Араси — новый герой?

27 июня

      Четыре дня я провалялась, закутанная в одеяла, как нелепый свёрток с покрасневшим носом и вечно спутанными волосами, которые торчали во все стороны. Четыре дня они кружили вокруг меня, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, способной разбиться от неосторожного прикосновения.              А я никогда не болела. В прошлый Новый год тоже свалилась с температурой, но Цунаде поставила меня на ноги за сутки, вколов какое-то жгучее зелье и пригрозив прибить мои ноги к полу, если попробую сбежать…              А сейчас я чувствовала себя переваренной лапшой — той, что слишком долго пролежала в бульоне из мёда, трав и невыносимо излишней заботы. Тело ныло, как после драки с целым отрядом ниндзя, нос предательски шмыгал, а голос срывался на хриплых нотах, как у старой вороны. Но в воздухе пахло... вкусно. Очень вкусно.              Проснулась от сладкого, молочного запаха, который мягко обволакивал мои сонные мысли. Приоткрыла один глаз — передо мной стояла миска дымящейся каши, а за ней — Тоширо с таким торжественным видом, как если бы подносил мне не завтрак, а королевскую регалию.              — Доброе утро, Араси-чан, — произнёс он тихо.              Его взгляд скользил по моему лицу, проверяя, не начала ли я снова таять, как снежинка от температуры. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, золотистыми бликами играя на деревянном подносе.              — Опять каша? — прохрипела я, морщась. Голос звучал так, будто его пропустили через тёрку.              — С мёдом, — невозмутимо уточнил он, уже тыкая ложкой мне в нос. — И сушёными ягодами.              — Меня от неё уже тошнит! — скривилась я, но всё равно потянулась к миске, потому что живот предательски заурчал.              — Думаешь? — Тоширо не сдержал смешок, его плечи заметно подёргивались.              Он переглянулся с Итачи. Тот стоял у стола, методично растирая травы в ступке. Его пальцы двигались с привычной точностью, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка — та самая, которая появлялась, когда он наблюдал за нашей с Тоширо перепалкой.              «Опять их безмолвные беседы...»              Тоширо фыркнул и сунул мне ложку прямо в рот.              — Скажи, а-а.              — Я не умираю, — проворчала я, но ложка уже коснулась губ.              Каша оказалась горячей, липкой и — к моему глубочайшему стыду — божественно вкусной. Я захныкала от удовольствия, чувствуя, как сладкое тепло разливается по горлу, согревая изнутри.              — А вот это ещё вопрос, — раздался голос Рангику, и в следующий миг я уже была задушена в её объятиях.              Она умудрилась одновременно прижать меня к груди, потрепать по голове и укутать одеялом так, что я превратилась в беспомощного червяка, который мог только жалобно копошиться в попытках выбраться.              — Расслабься, — пропела она мне в ухо, щекоча пальцами бок. — Ты же всё равно не сможешь убежать.              — Я не привыкла болеть, — пробормотала я, отворачиваясь. — Меня никогда не тискали в одеяле, не приносили еду в кровать...              — Привыкай, — провозгласила она, втиснувшись ко мне под одеяло. — Ты теперь официально наша мягкая игрушка.              Её грудь вдавилась мне в плечо, руки распахнулись, как у медведицы, а нос уткнулся в мои растрёпанные волосы.              — Ах ты, тёплая милашка! — воскликнула она, зарываясь в мою шею. — Даже носик красный, как у маленькой лисички!              — Убирайся, я больная! — захрипела я, но мои попытки вырваться напоминали скорее слабые подёргивания котёнка, которого только что вытащили из воды.              — Именно поэтому тебе нужен телесный контакт! — провозгласила она и вдруг лизнула мне ухо.              — Ня-я! Тоширо, спаси!              Но он лишь поднял бровь, наблюдая за нашей вознёй с видом опытного дрессировщика, который уже привык к выходкам своих подопечных.              — Так её, Мацумото, — довольно кивнул он.              — Предатель, — выдохнула я, оседая на подушку. — Запомню. Укушу тебя, как только встану.              — Ага, вперёд, киса, — хмыкнул он, и в его глазах мелькнула знакомая искорка насмешки.              Я зашипела, но тут же чихнула — раз семь подряд, коротко, без передышки, дёргаясь и жмурясь от щекотки в носу. Даже глаза заслезились.              — Из носа потекло, — издеваясь, заметил Тоширо, протягивая мне платок.              — Я ненавижу это! — заявила я, но голос прозвучал жалобно, потому что нос был заложен.              — Знаю, — ухмыльнулась Рангику, отпуская меня только для того, чтобы Итачи мог подсунуть мне чашку с отваром, который пах так, будто в нём утонула вся горечь этого мира.              — Вы все сговорились, — пробурчала я, но всё равно сделала глоток. Горько. Очень горько. Но на удивление подташнивать перестало.              «Столько пью, что бегаю в туалет сто раз в день…»              — Ага, — Тоширо скрестил руки, наблюдая, как я корчусь. — Теперь тебя будут нянчить. Часто.              — Я не маленькая! — я показала ему язык.              — Уж мне ли не знать? Расслабься, женщина, — снисходительно велел он.              — Ненавижу, — повторила я, но уже без огня, потому что отвар начал потихоньку согревать меня изнутри, а это было… приятно.              Рангику расхохоталась, устроившись рядом и принявшись укладывать мои растрёпанные волосы, пытаясь придать им хоть какое-то подобие причёски. Тоширо, вместо того чтобы спасать меня, лишь усмехнулся и потянулся за чашкой чая.              А Итачи… Итачи просто посмотрел на меня. Тихим, тёплым взглядом, который говорил:              «Ты знаешь, что мы не отстанем».              И, покусай его блоха, он был прав.              После завтрака я устроилась у окна на футоне, завернувшись в одеяло, как в кокон, из которого торчали только растрёпанные волосы и красный нос. Солнечный свет лился сквозь стёкла, грея щёку. За окном медленно кружились снежинки — хрупкие, почти прозрачные. Итачи сидел в кресле рядом, погружённый в книгу, его пальцы с неторопливостью перелистывали страницы.              И тут дверь распахнулась, впустив порыв морозного воздуха.              Тоширо вернулся с тренировки — его волосы были взъерошены, как после схватки с ураганом, а косоде распахнулось больше обычного, обнажая шею и ключицы, по которым ещё струились капельки пота. Он приставил катану к стене, и лезвие мягко звякнуло о ножны.              — О, снова пушистый рулет, — заметил он, оценивающе окидывая меня взглядом.              Он подсел рядом, и с него брызнул снег, орошая мои щёки прохладными каплями, которые тут же таяли на моей горячей коже. Его пальцы неожиданно легли мне на голову, медленно распутывая бирюзовые пряди с осторожностью.              — Не-ет! — зашипела я, но даже не попыталась вырваться, потому что одеяло было слишком тёплым, а мои мышцы всё ещё напоминали варёные макароны.              — Ещё и сопротивляешься.              — Ты что, решил меня приручить? — я прищурилась, пытаясь выглядеть угрожающе, но мой голос звучал хрипло.              — Вау, так ты заметила? — он ухмыльнулся, но движения его были нежными, почти бережными.              Я попыталась укусить его за палец, но он ловко увернулся, щёлкнув меня по носу.              — Упрямая моя, — проворчал он, но в глазах светилось обожание.              Я надулась, но не отстранилась.              Его пальцы прошлись по моей спине, по плечам, осторожно массируя, разминая напряжённые мышцы с такой точностью, словно читал моё тело, как карту. Я зажмурилась. Затрепетала. Он знал, куда нажимать — уже так хорошо изучил каждую мою чувствительную точку.              — Хитрый, — прошептала я. — Пользуешься моей слабостью...              Он лишь усмехнулся в ответ. Его пальцы нашли особенно зажатое место у основания шеи, и я невольно выгнулась, как кошка на солнце.              — Ты ужасный... ещё... — пробормотала я, ткнувшись лбом в его грудь.              Его губы коснулись моей макушки, напористо и звонко.              — Не-а, теперь отдохни.              — Нет! — я взбрыкнула. — Продолжай!              — Нельзя. Ты начнёшь мурлыкать, а потом требовать всякого.              — Уже требую!              Он рассмеялся, но смех в его горле дрогнул — будто в нём было больше, чем просто игра. Его ладонь на моей талии скользнула вниз, потом — вверх, к плечу, и он осторожно развернул меня. Я почувствовала, как его рука передаёт меня другому, словно признавая: «Сейчас твоя очередь держать её».              Итачи принял — не как вызов, а как священное право. Он гладил не как Тоширо, с его дерзкой нежностью, а... словно я была хрупким свитком с древними письменами, которые он боялся стереть одним неосторожным движением. Его пальцы коснулись моей спины — медленно, почти благоговейно, будто заново изучая каждый изгиб, каждую черту.              «Божечки кошечки, как же он изменился...»              Царапнула его, но он лишь приподнял бровь и продолжил. Его прикосновения и раньше были нежными. Теперь же... Теперь он гладил меня так, будто пытался запомнить на ощупь. Терпеливо. Мягко. Ласково. Словно боялся, что я рассыплюсь у него в руках, если нажмёт чуть сильнее.              Впилась зубами в его запястье — сильно, до боли, чтобы он понял: я ещё не сдалась, я всё ещё буря, а не хрупкий фарфор.              Но он даже не дрогнул.              Только губы его слегка дрогнули — едва заметная тень улыбки, — а пальцы продолжили своё движение: вдоль позвоночника, к пояснице, к шее... Горячие, уверенные, неотступные.              — Не так, — прохрипела я. — Сильнее. Живее.              В ответ — молчание.              Только его ладонь, тяжёлая от невысказанных слов, скользила по моей коже, выжигая напряжение.              Я извивалась, как угорь, потом рванулась и укусила его в плечо.              — Не отпущу, — сказал он.              Тихо. Спокойно. Без тени сомнения.              Упрямо зашипев, я заскребла по нему ногтями, оставляя алые полосы на бледной коже, но он лишь сильнее прижал меня к себе. Его дыхание оставалось ровным, будто мои атаки были для него не страшнее лёгкого ветерка. Нет, скорее, он даже ими наслаждался.              — Будь жёстче, — прошипела я, уже почти беззвучно.              — Нет.              — Ненавижу, когда мне говорят «нет»!              «Он специально! Нарывается, глупый кошак!»              Но мои укусы и царапины разбивались о его непоколебимость, как волны о скалы.              И постепенно... я утихла.              Его пальцы были слишком тёплыми. Движения — слишком уверенными, с настойчивой нежностью. Он знал моё тело лучше, чем я сама.              Я заурчала, невольно прижимаясь к его ладони, чувствуя, как напряжение медленно уходит, уступая место той самой сладкой, тягучей истоме.              — Дурак... — пробормотала я, но уже без огня, ласково.              И тогда... он улыбнулся. По-настоящему. Не тот привычный, едва заметный изгиб губ, а широко, открыто — так, что в уголках его тёмных глаз собрались лучики мелких морщинок.              «Когда он успел стать таким... таким...»              Я не успела договорить даже мысленно, потому что его пальцы вдруг вплелись в мои волосы, осторожно откинули прядь со лба, а губы коснулись моей брови — лёгкое, почти невесомое прикосновение.              И в этом одном касании было столько тёплой, тихой нежности, что моё сердце сжалось.              Тоширо, наблюдавший за всей этой сценой с выражением кота, выслеживающего мышку, вдруг совершил молниеносный бросок. Прежде чем я успела среагировать, он уже накрыл меня сзади, обхватив завёрнутое в одеяло тело своими прохладными руками.              — Отстань! — зашипела я, но мои потуги вырваться выглядели жалко даже по собственным меркам. — Ненавижу тебя!              Он лишь крепче прижал меня к себе и принялся тискать, как плюшевую игрушку. Я почувствовала, как его холодное дыхание скользнуло по моей шее, заставив непроизвольно вздрогнуть.              — Это любовь, — прошептал он.              И я… перестала сопротивляться. Глядя, как я покраснела и смущённо надулась, Итачи снова не сдержал улыбки.              Тоширо сильнее стиснул меня. Его губы коснулись мочки уха, а зубы слегка сжали нежную кожу, заставив меня взвизгнуть.              — Моя горячая, мягкая, вредная киса.              — Я... не... — попыталась я буркнуть, но мой протест растворился в смешном всхлипе, когда его пальцы принялись щекотать мне бока сквозь толщу одеяла.              — Моя. Признай это. Или укушу за нос.              Я застонала, чувствуя, как его смех вибрирует у меня за спиной.              — А если из него потечёт?!              — Переживу, — невозмутимо ответил он и лизнул меня по щеке, от чего я фыркнула и попыталась стряхнуть его, как назойливого кота.              Его смех стал ещё громче, а его руки — ещё крепче. Его прохлада смешивалась с теплом одеяла, создавая тот самый идеальный баланс, против которого было бессмысленно бороться.              Мои веки предательски отяжелели, дыхание выровнялось, а тело обмякло в его объятиях.              — Спи, — прошептал он, и его губы снова коснулись моей макушки. — Мы никуда не денемся.              И я... уснула. Снова. На его руках.              После плотного ужина, когда стемнело, я наконец почувствовала в себе достаточно сил, чтобы отблагодарить их за все эти дни невыносимо сладкой опеки. Лунный свет струился сквозь бумажные перегородки, рисуя на татами причудливые узоры, а в камине потрескивали дрова, наполняя комнату тёплым янтарным светом.              Тоширо первым попал под раздачу.              Я застала его у окна — он стоял, склонившись над картой маршрута, его белые волосы серебрились в лунном свете, а брови были сдвинуты в привычной сосредоточенной гримасе. Не говоря ни слова, я вцепилась в его хаори и потянула к постели, чувствуя под пальцами прохладную ткань и напряжённые мышцы под ней.              — Ты что задумала? — нахмурился он, но его сопротивление было чисто формальным — пальцы уже разжимались, выпуская пергамент.              — Награда, — прошептала я, прижимаясь губами к его шее, вдыхая знакомый запах.              Он замер на мгновение, а потом рассмеялся — низко, с той самой хищной ноткой, от которой у меня всегда пробегали мурашки по спине.              — Так ты уже выздоровела?              — Проверим?              Итачи оказался сложнее.              Он сидел у камина, полностью погружённый в чтение, его профиль казался вырезанным из тёмного камня в ореоле огненного света. Я подкралась сзади, как тень, и обвила руками его шею, чувствуя под пальцами биение пульса.              — Ты тоже заслужил, — прошептала я ему в ухо, кусая мочку.              Он не ответил. Но книга медленно закрылась с мягким шуршанием страниц.               «Как же так вышло?»              В какой-то момент Тоширо оказался на кровати рядом с Итачи — ближе, чем обычно. Не то чтобы они касались друг друга, но... расстояние между ними сократилось. Настолько, что я заметила.              Итачи не отстранился. Тоширо не съязвил. Они просто смотрели на меня — с тем же выражением, что и утром, когда подносили мне проклятую кашу.              «Ты знаешь, что мы не отстанем».              И я рассмеялась, потому что...              Потому что это было идеально. Все кусочки мозаики наконец встали на свои места, образуя картину, которую я не осмеливалась даже представить. Тоширо с его ледяной усмешкой, Итачи с его молчаливой спокойностью — и я между ними, не разрывающаяся, а соединяющая.              Я медленно повела пальцами, ощущая под ладонями восхитительную твёрдость их тел, но контрастных — горячее и прохладное.              С Тоширо я была настойчивее: прикусила его шею, заставив резко вдохнуть, потом отпустила, лаская языком следы зубов. Мои руки скользнули под его хаори, ногти слегка впились в кожу живота.              — Терпеть не могу, когда ты так за мной ухаживаешь, — прошептала я, чувствуя, как его мышцы напряглись под моими пальцами.              Он фыркнул, но не сопротивлялся, когда я прижала его запястья к подушке.              — Признавайся, — я оскалилась, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Скучал по моей... буйной ласке?              — Это… оставь ему, — оскалился он.              Итачи требовал другого подхода. Я целовала его плечо, медленно, почти нежно, но каждый раз, когда он начинал расслабляться, мои зубы смыкались на его коже, заставляя его вздрагивать. Мои пальцы забрались под одежду, ладонь ощутила ровное биение сердца под тканью — оно участилось, когда я безжалостно провела ногтями по его груди.              — Ты слишком спокоен, — прошептала я ему в ухо, кусая мочку. — Дай мне услышать, как оно бьётся быстрее.              Он не ответил, но его глаза потемнели, пальцы сжали моё бедро, и я почувствовала, как его дыхание стало глубже.              — Чё-ёрт... — Тоширо хрипло выдохнул, когда я опустила губы к его животу, оставляя влажный след на коже. Он весь напрягся, как через пелену наблюдая за мной.              Итачи молча запрокинул голову, когда мои ногти скользнули по его бёдрам, оставляя алые полосы.              Я наказывала их, пыталась доказать, что всё ещё дикое пламя — кусала, царапала, будто боялась, что их забота разъест меня изнутри. Но между этими резкими вспышками вдруг проступала нежность — неожиданная, тёплая, как весна под кожей. И я позволила себе быть не угрозой — а желанием.              Мои губы, только что кусавшие их до боли, вдруг стали мягкими — ласково слизывая капли пота с шеи Тоширо, ощущая солёный вкус его кожи. Дыхание, ещё недавно прерывистое от злости, теперь горячо касалось плеча Итачи — нежно, почти стыдливо. А пальцы...              О, эти предательские пальцы...              Вместо того чтобы царапаться, они сплелись с их пальцами — крепко, отчаянно, будто боялись, что их разомкнут.              «Нет-нет-нет...» — шептало моё упрямое сердце.              Но тело уже не слушалось. Оно хотело этого. Хотело их тепла. Их тяжести на себе. Их рук, которые не отпускали — даже когда я была монстром. Особенно тогда.              — Мои... — прошептала я, поднимаясь, чтобы прижаться лбом к груди Тоширо, чувствуя, как его сердце колотится под кожей.              Его движение было стремительным — не грубым, но решительным. Он навис надо мной, глаза горели. Но я не испугалась. Наоборот — внутри всё сжалось от предвкушения. Рассмеялась — хрипло, но с вызовом. Потому что даже когда он прижимал — я знала: это он позволяет мне сдаться.              — Полегче, — прошипел он, его голос звучал низко и сдавленно. — Ты ещё не до конца здорова.              — А ты ещё не до конца мой, — я оскалилась, но он лишь прижал мои запястья выше головы, а Итачи, молча, опустил губы на моё плечо, целуя так же нежно, как я его.              «Их буря вернулась».              Я лежала между ними — в этом знакомом, таком родном пространстве. Только теперь не потому, что вырубилась от температуры, и не потому, что они усыпили. Одеяло было слишком тёплым, подушка — слишком мягкой, но больше всего согревали их руки: одна — прохладная и тяжёлая, лежала на моём бедре, другая — горячая и нежная, прикрывала мой живот.              Я перевернулась и прижалась к Тоширо лбом.              — Погладь меня… — выдохнула я. — Только не как больную. Как… любимую.              Он не ответил сразу. Не усмехнулся. Просто обнял. Его ладонь скользнула по моей спине — от лопаток до поясницы, медленно, уверенно, тяжело. Вторая рука поднялась к затылку, пальцы вплелись в волосы, слегка потянули, заставив меня выгнуться.              Я вздохнула.              «Вот так… Именно так как я хотела…»              Тоширо прижал меня крепче, его нос уткнулся в висок, губы коснулись кожи — не поцелуй, а просто касание, лёгкое, как снежинка.              — Любимая… Упрямая… Моя…              Он гладил. Прохладно. Уверенно. С паузами, чтобы просто дышать рядом. Его пальцы скользили по коже. Не просто касались, а слушали — каждую мурашку, каждый вздох, каждый стук крови под тонкой кожей.              А потом — Итачи. Он склонился ко мне без слов, его пальцы обвили моё запястье, ладонь скользнула по плечу, вдоль шеи, мимо груди, потом вниз — к животу, и остановилась там, прижавшись всей поверхностью, твёрдо и тепло. Я не пошевелилась. Не дышала.              — Я люблю тебя, — сказал он, и в его голосе не было пафоса — только тихая, абсолютная уверенность.              Затрепетала вся, умилённо заёрзала. Но его рука уже двигалась дальше — вдоль рёбер, по бокам, будто обнимала изнутри.              — Ты наш центр.              — Она не центр, — пробормотал Тоширо, его зубы слегка сжали моё ухо. — Она наше ядро. Если оно светится — мы живы.              Я не ответила. Просто сжала их пальцы — по одному в каждой руке.              Один — холодный, с шершавыми подушечками от рукояти меча.              Другой — горячий, с едва заметными шрамами от кунаев.              Лунный свет заливал комнату, смешиваясь с огненными отблесками камина, а их руки легли на мою талию, и я поняла, что больше не хочу быть нигде, кроме как здесь. Между ними.