Араси — новый герой?

2 июля

      Я проснулась в молочном тумане — вязком, обволакивающем. Воздух был сладким и густым, пропитанным запахом сонных тел, нагретого белья, их кожи — смешанной, переплетённой, неразделимой. Дышать им было всё равно что пить мёд: густо, липко, до головокружения.              Глаза открывать не хотелось. Веки налились свинцом, тело растекалось по простыням, как растопленный воск — мягкое, податливое, чуждое всякой твёрдости. Всё внутри было тёплым и тяжёлым, как будто меня сварили в сливках и медленно выложили на шёлковую подушку.              «Где я?»              Мысли текли медленно, словно сквозь сироп. Я не сразу вспомнила, кто я. Только знала, что это тело — моё, и оно… довольное. Хотя каждый мускул ныл, но это была благодатная боль — как после бури.              В груди — не пульс, а мурлыканье, отдававшееся в рёбра томной вибрацией. Внизу живота — жар, не резкий, а тлеющий, как угли после долгого костра. Он разлился по бёдрам, струился под кожей, заставляя пальцы слегка подрагивать.              Первое, что я осознала — улыбаюсь. Губы сами растянулись в ленивой, кошачьей гримасе. Второе — я лежала на боку, прижавшись спиной к чьей-то груди, а передо мной, вплотную, почти не оставляя воздуха, — ещё одно тёплое тело. Итачи сзади. Тоширо впереди. Я была приятно зажата между ними.              — Цела? — голос Тоширо прозвучал прямо у уха.              Я не открыла глаз. Только проурчала в ответ, уткнувшись носом в его грудь.              Он рассмеялся — тихо, грудью, и я почувствовала вибрацию под щекой.              — Двинешься сегодня?              Издала звук, средний между «угу» и «никогда», и слегка шевельнулась, глубже зарываясь лицом в его шею, вдыхая его запах. Всё тело отозвалось неохотным стоном: мышцы ныли приятной тяжестью, грудь болела сладко, бёдра ломило, а между ними…              «Ах, да. Вчера. Я… ох...»              — Значит, завтрак в постель, — заключил он и осторожно приподнялся, высвобождаясь из моих ослабленных рук.              Протестующе заныла, но тут же уткнулась в подушку, которую Тоширо подсунул мне взамен себя. Она пахла им — этим смешанным ароматом мороза и чего-то древесного, что всегда кружил мне голову. Я обняла её и снова начала проваливаться в сон.              «Странно… Вчера я приказывала, а сегодня мне хочется только лежать и мурлыкать. Как будто две части меня наконец договорились...»              Горячие пальцы скользнули по моему плечу, шее, подбородку — осторожно, как будто проверяя температуру. Итачи. Их прикосновения были такими… разными. Тоширо трогал меня, как свою вещь — уверенно, иногда даже грубовато. Итачи — как что-то хрупкое, драгоценное, что может рассыпаться от одного неверного движения.              — Дрожишь, — прошептал он.              Я наконец приоткрыла один глаз. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Его чёрные волосы были растрёпаны, чёлка спадала на лицо, а глаза — тёмные, глубокие — чуть прищурены от утреннего света. В них читалась та самая тихая нежность, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще.              — От счастья, — пробормотала я.              Его губы дрогнули в почти незаметной улыбке. Он провёл большим пальцем по моей щеке, потом — по губам, слегка надавив. Потом наклонился, и его губы коснулись моего лба — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.              — Спи ещё.              Хотела послушаться, но тут вернулся Тоширо с подносом — на нём дымилась рисовая каша, густая, сливочная, с кусочками персиков и капельками мёда. Запах сладкого заставил мои ноздри дрогнуть, а живот предательски заурчать.              — Сиди, — приказал он, усаживаясь рядом.              Итачи помог мне приподняться, усадил к себе на колени, обхватив руками за талию, и я тут же застонала. Всё тело ныло — бёдра, поясница, даже кончики пальцев. Тоширо усмехнулся, но в его глазах читалось странное удовлетворение. Он сидел сбоку, слегка взъерошенный, в распахнутой юкате. Белые пряди спадали на глаза, а в руках у него была ложка.              — Ешь, киса, — сказал он, поднося её к моим губам.              Я послушно открыла рот. Рис был идеальным — тёплым, чуть сладковатым, тающим на языке. Зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как капля мёда стекает по подбородку.              — Божечки кошечки, я так счастлива, что могу умереть, — прошептала с полным ртом.              — Не смей, — буркнул Тоширо, но уголки его губ дёрнулись. — Укушу.              — Вчера уже покусал, — промямлила я, лениво жуя.              Итачи тем временем осторожно массировал мне плечи, шею — не возбуждающе, а успокаивающе. Его пальцы знали каждую мою мышцу, каждый зажим, каждый изгиб.              — Мы никуда не идём сегодня, — сказал он.              — Никуда, — подтвердил Тоширо, поднося мне чашку чая. — Ты не стоишь на лапах.              Кивнула… они были правы. Мои руки дрожали. Ноги не слушались. Даже голова была лёгкой, как пух.              Я снова уснула, не доев. Просто погрузилась обратно в шёлковую вязкость, откинувшись на Итачи. Где-то в комнате слышался их разговор — мягкий, низкий, убаюкивающий. Я чувствовала — они рядом. Никто не спешит.              Проснулась уже ближе к обеду.              Тело не слушалось. Оно не поднималось — а вибрировало, будто наполненное тёплом. Я дрожала — не от холода, а от переполняющей… блажи. Протянула руку вслепую и наткнулась на тёплую грудь. Пальцы скользнули, зацепили ткань кимоно, сжались.              — Ммм… — выдохнула я. — Кто здесь?              — Я, — ответил Итачи, тихо.              Раскрыла глаза. Он сидел рядом, опершись на локоть, и смотрел на меня. В его взгляде была безмерная нежность. Он провёл пальцами по моему лицу — от виска до подбородка. Подушечками. Почти невесомо. Потом — к шее. Потом — вниз по ключице, но не ниже. Он знал.              Я мурлыкнула. Настояще. Почти в голос. И зажмурилась, чувствуя, как по коже бегут мурашки, от этого невыносимо нежного прикосновения.              — Вот она и вернулась, — раздался со стороны Тоширо спокойный, довольный голос. — Киса.              — Мм-мур, — ответила я, перекатываясь и утыкаясь лицом в живот Итачи. — Меня можно гладить, но только аккуратно.              — Мы знаем, — сказал он.              Итачи развернул меня к Тоширо. Его ладонь скользнула по моему плечу, руке, чуть коснулась бедра, успокаивая. Словно напоминал: теперь можно расслабиться.              — Где Рангику-нян? — спросила я, вяло жуя кусочек риса, который Тоширо поднёс к моим губам.              — Загуляла, — ответил он, закатывая глаза.              — Надеюсь, она повеселится... — пробормотала я, уже снова проваливаясь в прострацию.              — Ага, не сомневайся, — фыркнул Тоширо.              Я засмеялась — тихо, сонно. Итачи мягко провёл рукой по моим рёбрам и снова прижался щекой к моим волосам.              — Не отвлекайся, ешь, киса, — Тоширо поднёс ещё один кусочек.              Ела с закрытыми глазами, чувствуя, как его пальцы иногда задерживаются на моих губах дольше, чем нужно. Как будто не просто кормит — а заново знакомится с их формой.              Итачи тем временем гладил мои волосы, шею, плечи — его большие, горячие ладони двигались медленно, исследующе. Иногда он наклонялся и целовал макушку, виски, ухо — нежно, но я-то чувствовала, как его дыхание становится глубже, когда моя рука бессознательно цепляется за его бедро.              «Он терпел. Позволил мне командовать… но в последний момент всё равно перевернул всё так, как хотел сам. Хитрый кошак...»              — Всё ещё дрожишь, — заметил Тоширо, поднося мне чашку с чаем.              «Этот… вообще монстр. Сколько можно было…»              — Это твоя вина, — пробормотала я, прикусывая край чашки.              Он усмехнулся, но в глазах было что-то новое — не привычная насмешка, а… удовлетворение? Гордость? Я слишком сонная, чтобы разбираться.              Зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по коже.              «Но я не жалею. Ни секунды. Хочу ещё… Потом...»              Итачи накрыл меня одеялом до подбородка, и я на мгновение почувствовала себя крошечной — хрупкой, защищённой.              — Спи ещё.              Я легла между ними. Окутанная. Согретая. Вся дрожала, но не от слабости — а от… счастья.              — Погладьте меня, — попросила я снова, шёпотом. — Нежно…              И они — оба — подчинились.              Итачи за спиной провёл ладонью по моей талии — медленно, снизу вверх, как будто проверяя, вся ли я тут. Я выгнулась под этим прикосновением, как кошка на солнце, и услышала, как Тоширо хрипло рассмеялся.              — Совсем раскисла, — пробормотал он, но пальцы его всё так же осторожно вплетались в мои волосы.              «Они всё ещё здесь. Оба. Даже после того, как я…»              Мысль оборвалась. Я боялась, что они отстранятся, испугаются той стороны меня, что вырвалась наружу вчера. Но их руки обнимали меня так же крепко, как всегда.              «Может быть… им это тоже нужно? Не просто моя нежность, но и я — вся. Даже когда я жестока. Даже когда я слаба...»              И я спала. Долго. До самого ужина, пока Рангику не загремела в коридоре, распевая какую-то похабную песенку. Тоширо ушёл её «усмирять», а Итачи остался — сидел рядом, читал, иногда касался моей щеки тыльной стороной пальцев, проверяя, не горячая ли я.              Я мурлыкала, переворачивалась на другой бок — и ловила его улыбку краем зрения.              Тихую. Только для меня.              — Спи, — прошептал он.              И я послушалась.