под грубыми шерстяными одеялами лежала неподвижная фигура. Дыхание было ровным, но поверхностным. Неестественно яркий румянец на бледных щеках и испарина на лбу выдавали недавнюю лихорадку. Во сне она шевелилась, что-то бормотала, но уже не дрожала.              Тоширо сидел на краю кровати, подпирая кулаком подбородок. Его обычно ледяные глаза теперь отражали тревожное тепло. В другой руке он машинально сжимал чашку, почти не ощущая вкуса саке — напиток казался безвкусным, как и всё, что он делал, пытаясь заглушить чувства.              — Как думаешь, она будет злиться? — тихо спросил он, не отрывая взгляда.              — Непременно, — ответил Итачи, не поднимая глаз от книги. Страницы перелистывались, но взгляд его оставался рассеянным. — Сначала обнимет. Потом ударит. Затем расплачется.              — По очереди? Или всё вместе?              — Трудно сказать. Она непредсказуема.              — Это гормоны, — попытался пошутить Тоширо, но в голосе слышалась тревога.              Тишина растянулась, нарушаемая только треском дров и завыванием ветра за окном.              — Когда она проснётся… — Тоширо сжал чашку так, что лёд зацокал по краям. — Я скажу ей, что больше не отпущу. Никогда.              — Я тоже, — откликнулся Итачи, закрывая книгу. — Но она всё равно пойдёт. Такова её природа.              — Ох уж эта киса… Тогда будем ходить с ней.              — Всегда.              Итачи подошёл ближе, поправляя одеяло. Его пальцы на мгновение замерли, когда спящая фигура бессознательно потянулась к его руке. Внезапно его глаза вспыхнули алым — Шаринган активировался сам по себе.              — Что такое? — Тоширо мгновенно выпрямился, вцепившись в край кровати так, что дерево затрещало. Лёд пополз по чашке в его руке, но он даже не заметил.              — Думал показалось… — Итачи нахмурился, пристально вглядываясь в невидимое.              — Что-то с малышом? — голос Тоширо сорвался на хрип. Его рука непроизвольно потянулась к животу, но замерла в сантиметре, дрожа от напряжения.              — Нет... — медленно выдохнул Итачи, его Шаринган продолжал вращаться. — Идентичные чакровые сигнатуры... их энергии сливаются... эмбрионы расположены слишком близко...              На мгновение воцарилась тишина, наполненная лишь треском поленьев.              — Так... Двойня, — глаза Тоширо расширились, а губы непроизвольно растянулись в удивлённой усмешке. — У Араси-чан брат-двойняшка... Учиха, ты и здесь попал в яблочко.              — Значит... — Итачи медленно, почти благоговейно опустил ладонь на одеяло. Его пальцы слегка дрожали. — Их двое.              — Чёрт, напугал! — Тоширо резко провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу со лба. Дыхание его сбилось. — Поседел бы, если б мог.              — Прости, — опустил глаза Итачи, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Большой палец неосознанно выводил крошечные круги на грубой ткани.              — Думаешь, она сама уже догадалась? — спросил Тоширо, бросая взгляд на живот.              — Чувствует, но не хочет признавать, — тихо ответил Итачи. — Слишком много всего сразу.              Тоширо усмехнулся, но без злости:              — Типично для неё.              Итачи отодвинул прядь бирюзовых волос со лба. Спящая по-детски прижалась щекой к подушке.              — Как думаешь, что ей снится? — поинтересовался Тоширо.              — Мы, — без колебаний ответил Итачи. — Но в более разумном виде.              Тоширо хмыкнул.              Затем Итачи наклонился и поцеловал горячий лоб.              — Спи, — прошептал он почти беззвучно. — Мы рядом.              Тоширо кивнул, соглашаясь, спина его оставалась прямой, взгляд — усталым, но ясным. Он провёл рукой по лицу. Поставил пустую чашу на пол, даже не взглянув. Рука дрожала — от изнеможения, от чего-то, что он никогда не озвучит. Он сбросил хаори молча, почти автоматически, и медленно лёг рядом, тяжело вздохнув.              — Присмотри за ней... и за мной. Ладно?              Итачи кивнул, возвращаясь к своему месту у стены.              — Конечно.              Тоширо усмехнулся.              — Если начну бредить — не слушай. Всё равно потом не вспомню.              — Учту.              В тихой комнате, освещённой лишь догорающими углями, Итачи сидел неподвижно. Его обычно проницательные чёрные глаза теперь отражали лишь колеблющиеся тени и две фигуры на кровати.              Тоширо двигался непривычно медленно, словно боясь нарушить атмосферу. Его обычно резкие, уверенные движения теперь были осторожными, почти робкими. Ни привычной напористости, ни вызывающей собственничности — только тихая, почти нерешительная нежность.              Он не обнял её, как обычно. Не прижал к себе с ревнивой жадностью.              Его пальцы едва заметно дрожали, когда он осторожно протянул руку к миниатюрной ладони, безвольно лежащей на одеяле. Та казалась такой хрупкой в его руке — бледная, почти прозрачная, с тонкими голубыми прожилками.              Когда Тоширо сжал её руку с такой осторожной нежностью, Итачи почувствовал, как замирает дыхание. Не от удивления — от понимания. Он знал, насколько глубоко сейчас чувствует этот человек. Настолько, что не может выразить словами.              Тоширо поднёс их сплетённые пальцы к губам и замер. Его губы лишь слегка коснулись её костяшек — жест, в котором было столько невысказанного, что у Итачи сжалось в груди. Это не был поцелуй в обычном смысле. Скорее, это напоминало молитву — молчаливую, отчаянную, полную неозвученных обещаний.              Он смотрел, не мигая. В его бирюзовых глазах, обычно холодных и насмешливых, теперь царила тишина — как после бури. Как под водой, где слышен только собственный пульс. Вся его напряжённость, все эти дни сжатые в кулак эмоции, наконец отпустили.              Итачи наблюдал, как с Тоширо сходит напряжение. Как линии его лица разгладились, брови распрямились. Он не произнёс ни слова, не сделал ни одного лишнего движения. Просто замер, держа её руку у своих губ, и постепенно его дыхание стало ровным и глубоким.              В этот момент Итачи осознал, что стал свидетелем чего-то очень личного — не слабости, а той редкой силы, что проявляется лишь когда есть что терять. Он наблюдал это преображение, не смея нарушить момент. Итачи знал — Тоширо никогда по-настоящему не пил. Никогда не просил присмотреть за собой. Всё это был их язык — язык, на котором говорили только они трое, не нуждающийся в словах.              И когда Тоширо заснул, всё ещё не выпуская её руку, Итачи едва заметно кивнул. Как бы принимая эту молчаливую клятву.       

* * *

      Ночь всё ещё висела за окном, укутывая всё густой темнотой. В камине догорали последние угольки. Я пошевелилась, ощущая, как сознание медленно возвращается. Глаза открылись с трудом. Не сразу поняла, где нахожусь — слишком тепло, слишком тихо. Голова гудела, в горле першило, а рука болела, но была цела.              «Кажется, я выжила... опять...»              Рядом на боку спал Тоширо. Его белые ресницы подрагивали, словно он видел тревожный сон. Мои слабые пальцы в его руке слегка сжались.              — Ты не спишь, — негромко сказал Итачи, не спрашивая.              — …Молочка… — прошептала, сама себе, едва слышно.              Будто услышав, он бесшумно поднялся с кресла. Не зажигая света, лишь озарив комнату мягким золотистым свечением чакры. Нашёл кувшин, кружку, подогрел, добавил мёду. Тёплый аромат разлился по комнате.              «Как он всегда угадывает?..»              Когда он вернулся, я попыталась приподняться, но тело не слушалось. Его ладонь скользнула под спину, подняла с лёгкостью. Обнял за плечи — держал надёжно.              Прижалась лбом к его груди, вдохнула знакомый запах, затем коснулась губами края кружки. Потягивала медленно. Сладкое тепло разливалось по горлу, смывая остатки кошмара. Он всё это время держал меня — будто ничего не стоило.              За окном кружилась снежная метель, превращая мир в размытое полотно. Я разглядывала руку — ни следа вчерашнего ужаса. Итачи залечил всё без шрамов.              «Обещание сдержала. Ни слезинки больше...»              — Ты... не спал? — голос звучал хрипло, будто ржавый механизм.              — Я рядом, — ответил он, и этих слов хватило, чтобы в груди потеплело.              Опустила взгляд, не решаясь встретиться с ним глазами.              — Прости... — прошептала я, и слова застряли в горле, будто пропущенные сквозь колотый лёд. — Я не хотела, чтобы вы... чтобы из-за меня...              Пауза. Затем, едва слышно:              — Вы не спите... пьёте... носите меня, как хрустальную вазу... — сжала одеяло в кулаке. — А я всё ломаю. Даже лёд. Даже себя.              — Если бы ты действительно ломалась, — наконец сказал он, — ты бы не переживала об этом.              Подняла глаза и встретила его взгляд — спокойный, глубокий.              — Мы волновались, да. Но ты выжила. Не потому что мы тебя спасли. А потому что не сдалась. Даже подо льдом.              Дыхание перехватило. Попыталась приподняться на локте — мышцы дрожали. Его рука тут же оказалась у моей спины, поддерживая без лишних слов.              — Вы же... не уйдете? — прошептала я, ненавидя себя за эту слабость. Тихо всхлипнула.              Он провёл пальцами по моим волосам — так, будто гладил что-то бесконечно дорогое. Наклонился, коснулся лбом моего — лёгкое прикосновение, в котором поместилась целая вселенная.              — Мы здесь, — он убрал мокрую прядь с моего лица. — И останемся. Всегда.              Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Но на этот раз... на этот раз я не стала их скрывать от него.              «Пусть видит. Пусть знает. Это не слабость — это я».              Он молча смотрел на меня. В его глазах читалась та самая глубина, от которой невозможно отвести взгляд. Вздохнула — глубоко, содрогаясь. Уткнулась носом в его плечо, слабая, но с улыбкой.              — Ты самый нежный кот в мире... — пробормотала и хрипло рассмеялась, но тут же затихла, чувствуя, как улыбка растягивает потрескавшиеся губы.              Его пальцы осторожно расправили мои спутанные волосы. Губы коснулись лба — легче пушинки, но этого хватило, чтобы веки снова отяжелели. Он медленно опустил меня обратно на подушку.              «Не уходи...»              Но просить не пришлось. Когда озноб снова пробежал по спине, Итачи не проронил ни слова. Просто откинул покрывало и лёг рядом. Аккуратно. Не потревожив Тоширо, который во сне лишь крепче сжал мою руку, будто чувствовал моё беспокойство даже в забытьи.              Итачи лёг за моей спиной, не торопясь. Коснулся плеча, шеи, медленно прижал к себе — всем телом, от груди до колен. Словно укрывал не одеялом, а собой. Его тепло проникало сквозь ткань, растворяя остатки холода в костях.              Тело тут же откликнулось: расслабилось, сдалось. Ладонь бессильно скользнула по его руке, будто искала тепло — и нашла. Он обнял — крепко, но нежно. Его дыхание стало ритмом. Пальцы медленно скользили по боку, руке, животу. Не как ласка — как якорь, как безмолвное «я здесь». Губы замерли у макушки. Он вдыхал запах моих волос — не как любовник, а как человек, давно запомнивший, чем пахнет дом.              — Люблю... — вырвалось у меня хриплым шёпотом, когда сознание уже уплывало. Голос звучал чужим — надтреснутым от жара, слабым. Но в этом слове поместилось всё: благодарность, страх, бесконечное облегчение.              «Он здесь. Настоящий. Мой».              Он не ответил словами. Только прижался губами к макушке — беззвучное «знаю».              Моя рука сама потянулась вверх, пальцы дрогнули, нащупывая знакомые черты. Его щека оказалась удивительно тёплой под подушечками пальцев. Я почувствовала, как он замер, будто боялся спугнуть этот миг.              — Спи, моя драгоценная Араси, — его голос окутал меня, как шёлковое покрывало, мягкое и тяжёлое одновременно. В нём не было привычной строгости — только та нежность, которую он так редко позволял себе проявлять.              «Странно — называть драгоценностью то, что сегодня чуть не рассыпалось в ледяной воде...»               Он закрыл глаза, прижался щекой к моей ладони, позволив себе этот крошечный миг покоя. Потом губы коснулись моих пальцев — лёгкое прикосновение, едва ощутимое. Но в нём было больше обещаний, чем в тысячах клятв.              За окном снег продолжал свой бесконечный танец. В очаге потрескивали последние угольки. Итачи не шевелился, лишь его большой палец время от времени проводил по моему запястью.              Сон уже накрывал меня тёплой волной. Последнее, что я успела почувствовать — как его дыхание выравнивается в такт с моим.              И в этот раз я отпустила без страха, зная, что проснусь — в тепле, под прикрытием этих двоих, что не сводили с меня взгляда всю ночь. Эта мысль была слаще любого сна, теплее любого огня. После льда, после боли, после страха — я наконец могла просто быть. И этого было достаточно.