Араси — новый герой?

      3 июля

      Солнце почти коснулось края окна, оставляя тонкий золотой лучик на подушке. Одеяло сползло к ногам, оставив меня на милость утреннего холода. Я проснулась с лёгкой ломотой во всём теле — будто всю ночь меня прижимала невидимая сила.              Тоширо дышал мне в макушку — ровно, глубоко. Его дыхание было холодноватым, но не резким, оно шевелило растрёпанные пряди, щекоча кожу. Рука лежала на бедре собственнически, пальцы раскинулись веером, большой чертил круги по коже. Сзади меня обнимал Итачи — я чувствовала каждое движение его диафрагмы, каждый вдох, от которого волосы на затылке слегка колыхались.              Я не открывала глаз, просто вдыхала. Мы пахли сном, кожей и чем-то сладким — будто все трое были пропитаны одним счастьем.              — Ты не спишь, — прошептал Итачи.              Его голос скользнул по коже, как шёлк по нервам. В нём была тёплая нотка. Не вопрос, а уверенное утверждение. Он всегда знал. Даже когда я притворялась, он чувствовал всё. Я не ответила, лишь плотнее прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах.              Его губы коснулись плеча — лёгкий, чуть влажный след, который быстро остыл.              — Мр-р… — промурлыкала я, потому что слова казались слишком тяжёлыми.              Лениво потянулась, ощущая приятную болезненность в мышцах — от их рук, их губ, их тел.              Итачи медленно провёл ладонью по животу, остановившись над сердцем. Прижав пальцы, словно слушал, как оно билось.              — Ожила, киса? — раздался бодрый голос Тоширо, уже с насмешливой ноткой.              Его прохладные пальцы коснулись кончика моего носа, и я сморщилась. Недовольно заурчала, прижимаясь спиной к Итачи, пытаясь продлить эту утреннюю негу — сладкое состояние между сном и явью.              Тоширо фыркнул. Затем его рука сжала моё бедро — не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула.              Наконец я приоткрыла глаза. Комната купалась в свете раннего утра. Пылинки кружились в лучах, как одуванчиковый пух.              Тоширо смотрел на меня сверху — его белые ресницы, будто иней, отбрасывали ажурные тени на смуглые скулы. Бирюзовые глаза, обычно холодные, как лёд, сейчас светились всеми оттенками моря.              «Как же я его ненавижу...»              Ненавидела его растрёпанную белоснежную шевелюру — ту, которая всегда выглядела так, будто он только что вышел из схватки с ураганом… и победил. Ненавидела контраст его кожи и волос — смуглый, как летняя ночь, и такой же непредсказуемый. Ненавидела этот обнажённый торс — мускулистый, мощный, где я так любила оставлять следы зубов.              Но больше всего — его руки. Огромные, сильные, с выпирающими венами и шершавыми пальцами, которые могли сломать врага, но при этом касались меня так, что внутри всё таяло.              «Божечки кошечки, как же он бесит!»              Его взгляд был как зимнее озеро — ледяной, но с таинственным пламенем внутри. Он знал, какой эффект производит. Знала и я — стоит ему прикоснуться, и я превращусь в безвольную тряпочку.              «Ненавижу, когда он так смотрит!»              Уголки его губ дрогнули. Улыбка, готовая прорваться. Эта задиристая, но такая тёплая усмешка, от которой сердце начинало биться быстрее.              «Ненавижу, что знаю: вот-вот скажет что-то дерзкое — и я растаю, как снежинка на солнцепёке...»              Он наклонился ближе. Его дыхание — прохладное, уверенно-спокойное — коснулось моей кожи.              «Такой… прелестный… гад!»              «Как же я его обожаю...»              — Двигаться можешь? — спросил он, освобождая мою ногу от своей широкой, тяжёлой.              — Попробую, — прошептала я.              Перевернулась — точнее, перекатилась медленно, вяло, нехотя.              — Всё с тобой ясно, — забавляясь, выдохнул он.              Теперь я лежала лицом к Итачи, а Тоширо прижимался к моей спине, его руки обхватили талию, как цепи.              Итачи смотрел на меня.              «Этот вообще божественно восхитительный…»              Чёрные глаза — бездонные, как ночное небо, в котором тлели угли. Они смотрели с нежностью, от которой сердце сжималось в груди.              Его кожа — бледная, как шёлк, с едва заметным золотистым оттенком в утреннем свете. Лицо — благородное, с прямыми чертами, немного уставшее, но всё ещё великолепное. Губы — тонкие, но удивительно мягкие. Когда они касались моей кожи, это было как электрический разряд — тихий, но жаркий.              Волосы — чёрные, как смоль, растрёпанные после ночи, с синеватым отблеском в лучах утра. Длинные пряди падали на плечи, шелковистые и прохладные под пальцами.              Даже сейчас, полураздетый, с утренней небрежностью в движениях, он выглядел как воин — опасный, спокойный, уверенный.              Его пальцы скользнули по моей щеке — от виска к подбородку, медленно, ласково. Прикосновение было таким лёгким, но мурашки побежали по коже, как рябь по воде.              «Красавчик. И мой. Только мой…»              Он прочитал мои мысли. В уголках глаз промелькнула улыбка — едва заметная, но всё равно пронзающая. Он знал, как влияет на меня. И, кажется, получал от этого удовольствие.              — Красивая, — сказал он просто. Но в этом слове было столько уверенности, что сердце замерло.              Я засмеялась — тихо, сонно.              — Шутишь или издеваешься? — пробормотала, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.              Тоширо зарылся лицом в мои волосы. Его смех вибрировал у меня вдоль позвоночника.              — Для меня ты всегда прекрасна, — прошептал Итачи, и в его голосе звучала та самая убеждённость, от которой веришь каждому слову.              Он наклонился и поцеловал меня. Это был поцелуй утра — медленный, тёплый, чуть ленивый. Его губы двигались осторожно, будто не хотел меня будить до конца. Но в каждом прикосновении была властная нежность, способная свести с ума.              Я вздохнула ему в рот, ощущая, как его рука скользит по боку вниз, к бедру, оставляя за собой след на взбудораженной коже.              Тоширо не остался в стороне. Его ладонь легла на мою грудь — широкая, плотная, пальцы утопали в упругости.              «Пресвятые котятки, он помешан на этом…» — пронеслось в голове, когда его большой палец провёл по набухшему соску, и я судорожно втянула воздух.              Он наслаждался. Смотрел, как я реагирую, как моя грудь переливается под его ладонью — мягкая, податливая, но упругая. Когда он сжал чуть сильнее, я невольно выгнулась, ощущая, как тёплая волна разливается по телу.              «Ну что, белобрысый, нравится?»              Но вместо язвительного вопроса из груди вырвался лишь стон, когда его зубы впились в плечо. Не больно — ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкий укус. За этим последовал влажный язык, и я задрожала.              Он знал, что делает. Как эта его рука, огромная и невозможная, доводит меня до сумасшествия.              Закрыла глаза, позволяя себе раствориться в них обоих — в их прикосновениях, в их дыхании, в этом тёплом, сладком моменте, где не было ничего, кроме нас троих.              Но…              Живот предательски заурчал — громко и требовательно.              — Хочу кушать… — недовольно пробормотала, надувая губы.              Пространство содрогнулось — они поднялись одновременно. Их движения были настолько синхронными, что казалось, они читают друг друга без слов.              Я заморгала, наблюдая, как они натягивают юкаты. Ткань скользила по их телам, подчёркивая рельеф мышц, играя с тенью утреннего света.              Тоширо — резкий, угловатый, с вечной стужей в руках. Итачи — плавный, как река, с движениями, полными скрытой силы.              — Всё меню? — оскалился Тоширо, и в его взгляде уже вспыхнули искорки озорства.              Я кивнула, не в силах говорить. Слюна предательски скапливалась при мысли о супе, о рыбе, о чём-то горячем и солёном. От самого понятия голода закружилась голова, но я сглотнула, стараясь не думать о еде.              Итачи молча облачил меня в юкату. Горячие пальцы ловко завязали пояс. Едва он закончил, Тоширо внезапно подхватил меня на руки. Я пискнула, впиваясь пальцами в его шею.              — Рангику-нян не придёт? — спросила, когда мы вышли в коридор.              — Ей плохо, — коротко ответил Тоширо. — Но обойдётся без помощи.              Его голос был небрежным, но я знала: если бы она действительно нуждалась в помощи, он бы уже мчался к ней.              Завтрак вернул мне силы. С каждой ложкой супа, с каждым кусочком риса я чувствовала, как энергия возвращается, как тело просыпается. К концу трапезы уже ёрзала на месте, пальцы стучали по столу, как будто играла свою собственную, невидимую мелодию.              — Теперь сама найдёшь номер? — Тоширо бросил мне вызывающий взгляд, когда я гордо вышагивала впереди.              — Я всё могу! — хвастливо хихикнула я, подпрыгивая. — Слово «невозможно» даже не в моём словаре!              — Тогда медитация, — осадил меня Итачи.              Его голос прозвучал как приговор — тихий, уверенный, но в чёрных глазах плясали чёртики, будто говорили: «Я знаю, о чём ты думаешь. И мне это нравится».              Я закусила губу, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Медитация… Да, конечно. Только в моей голове крутились мысли совсем не о пустоте и дзене.              Мы устроились друг напротив друга в позе лотоса. Колени почти касались, разделённые лишь тонким слоем воздуха, который казался таким плотным, что его можно было разрезать.              Закрыла глаза. Попыталась.              Но уже через мгновение взгляд сам потянулся к нему.              Итачи сидел неподвижно, как буддийская статуя, только грудь мягко поднималась в такт дыханию. Его ресницы были опущены, но я знала — он видит меня. Чувствует. Его внимание скользило по моему лицу, как пальцы по шёлку — невесомо, но ощутимо.              «Кошечки мои, какой же он… Глаз не оторвать. Так и хочется вцепиться зубами, оставить следы на этой коже. Стиснуть его…»              — Веет угрозой… — заметил он, не открывая глаз. Лишь уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке.              Я задохнулась, ощутив, как жар разливается по щекам.              — Ой, правда-правда? — я нарочито медленно провела взглядом по его фигуре — от полуоткрытого ворота юкаты, где виднелись ключицы, до колен, которые он держал прямо, как клинок. — Что, страшно?              — Концентрируйся, — прошептал он, но в его голосе проскользнула тень усмешки.              Тоширо, наблюдавший за нами, фыркнул, сдерживая смех. Я тоже попыталась подавить улыбку, но не успела — его пальцы легли на мои колени, тёплые на фоне утренней прохлады, и я вздрогнула, как от удара током.              — Или ты предпочитаешь другой вид… медитации? — добавил Итачи, и его голос стал ниже, бархатистым, почти соблазняющим.              Сердце бешено забилось. Всё внутри меня опустилось вниз живота, там зарождалось тепло — знакомое, жаждущее.              «Ах ты хитрющий демон... Знаешь, как на меня действовать...»              — Не мешай, — скривилась я, наморщив нос. Но голос предательски дрогнул.              Он не рассмеялся, но в его взгляде вспыхнуло что-то тёплое — искра, которая заставила моё дыхание сбиться ещё сильнее. Большой палец начал медленно чертить круги по внутренней стороне моего колена, и я поняла: сидеть мне до посинения…              После медитации мы отправились в трапезную, где уже ждала Рангику — вернее, её бледная, полуразложившаяся версия. Она сидела, облокотившись на стол, с лицом, выражавшим глубочайшее раскаяние за все грехи человечества.              Её обычно яркие золотистые волосы были тусклыми и растрёпанными. Взгляд, обычно такой игривый, теперь больше напоминал взгляд человека, пережившего апокалипсис.              — Никогда больше… — простонала она, прикрывая глаза ладонью. — Даже свет режет, как нож.              — Выглядишь так, будто пила со всем одиннадцатым отрядом наперегонки, — усмехнулся Тоширо, отодвигая от неё маринованные овощи, от одного вида которых она побледнела ещё сильнее.              — Лучше помолчи, — прошипела Рангику, прикрывая рот рукой. — Или я напомню тебе, как ты выглядел после первой ночи с саке.              Тоширо хмыкнул, пряча довольство, но в его глазах мелькнуло: да, он помнил. И ему было весело.              Я уселась напротив, набрасываясь на еду с энтузиазмом, достойным дикой кошки. Сегодня мой желудок казался бездонным — рис исчезал с тарелки с пугающей скоростью, суп проглатывался залпом, а рыба… Боже, эта рыба! Солёная, сочная, тающая во рту. Я ела так, будто за мной гнался голодный зверь.              Но, когда тарелки опустели, внутри возникло странное неудовлетворение.              «Чего-то не хватает... Кислинки…»              Я надула губы, не решаясь озвучить своё желание. Это было глупо — просто каприз, но тело требовало, будто от этого зависела моя жизнь.              — Что такое, киса? Хочешь ещё чего-нибудь? Десерт? — Тоширо склонил голову набок, бирюзовые глаза сверкали, полные интереса и чуть ли не радости.              — Нет-нет-нет... — замотала я головой, но пальцы сами выдали меня — они начали нетерпеливо постукивать по столу.              Итачи сидел напротив, его чёрные глаза изучали меня, как книгу. Он не спрашивал, не подсказывал — просто смотрел. Как будто читал мои мысли сквозь кожу.              «Он всегда знает…»              — Чего-то кисленького хочу… — наконец вырвалось у меня. Я тут же сжала губы, будто призналась в чем-то постыдном.              — Вау, — Тоширо усмехнулся, но в его голосе не было насмешки — только тёплая, почти умилённая нотка.              Рангику с гримасой отвращения отодвинула от себя маленькую тарелку с маринованными сливами.              — Ешь, — горько выдохнула она, протягивая их мне. — Если кто заговорит со мной о еде громче шёпота, я прикончу их на месте, — простонала она, уткнувшись лбом в стол.              Итачи молча подвинул ей корзину с сухарями — единственное, что могло спасти её сейчас.              — Вот спасибочки! — я хихикнула и схватила кусочек сливы, не задумываясь.              Как только она коснулась языка, во рту взорвался вкус — яркий, резкий, живой. Кислота ударила в нёбо, заставив скулы судорожно сжаться. Но именно этого мне не хватало. Это был идеальный контраст — острый и нужный.              — Как сплющило твою мордашку… — торжествующе засмеялся Тоширо, наблюдая за моими гримасами.              Я зажмурилась, улыбнулась, как ребёнок с конфетой.              — Хочешь ещё? — спросил Итачи.              В его голосе звучала забота — неявная, но ощутимая. Он уже вставал, чтобы принести мне то, чего я не успела попросить.              Я закивала, не в силах вымолвить ни слова от восторга.              Без лишних слов он ушёл на кухню. Его движения были плавными, но быстрыми — будто он знал, что мне нужно, ещё до того, как я сама это поняла.              Тоширо остался рядом. Его тяжёлая ладонь легла на мою спину — не для объятий, а просто так, чтобы я чувствовала его. Поддержка. Обещание.              — Ну что, киса, довольна? — пробормотал он, глядя на меня с высоты своего капитанского терпения.              Я фыркнула, но не стала отрицать. Потому что была. По-настоящему.              Итачи вернулся с новой порцией. Не просто сливы — он поставил передо мной чашку тёплого имбирного чая, будто знал, что после кислого мне захочется согревающего. Его пальцы на мгновение задержались на моей ладони, прежде чем он отошёл.              Я потянулась к сливам, а Тоширо и Итачи переглянулись надо мной.              «Пусть смеются... Зато я счастлива».              — Может, тебе целый бочонок слив принести? — поинтересовался Тоширо, наблюдая, как я снова тянусь к тарелке.              — Может, и принесёшь? — огрызнулась я, но тут же захихикала, когда он сделал вид, что собирается уйти за бочкой. — Пфф-ня-ха-ха! Я же пошутила!              — Скажи вслух — и я исполню, — невозмутимо ответил он.              Мы сидели втроём — или почти втроём, потому что Рангику уже почти отключилась. Но даже в этом странном, почти абсурдном моменте я чувствовала себя…              Счастливо.              Тоширо ворчал о прожорливых кошках, Итачи доливал мне чай, и в этот миг мир сузился до запаха пищи и уверенности, что меня принимают целиком. Без масок. Без стыда.              Когда я с довольным урчанием съела последнюю сливу, я почувствовала, как уголки его губ дрогнули.              Едва заметная, но настоящая улыбка.              Та, которую он показывал только нам.              После обеда Рангику, бледная, как простыня, пробормотала что-то про «смерть от саке» и бесславно рухнула в своём номере, словно её выключили на полпути к лестнице. Даже Тоширо в этот раз не стал насмехаться — просто молча поправил одеяло на её плечах и вышел, будто знал, что ей нужно сейчас больше всего — тишина.              А я… я растеклась по футону, как желе под лучами солнца. Мышцы приятно ныли, но это была сладкая боль — следствие близости, объятий, движения и покоя. Свет проникал сквозь бумажные створки окон, рисовал на коже золотистые узоры, играл со мной, как с кошкой, которая только что нашла самое тёплое место в доме.              «Как же хорошо… Тепло… Спокойно…»              И вдруг — шорох.              Скольжение ткани. Прерывистое дыхание. Знакомый холодок, исходящий от его кожи. Прежде чем я успела открыть глаза, длинные, тонкие пальцы уже вплелись в мои волосы, играя со мной, как с капризным котёнком, который вот-вот выпустит когти.              «Тоширо…»              Прохлада его прикосновений контрастировала с жаром моего тела. Он водил пальцами от макушки к затылку, слегка задевая ногтями, и я невольно выгнула шею, подставляясь под его ладонь — так, как делает кошка, когда просит больше.              — М-мр-р… — вырвалось у меня, когда его рука скользнула ниже, обнажая плечо.              «Так… щекотно… и так… божественно…»              — Мурлыкаешь, киса, — его голос прозвучал слишком довольно.              Я приоткрыла веки и встретилась с его взглядом. Бирюзовые глаза светились изнутри — не холодным блеском, а глубоким, почти зелёным оттенком, в котором читалась смесь хищности и нежности. Как будто он видел во мне не просто женщину, а нечто хрупкое… и всё же достойное быть его добычей.              В следующее мгновение он резко потянул меня к себе, и я врезалась в его грудь. Его запах ударил в ноздри — свежий, немного миндальный, с примесью стали и зимы. Сердце под моей щекой билось размеренно, но чуть быстрее обычного. Я улыбнулась, чувствуя, как его рёбра расширяются с каждым вдохом.              — Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности… — прошептала я, уткнувшись носом в ворот его юкаты, вдыхая глубже. — Хотя ты сам опасен…              Его грудь вздрогнула — он засмеялся, коротко и тепло.              — Тогда тебе нужно тренироваться больше, — парировал он, и его пальцы снова легли на мои волосы, мягко, но уверенно оттягивая голову назад.              Я не сопротивлялась. Только провела зубами по его запястью — осторожно, но достаточно, чтобы он понял: я не против игры.              — Ах ты, егоза! — зашипел он, как разъярённый кот, но в глазах вспыхнул азарт.              В следующий миг его пальцы впились в мои бока — щекоча, сжимая, будто проверяя, насколько я податлива. Я заёрзала, рассмеялась, но он не отпускал. Ладонь скользнула под юкату, коснулась голой спины, и я вздрогнула от контраста: его холодные пальцы на моей горячей коже.              — Ня-а-а! — вырвалось у меня, когда он ущипнул особенно чувствительное место.              Тоширо лишь усмехнулся и прижал меня ещё крепче. Я чувствовала каждый мускул его тела — жёсткий пресс, напряжённые рёбра, мощные бёдра, которые прижимались к моим.              «Божечки… какой он… твёрдый…»              — Ты вся дрожишь, — прошептал он мне в ухо, и его губы едва коснулись мочки — от этого я судорожно втянула воздух.              Я зашипела, скаля клыки. Резким броском вцепилась в его шею, пытаясь повалить, но он только расхохотался, легко удерживая меня.              «Хочу… его. И он это знает. Просто дразнится, гад!»              Его пальцы продолжали щекотать, тискать, исследовать, будто я действительно была его любимой плюшевой игрушкой, которую он теребит перед сном.              — Нья! — запищала я, дёргаясь и ёрзая, но его хватка только усилилась.              И тогда пришёл Итачи.              Его ладони, тёплые и уверенные, разняли нас, как взрослый разнимает дерущихся котят. Я тут же затихла, превратившись в мурлыкающий комочек, и перекатилась к нему, утыкаясь лицом в широкую грудь, где сердце билось медленно, сильно, как барабан вдалеке.              — Расслабься, — прошептал он, и его голос был мягким, как шёлк, обволакивающим и надёжным.              Я заурчала, довольная, и начала тереться щекой о его ключицу, ощущая, как его пальцы начинают свой неторопливый танец по моему телу. Они скользили по волосам, распутывая упрямые пряди, затем опускались к вискам, щекам, подбородку — так, будто хотел запомнить каждый изгиб моего лица.              «Его прикосновения стирают все мысли… Остаётся только он. Только они...»              — Ты тоже, Хитсугая-кун, — тихо произнёс Итачи, и в его голосе зазвучала едва уловимая угроза.              Тоширо оскалился, сверкнув клыком.              — Что, меня тоже погладишь? — в его голосе звенело озорство.              — Если придётся, — ответил Итачи, и в этих словах было столько сдержанного вызова, что я захихикала, представляя, как Тоширо извивается под его руками.              — Жестишь, Учиха, — не сдержал смех Тоширо, но послушно улёгся рядом. Его ладонь сразу нашла мою поясницу, будто не мог без этого.              Его прикосновения были другими — прохладными, настойчивыми, тяжёлыми. Он лениво водил ладонью от рёбер вниз, к бёдрам, нарочно задерживаясь на ягодицах, сжимая их пальцами, заставляя меня вздрагивать.              А я… я не смогла удержаться.              Мои пальцы сами потянулись к его белым волосам. Сначала я просто зарылась в чёлку, растрепав её. Потом — выше, к макушке, где пряди торчали в разные стороны, будто он только что вышел из драки.              «Какие же они мягкие…»              Итачи одной рукой гладил мои волосы, другой — медленно водил по спине, останавливаясь у основания позвоночника, будто помечая территорию. Тоширо тем временем исследовал мои бёдра — то щекоча внутреннюю поверхность, то охватывая всю округлость, будто примеряя.              Я же забавлялась, перебирая его пряди, заплетая между пальцев, и он фыркал, но не останавливал меня. А потом я провела ладонью по затылку, где волосы были короче и чуть колючие, но такие приятные на ощупь.              «Как же он урчит…»              И правда — глубоко в груди зародилось тихое, довольное ворчание. Он прижался лбом к моему плечу, будто дикий неукротимый кот, который наконец сдался под лаской.              Мы лежали так, казалось, целую вечность. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием — моим прерывистым, Итачи — ровным, Тоширо — чуть учащённым. Солнечные лучи рисовали золотые узоры на наших телах, и я закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается внутри, собирается в самом низу живота.              Итачи, будто услышав мой порыв, приблизился и коснулся губами моей макушки — легко, как крыло бабочки, оставляя там поцелуй.              В этот момент я поняла: вот оно, настоящее счастье. Не в громких словах, не в страсти, не в обещаниях. А в этом: в тихом урчании Тоширо у моего плеча, в ровном дыхании Итачи над головой, в том, как наши тела помнили друг друга даже без слов.              То, что мы создали вместе.              То, что я буду защищать до последнего вздоха.              К ужину Рангику так и не появилась.              Когда мы спустились в трапезную, хозяева переглянулись с немым ужасом — их аккуратно сервированный ужин исчез, будто его и не было. Тарелки были пусты, как после боя.              — Надо же… — Тоширо разглядывал стол с выражением почти уважительного изумления. — Оголодала, киса?              — Ага! Могу есть за троих, ня-ха-ха! — довольно расхохоталась я.              — И правда, — он подавил смешок, бросив многозначительный взгляд поверх моей макушки.              Итачи лишь чуть приподнял бровь. Но в его глазах читалось одобрение такой прожорливости — не громкое, но глубокое.              — Может, принести добавки? — предложил Тоширо, лениво потягиваясь.              — Нет-нет-нет! Хочу купаться!              Мы направились к горячим источникам. Тропинка извивалась между вековыми кедрами, их смолистый аромат смешивался с минеральным запахом термальных вод. Я шла следом за Тоширо и Итачи, любуясь широкими спинами — один двигался как река, другой как лёд. Оба были моими.              У разделения я замерла. Взгляд потянулся к маленькой лавке, уютно притаившейся в нише каменной стены. Стеклянные баночки мерцали в лучах заката, словно драгоценные камни.              «Меня как гейшу... как «Акане» учили, что запах — это невидимый шлейф женственности...»              Пальцы потянулись к одной из них — круглой, с розовой массой внутри, напоминающей спелую клубнику.              — Не ждите меня, — бросила я через плечо, видя, как Тоширо уже направился к мужской половине, а Итачи задержался, вопросительно подняв бровь. — Я… хочу кое-что попробовать.              Переступив порог женской купальни, я ощутила, как густой пар мягко обволакивает кожу. Вода журчала, расслабляя с первых шагов. Я развязала пояс юкаты, и ткань легко соскользнула с плеч.              Открыв баночку, вдохнула — сладкий, опьяняющий аромат ударил в ноздри. Кончиками пальцев набрала немного скраба. Он был прохладным и нежным. Прикоснувшись им к плечу, я вздрогнула.              «Какая странная чувствительность…»              На миг перед глазами всплыло воспоминание — мягкие руки Акане, медленные прикосновения, будто каждый жест был частью ритуала. Но я — не она. Я — Араси. Мне больше не нужно притворяться.              «Хочу быть уверенной… изящной… такой же женственной, как Рангику. Ведь я была «Акане»? Почему бы не взять от неё то, что может быть моим — только моим? Только для них…»              Зернистая текстура шуршала под пальцами. Я провела по шее, затем по ключицам. Потом ниже — к груди, где ладонь задержалась, вдавливая скраб в плоть. Кожа стала более чувствительной, будто отзывалась на каждое прикосновение. Грудь стала тяжелее.              Я зажмурилась.              «Это всё из-за того вечера…»              Сердце дрогнуло, но я быстро отогнала мысли. Закусила губу, чувствуя, как между ног зарождается знакомое тепло — настойчивое, тянущее.              — М-ня… — вырвалось у меня, пока я рассматривала кожу в поисках следов. — Ничего нет…              «Итачи исцелил всё… Все укусы Тоширо… Какой же он…»              Я сжала кулаки, представляя его руки — такие спокойные, но цепкие. Улыбнулась, чуть заскулила от умиления.              Мысль оборвалась, когда я продолжила наносить скраб — теперь по животу, по бёдрам. Кожа становилась всё горячее, будто отвечала на прикосновения.              Ополоснувшись, я погрузилась в воду. Это стало блаженством. Горячие струи обняли меня. Закрыла глаза, позволяя теплу проникнуть внутрь.              Поднявшись, я стояла в пару, глядя на своё отражение. Кожа сияла — гладкая, как шёлк, розовая, живая. Глаза светились глубоко. Щёки горели. Я становилась женщиной.              Мысли путались, но одно было ясно: Тоширо со своими холодными руками и жарким взглядом, Итачи, чьи прикосновения могли быть и лаской, и владением — они увидят. Почувствуют. И не смогут устоять.              Когда я вышла из воды, тело горело не только от пара, но и от предвкушения. Полотенце обвило меня, как мягкое кружево. Капли стекали по ногам, оставляя мурашки на коже. Я двигалась нарочно медленно, затягивая момент. Знала: сейчас переступлю некий невидимый порог.              С последним взглядом в зеркало — сияющее, румяное, уже не совсем девичье — я направилась обратно. Туда, где меня ждали двое.              «Пусть попробуют отказать мне!»              Коридор гостиницы принял меня хлопком тапочек по деревянному полу. Я почти не слышала их — мурлыкала себе под нос любимую мелодию. Тело пружинило от наслаждения, кожа хранила жар источника, волосы капали сладким ароматом — клубника, сдоба, конфеты.              «Кошечки мои… как же хорошо…»              На повороте мне навстречу вышел парень лет двадцати. На плече — полотенце. Лицо — растерянное, будто не ожидал встретить кого-то здесь. Он замер, едва завидев меня, как будто наткнулся на неожиданность.              Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на чертах, затем — ниже. На ключице, где влажный хлопок прилипал к коже, обрисовывая изгибы. На груди, проступающей сквозь ткань.              Он хотел заговорить, но голос застрял в горле.              — Эм… Вы не подскажете, где тут горячий источник?              Я расплылась в улыбке — широкой, чуть лукавой. Внутри всё вспыхнуло — не стыдом, а удовольствием.              — Налево, — протянула я, — прямо по тропинке… и снова налево — мужская купальня.              Мой голос прозвучал как довольное мурлыканье. Сама засмеялась про себя:              «Итачи хорошо меня обучил, ня-ха-ха-ха!»              Парень кивнул, но не сразу ушёл. Глубже вдохнул, явно уловив запах клубники. Его взгляд задержался — чуть дольше, чем положено.              — Ты очень красивая, — вымолвил он наконец, как будто с трудом вытолкнул слова наружу. — Может… познакомимся поближе?              «Ого! Прямо вот так?»              Он наклонился чуть вперёд — будто проверял, не откажусь ли я сразу. Щёки покрылись румянцем, но взгляд не отвёл — смотрел, будто хотел запомнить.              Я подняла руку и легонько помахала — жестом, который обычно прогоняет назойливых котят.              — Вот спасибочки, но я замужем.              Слова вырвались легко, почти весело. И сама удивилась, насколько естественно они прозвучали.              Парень моргнул. Не обиделся — просто растерялся. Кивнул, прикусил губу и ушёл, но перед этим обернулся — коротко, будто надеялся, что я передумаю.              А я осталась стоять на месте, прислушиваясь к своему сердцу — оно колотилось, будто пыталось вырваться. И только тогда поняла: улыбаюсь. По-настоящему.              «Я сказала это вслух. Чужому. «Замужем». И это… правда».              Мысль казалась нереальной. Да, Тоширо и я действительно официально женаты. А теперь я бросила эти слова в воздух, как конфетти, и они стали реальностью. От осознания внутри стало жарко, сладко, почти больно.              «Моя мечта становится настоящей? Большая семья, любимые рядом…»              Тапки громко хлопнули, когда я ускорила шаг. Направлялась в номер, где меня ждали двое.              «Много-много малышей… Я постараюсь!»              Щёки вспыхнули. Я засмеялась, прикрыв рот ладонью, и пошла быстрее — почти бегом.              Дверь в наш номер скрипнула. Итачи и Тоширо сидели на футоне — оба в свободных юкатах, с чашками саке в руках. Их позы были расслаблены. Взгляды поднялись на меня почти синхронно… и застыли.              Я вошла медленно — не просто так, а намеренно растягивая каждый шаг. Полы банной юкаты мягко шуршали по бёдрам, а капли воды со спутанных волос стекались по шее, оставляя дорожки на ключицах.              Запах окутывал меня — сладкий, соблазнительный. Я знала, что они его почувствуют.              Итачи чуть подался вперёд. Не телом — вниманием. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем вниз — к шее, к изгибу ключицы, к ткани, которая больше не скрывала ничего. Зрачки расширились, дыхание стало глубже, но он не двинулся. Просто смотрел. Как будто хотел запомнить меня такой.              Тоширо сглотнул. Пальцы на чашке дрогнули. Он не отводил взгляда — сначала провёл им по моим бёдрам, потом по влажным волосам, и наконец — остановился там, где ткань обрисовывала контуры груди. Он не прятал этого, просто смотрел. Долго. Прямо. Неодобрительно. Не на меня, а на ткань, что мешала видеть больше.              Если бы их взгляды могли касаться — одежда уже бы горела.              Итачи первым нарушил тишину:              — Приятно пахнешь, — произнёс он тихо, почти шёпотом. В его голосе проскользнуло что-то тёплое. Почти голодное.              «Он заметил!»              Щёки мгновенно вспыхнули, сердце заколотилось, как пойманная птица. Я едва не подпрыгнула на месте.              — Долго, — пробормотал Тоширо. Но голос звучал сдавленно.              — Что-то случилось? — уточнил Итачи, и его взгляд стал чуть острее.              — Я подсказала дорогу! — выпалила я, гордо задрав подбородок.              Тоширо прыснул со смеху. А Итачи только кивнул — медленно, как будто это было важнее, чем казалось.              — А ещё… мне сказали, что я красивая. И… хотели познакомиться… — добавила я задумчиво.              — Какого… — Тоширо поперхнулся. По-настоящему. Чашка качнулась, саке застыло на краю, готовое пролиться.              — Что ты сказала? — Итачи приподнял бровь, но в его глазах уже плескалось понимание.              Я неловко покраснела, нервно теребя чёлку.              — Что… замужем…              В комнате повисла пауза — не неловкая, а насыщенная, будто воздух стал гуще от этого признания.              Итачи кивнул — медленно, будто что-то окончательно встало на место. Протянул ко мне руку, ладонью вверх, словно приглашая, но не торопя.              Тоширо же лишь усмехнулся, хлопнув ладонью по месту рядом:              — Иди сюда.              Его усмешка говорила больше, чем он осмеливался сказать вслух — он доволен. Горд. Рад.              «Они… рады. Они действительно довольны, что я это сказала. Чужому человеку. Вслух. Это… правда моя жизнь?»              Я сделала шаг вперёд. Сердце колотилось так, что, кажется, его слышно сквозь ткань. Когда опустилась между ними, их тела ответили мгновенно.              Рука Итачи легла на мою спину — чуть выше талии. Лёгкие пальцы скользнули вниз, к поясу, не сжимая, просто касаясь, чтобы убедиться — я здесь. Другая ладонь потянулась к волосам, растрёпанная влага которых пахла летом и спелыми ягодами. Он приблизился, и его дыхание зашевелило кожу за ухом.              Тоширо наклонился ближе, и внезапно всё вокруг наполнилось приятной прохладой. Его колено упёрлось в моё бедро — твёрдо, настойчиво, будто метя территорию. Холодные пальцы скользнули по икре, задержались чуть выше щиколотки, сжали — не больно, но так, чтобы я почувствовала.              — Однажды ты нас с ума сведёшь, — прошептал он, и его голос, обычно резкий, сейчас звучал низко, почти хрипло. В нём не было раздражения — только восхищение.              — Уже стараюсь, — хихикнула я, утыкаясь носом в плечо Итачи.              — Коварная женщина, — довольно усмехнулся Тоширо.              Итачи не ответил. Просто притянул меня чуть ближе — одним движением ладони, лёгким, но уверенным. В этом жесте было всё: «Ты наша. Только наша».              Тоширо вторил ему — сжал мою лодыжку чуть сильнее, и в этом тоже прозвучало: «И никому больше».              — Пахнешь так, что хочется укусить, — пробормотал он, и я замерла.              Обернулась:              — Ты же не любишь сладкое?              Он оскалился — по-волчьи, по-своему — и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, ненасытное.              — Я тебя люблю.              Ледяные пальцы впились в мои щёки, притянули ближе. Прежде чем я успела понять, что происходит, его губы уже жадно захватили мои.              Этот поцелуй не был мягким. Он искал, исследовал, грыз, пробовал на вкус. Его язык двигался уверенно, зубы цепляли кожу, и он не отпускал меня ни на секунду. А его глаза… остались открытыми. Смотрел на меня. Наблюдал, как я краснею, как дыхание сбивается, как внутри всё начинает таять.              «Ох… Он видит. Видит, как я теряюсь…»              Итачи молчал рядом. Его пальцы медленно вплелись в мои волосы, откинули их, обнажив шею. Прикосновение было таким лёгким, что я даже не сразу поняла — это он. Но потом горячие подушечки коснулись кожи, и по позвоночнику пробежал электрический разряд, заставивший всё тело вздрогнуть.              А Тоширо… Он отстранился всего на миг, но в его бирюзовом взгляде уже пылала тьма. Он провёл языком по моей нижней губе — нарочито медленно, чтобы я ощутила каждую шероховатость, каждый влажный след.              — Слишком сладко… — прошептал он, и его голос звучал как шёпот сквозь зубы. — Но я всё равно съем тебя.              Мурашки побежали по коже. В животе закрутилось знакомое, тягучее желание. Мои пальцы сами впились в простыню, сжимая ткань, как будто боясь потерять равновесие.              — Хочу… нежнее… — выдохнула я, и сама не ожидала, что слова получатся такими тихими, почти просящими.              Итачи кивнул. Он уже догадался. Его глаза были темнее ночи, но в них теплилось что-то светлое. Нежность. Обещание.              — Будем.              Его голос слился с шумом крови в ушах, с бешеным стуком сердца. Он знал. Чувствовал. Ожидал этого.              Его спокойствие окутывало, как шёлковый туман — плотный, но невесомый. Он не спешил, не давил, просто смотрел. Его взгляд был лаской, которую я ощущала по всему телу. И в нём читалось главное:              «Не причиню боли…»              От одного этого понимания внутри всё трепетало. Каждая клеточка отзывалась на него, дрожала под его гипнотическим наблюдением.              Он протянул руку, и его ладони коснулись моего плеча — сначала легко, почти невесомо, затем стали скользить вниз, будто рисовали карту моего тела. Пальцы обвели линию талии, и я почувствовала, как через ткань на кожу ударило тепло — от него или от меня?              Итачи притянул меня ближе, и в тот же миг его губы накрыли мои — влажные, жгучие. Целовал он томительно медленно, почти церемониально, растягивая каждый момент, как будто не хотел пропустить ни один мой вздох.              Поцелуй был таким, от которого подкашиваются ноги, даже если ты лежишь. Его язык скользнул по моей губе — и внутри всё сжалось. Живот напрягся, мышцы дрогнули, предвкушая.              «Он всегда знает, как заставить меня расплавиться…»              Сзади Тоширо прижимался всем телом. От него исходила опасность — хищная, неукротимая. Но сейчас он сдерживал её. Дышал ровно, ловя ритм Итачи.              Его прохладные ладони легли поверх моей юкаты. Не жадно, не дерзко — осторожно. Пальцы развязали пояс, медленно, а затем скользнули вдоль позвоночника, надавливая чуть сильнее, чем нужно. От каждого прикосновения я вздрагивала. Ткань соскользнула с плеч, обнажая кожу. Я зажмурилась.              «Они оба… такие разные…»              Он был молчалив. Сосредоточен. Идеально контролировал себя.              Только дышал — чуть хрипло, чуть глубже, и этот звук струился по моей спине, как мороз по стеклу: холодно, но оставляет ожог.              Не как в прошлый раз, когда он вбивал меня в татами, не оставляя шанса на передышку. Быстро. Грубо. Безумно.              Сегодня он не торопился.              Его губы коснулись моей шеи — медленно, лениво. Зубы сжали кожу, но не кусали — просто держали, как хищник играет с добычей, оставляя едва заметные следы, которые тут же смывал языком.              — Горячая какая…              Его голос прокатился по моей коже, будто кусочек льда — оставляя мурашки и дрожь. Тоширо прижал свои умелые ладони к моим мягким бокам, пальцы впились в плоть — нежно, но с неоспоримой властью.              Я не могла ответить. Не потому что не хотела. Просто Итачи всё ещё целовал меня — неторопливо, методично, с той самой внимательностью, от которой начинал плавиться мозг. Он двигался так, будто хотел запомнить каждый мой вздох, каждую судорогу, каждый стон, который я издавала.              Потом он перешёл к шее. Губы коснулись кожи чуть ниже уха — едва заметно, как тёплое дуновение, заставившее кожу покрыться гусиной кожей. Он вдыхал меня глубоко, с удовольствием — сладкий аромат клубники, влажные волосы, разгорячённое дыхание… Словно пытался впитать меня целиком.              Его язык скользнул ниже, медленно — будто растягивал время между каждым прикосновением. Ласки были выверенными, точными, словно он знал, где я чувствительнее всего. Ключица горела под его влажным следом. Тело немедленно отозвалось — грудь напряглась, живот сжался, бёдра сами собой дёрнулись вперёд.              Он продолжал свой путь, смакуя каждый мой вздох, каждую реакцию. Эти умышленно замедленные движения действовали как изощрённая пытка — он доводил до грани, но не позволял мне её переступить.              Я чувствовала, что сегодня он особенно осторожный. Его ладонь мягко скользнула по груди, подхватила её снизу, будто боялся причинить боль. Большой палец начал свой путь вокруг соска — медленно, размеренно, сдерживаясь, чтобы не терзать слишком сильно. Невесомые пальцы скользили по бокам легчайшим движением, подушечками. Настолько недостаточно, что я невольно кряхтела от нехватки.              Каждое прикосновение отзывалось эхом в животе, поджигал меня изнутри.              Чуть не заплакала от этой ласки — в ней не было ни капли похоти, только… любовь. И я едва сдерживалась, чтобы не заурчать от удовольствия.              «Неужели понял, насколько я чувствительна? Какой он…»              — Ты… почему так медленно… — попыталась я выразить протест, но слова потерялись в стоне, когда его язык коснулся соска.              Не просто поцеловал. Задержался, проводя мягким касанием прямо по родинке. Оставил влажный след. Провёл кончиком языка, будто пробовал меня на вкус. Итачи целовал мою кожу, как святыню — с благоговением, с преданностью, с желанием быть ближе, чем просто рядом.              Мои пальцы вцепились в его шёлковые волосы, ногти впились в кожу головы — но он только глубже прижался, наслаждаясь каждой секундой.              Когда его язык обвил сосок, я закусила губу до боли. От этого почти невидимого прикосновения всё внутри сжалось, напряглось, как струна перед ударом.              — М-м… — вырвалось у меня, едва Тоширо прикусил мне шею.              Итачи поднял глаза, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло что-то новое — тень беспокойства, но больше нежности. Он всё видел. Чувствовал. И всё равно продолжал — ладони скользили по рёбрам, губы касались сосков, дразнили, но не давали облегчения. Я извивалась, тело требовало большего, но он не спешил.              — Ты издеваешься… — прошептала я.              — Терпи, киса, — прошептал Тоширо, поворачивая моё лицо к себе. — Мы только начинаем…              Итачи лишь выдохнул — почти неслышно, но я почувствовала, как его губы дрогнули в улыбке. Он продолжал свои измывательства — неторопливые, сладкие, такие мучительно правильные. Уже понимала — эта ночь будет долгой. Не потому что он утомлял меня. А потому что не хотел пропустить ни секунды моего ответа.              Затем Тоширо захватил мои губы в поцелуй. Глубокий, плотный, жадный. Он заглушил мой стон, будто боялся, что кто-то услышит, насколько я уязвима. Его ладонь прошла по шее — холодная, как зимний ветер. Я вздрогнула, ощущая контраст: его лёд на моём раскалённом теле.              Трепет пробежал вниз по позвоночнику, до самого копчика. Внутри всё напряглось, сжалось, будто ожидало удара. И он его нанёс — без пауз, без предупреждений.              Его поцелуй был безжалостным. Язык вторгся — резко, без прелюдий. Скользнул по нёбу, вызывающе, почти грубо, затем глубже, сдавливая, заставляя задохнуться. Каждое движение было ударом. Точным. Без права на передышку.              Колени задрожали. Я пыталась сдержаться, но бёдра сами собой сжались, реагируя на него.              Его пальцы впились в затылок сильнее, и я не могла уйти. Только принимать. Принимать его власть. Его вкус. Его контроль.              — М-мф… — я не смогла сдержать стона, когда он слегка прикусил мою губу, вливая в кровь острую волну боли и удовольствия.               Он знал, куда направить боль, чтобы сделать её сладкой.              «Почему? Почему он так точно попадает? Ненавижу… как он это восхитительно делает…»              Мои пальцы судорожно сжали его воротник, но он лишь усмехнулся в мой рот.              Итачи не спешил. Он опустился ниже, его губы коснулись моего живота — легко, неосязаемо. Но от этого прикосновения во мне всё заволновалось, разлилось тёплой волной.              — Ты дрожишь… — прошептал он, и в его голосе читалось удовольствие — от того, что видит, чувствует, контролирует.              Я не ответила. Только простонала в поцелуй Тоширо, чувствуя, как мысли рассыпаются, превращаются в белый шум.              Тоширо укусил меня сильнее. Я вскрикнула — коротко, почти стыдливо, но услышал. Его губы дрогнули в довольной усмешке.              Его язык снова проник — неистово, без пауз. Он двигался с напором, выбивая из меня воздух. Веки сомкнулись, но я заставила себя открыть глаза. Хотела видеть. Смотреть, как его бирюзовые глаза темнеют, как омут перед бурей. Как он пытается удерживать контроль — и теряет его.              Сознание медленно ускользало, а я чувствовала, как то самое покалывание внизу живота превращается в жар, растекающийся по всему телу. Каждая клеточка трепетала, ждала, исстрадалась в предвкушении.              — Моя, — прошептал он вдруг. Тихо, почти неслышно. Так, будто говорил самому себе.              По позвоночнику побежала вибрация, достигнув самого копчика. От самого звука его голоса — с придыханием, с внутренним зверем, с собственнической уверенностью.              Итачи тем временем продолжал свой путь вниз. Поцелуями прожигал кожу, оставляя за собой тлеющие следы. Его дыхание, горячее и ровное, играло с моим телом, спускалось к животу, к бёдрам, к тому месту, которое уже давно горело              «Как же медленно он делает это…» — мелькнуло в голове, когда его язык описал окружность вокруг пупка, а пальцы легли на бёдра, мягко их раздвигая.              Стон вырвался слишком громко, слишком откровенно. Тело выгнулось, само потянулось к нему.              Тоширо рассмеялся — тихо, глубоко, довольным рычанием. Звук вибрировал прямо в кровь, в нервы, в каждую каплю влаги между моими ногами. Его рот обрушился на мой — жадно. Не целовал. Забирал.              «Он не может насытиться…»              Губы требовали, язык вторгался, двигался с дикой уверенностью, от которой голова шла кругом. Лёгкие сжались, сердце забилось в горле. Всё мысли утонули в этом поцелуе — беспощадном, как вихрь.              Я отвечала ему так же — зуб за зуб, вдох за стоном, страсть за яростью. С каждой секундой поцелуй становился всё жарче, всё беспощаднее, превращаясь в настоящую пытку — сладкую, невыносимую, как раскалённый клинок, резко вонзаемый в самое сердце.              — М-м… — выдохнула я, когда его язык проник глубже, выжимая из меня каждый звук, каждую судорогу.              «Покоряешь меня… Принуждаешь… Подчиняться…»              И я сдавалась. С радостью. С желанием. С телом, дрожащим от его власти.              Мы задыхались, но не останавливались — не могли, не хотели. Наша потребность была животной, первобытной.              Когда я впилась зубами в его нижнюю губу, Тоширо вздрогнул. Но вместо боли — засмеялся. Глубокий, тёплый смех наполнил наш поцелуй.              Он не отстранился. Только усилил хватку, сжал меня в объятиях.              И снова укусил — чуть сильнее, чуть дольше. За это я ответила ему — впилась в губу, впитывая вкус крови, и он снова засмеялся. В его глазах вспыхнуло одобрение. Гордость. Желание.              И когда он отстранился, взгляд сказал всё:              «Ты — моя».              Я прижалась лбом к его лбу, позволила нашим дыханиям смешаться в едином, горячем вихре. Поцеловала его снова — коротко, но плотно. И прошептала, задыхаясь, едва касаясь его губ:              — Я так тебя люблю... Будь... будь нежнее со мной сегодня...              Его лицо изменилось.              От него вдруг повеяло чем-то диким, первобытным — настоящей хищной угрозой. Все волоски на моём теле встали дыбом, а по спине пробежал холодок, смешиваясь с жаром, разливающимся по жилам.              В этот момент я поняла, что чувствовал Итачи, когда я хотела сжать его в своих объятиях от умиления.              Впервые за всё время Тоширо не поспешил ответить своей обычной язвительной шуткой или отвести взгляд. Он просто медленно кивнул, не отрывая от меня своего голодного, пожирающего взгляда, в котором читалось столько невысказанных обещаний...              — Чёрт... — его голос звучал почти шёпотом, — ты просто прелесть...              И потом — мягкое движение. Тоширо бережно опустил меня на футон, придавив спиной к ткани. Его ладонь легла на грудь — пальцы ощущали биение сердца, как будто хотели быть частью этого ритма.              — Нравится вот так? — спросил он, и в его голосе зазвучала новая тональность — не насмешка, не дерзость, а хищная нежность, от которой по коже побежал озноб.              Его губы снова нашли мои — жёсткие, но в этот раз немного смягчённые. Сразу поняла, насколько он возбуждён — по сжатию рук, по хрипу в горле, по желанию, исходящему от него. Но он сдерживался, как бешеный пёс на цепи, и это возбуждало сильнее любого давления.              Когда ладонь Итачи легла чуть ниже пупка, я затаила дыхание. Прикосновение было едва ощутимым, но оно сводило меня с ума. Каждый поцелуй был как раскалённый воск, который стекал по коже. Я выгибалась под ним, теряла контроль, но он не торопился. Он изучал меня с неописуемой нежностью.              «Если он сейчас коснётся…»              Мысль не успела оформиться, как его губы легли на внутреннюю сторону бедра — медленно, благоговейно, будто этим касанием он говорил больше, чем словами.              Движение было точным. Как проведение смычка по струне.              Я вздрогнула, пальцы вцепились в воротник Тоширо, вытягивая ткань до хруста.              — М-м… — вырвалось у меня, когда пылающее дыхание Итачи обожгло там, где пульсация уже рвалась наружу.              Он выдохнул — намеренно, медленно, — и я издала сдавленный, почти жалобный скулёж, выгибаясь дугой. Тоширо не сдержал усмешку, продолжая вырывать из меня остатки воздуха своим языком.              Чувствуя моё нетерпение, Итачи скользнул пальцами по внутренней поверхности бедра, глубже вжал ладони в мои пухлые ляжки и развёл колени шире, прижимая к простыням.              Он остановился. Поднял голову.              «Смотрит…»              Щёки вспыхнули, но тело не стыдилось — оно просило, выгибалось, подставляясь, умоляя.              Наши взгляды встретились на миг. В чёрных глазах читалась тёплая неторопливость, но где-то в глубине плескалась ненасытная жажда — и я поняла: он ещё даже не начал по-настоящему.              Я зажмурилась.              — Так мило морщишь носик… — прошептал Тоширо, его губы снова нашли мои, заглушая мой стон в тот самый миг, когда язык Итачи коснулся меня впервые.              Горячий. Влажный. Точный до боли.              Он смаковал каждое движение, будто я была самым изысканным десертом, который нельзя проглотить бездумно. Просто так — наспех — было бы преступлением.              «Слишком… слишком…»              Я задохнулась от удовольствия, тело отзывалось на него целиком — сжималось, трепетало, рвалось вверх. Пыталась удержать себя, но Тоширо не давал. Его пальцы впились в мои волосы, потянули меня ближе.              Он склонился надо мной, его дыхание обволакивало кожу:              — Какая ты… — шёпот был мягким, почти ласковым, но не законченным. Он прикусил мне ухо — резко, но не больно. Я пискнула, выгнувшись, и его хватка усилилась.              Левая ладонь сомкнулась на запястье, пригвоздила к простыне с силой, от которой кости заныли. Правая — обхватила горло, не сдавливая, просто напомнила: он рядом. Он держит. Он владеет.              Больно? Да. Но сладко.              Его пальцы были холодными, тяжёлыми, как кованое железо. Они сжимали меня не так, как в прошлый раз — не жестоко, а уверенно. Но всё равно не позволяли уйти. Не давали передышки.              Тоширо притянул меня ближе, навис сверху. Губы скользнули по плечам, по груди — оставляя следы, которые не исчезнут до утра. Его взгляд был сосредоточенным, плотоядным, прожигающим. Будто я была единственным, что он видел в мире.              Он гладил меня — то носом по скуле, то пальцами по руке, то ладонью по ключице — с одержимостью, которая пугала и возбуждала одновременно.              — Мягкая… — прошептал он наконец, и его голос звучал чуть сдавленно. — Моё богатство…              — Ещё… целуй меня… — выдохнула я, задыхаясь. — Не могу… без тебя…              — Ненасытная моя… — его смешок был довольным, хищным, почти пылающим. — Хорошо же…              Я вздрогнула. Забилась в нетерпении, требуя облегчения. Но Итачи не торопился.              — Тише… — прошептал он, и этот голос — низкий, тёплый, как шёлк по оголённым нервам — заставил меня содрогнуться.              Непроизвольный стон вырвался из груди, когда его ладони плотно обхватили мои бёдра, прижимая к себе. А затем его язык — медленный, вдумчивый — скользнул по мне, и я вскрикнула. Тоширо тут же заткнул меня поцелуем, забирая каждый звук.              «Нет-нет-нет… Почему так медленно?!»              Контраст был невыносим. Тоширо держал меня как добычу — жёстко, без поблажек, оставляя синяки, которые завтра расцветут фиолетовым. А Итачи… он целовал меня между ног так, будто молился. Ласкал мягко, но точно — как удар клинка, который не спешит убивать, только истязает.              Он лизнул меня снизу вверх — уже с нажимом, уже зная, где я чувствительнее всего. Я замоталась, задрожала, тело уже просило разрядки.              — Держи её, — терпеливо прошептал Итачи, не отрываясь.              Тоширо рассмеялся мне в губы — зло, весело, понимающе. Затем прижал меня к кровати, не давая шевельнуться.              «Изверги…»              «Мои изверги…»              — Нетерпеливая какая, — проурчал он, облизывая свои губы.              В тот же миг его пальцы впились в моё бедро, аккуратно раздвигая колени шире — не резко, но твёрдо. Он замер, просто смотрел. Бирюзовые глаза скользили по моему телу, запоминая, изучая, желая.              А я лежала между ними, растянутая, раскрытая. Каждое нервное окончание трепетало в предвкушении.              Итачи продолжал свой путь — язык двигался вдумчиво, осторожно, но с неумолимой точностью. Он находил каждую мою слабость, найдя тот ритм, от которого сознание поплыло, а тело пульсировало.              Я выгнулась, едва не вырвавшись, но Тоширо не отпустил. Его ладонь прижала моё бедро к постели, а губы продолжали пожирать мой рот, жадные и требовательные.              «Больше… я не выдержу…»              «Итачи сводит меня с ума…»              «А Тоширо… Тоширо не даёт опомниться…»              Когда моё тело начало дрожать, он усилил давление. Снизу, сверху, внутри — все границы начали стираться.              Я выгнулась, замерла и задрожала. Надломленный стон вырвался из груди прямо в поцелуй Тоширо, когда волна удовольствия накрыла меня с головой. Всё напряглось, как струна, а потом — взрыв.              Итачи не останавливался. Он продлевал это, выжимал каждую каплю, пока я не начала задыхаться, пока мышцы не стали трепетать.              Я закричала — беззвучно, с животным напором в горле. Тоширо поймал этот вопль своими губами, впитал его, словно хотел оставить только для себя.              Итачи замер, давая мне время перевести дух.              Когда я наконец открыла глаза, Тоширо смотрел на меня с той самой хищной улыбкой — той, что всегда заставляла сердце биться чаще.              Но Итачи снова начал — медленно, но без пощады. Его язык скользил по мне, то усиливая нажим, то едва касаясь — будто проверял, сколько я ещё способна вынести. Каждый круг, каждый завиток был выверен, как удар — неспешный, но неумолимый, доводящий до той грани, где уже не понимаешь, мука это или блаженство.              Тоширо не отставал. Он ворвался в мой рот — не прося, не спрашивая, а забирая. Его язык был ледяным, резким, контрастирующим с пламенным прикосновением Итачи, и этот диссонанс сводил меня с ума.              Итачи не останавливался. Его язык стал оружием, которое знало, как попадать в цель. Он знал мои слабости, мои реакции, мои точки. И использовал их без пощады.              А потом… Он проник внутрь. Не спеша, не торопясь, двумя пальцами — ровно, плавно.              Меня согнуло.              Жар, влага, пульсация — всё смешалось в вихре. Я вскрикнула, выгнувшись в дугу, отрываясь от Тоширо. Но его руки моментально впились в мои бёдра, удерживая, не давая сбежать.              «Опасный кошак…»              «Он доводит меня до конца…»              «Не останавливается…»              Пальцы Итачи двигались внутри — глубоко, размеренно, влажно. Его язык не прекращал своего сладкого, адского кружения, продолжая эту пытку. Он знал, что я уже на грани.              И когда оргазм накрыл меня — волной, огненной и неумолимой, от живота к груди, от кончиков пальцев до самых пяток — я не выдержала.              Голова запрокинулась, глаза закатились, а из горла вырвался бессвязный крик — звук, который Тоширо немедленно забрал своим поцелуем.              Даже когда дрожь пробежала по всему телу, даже когда слёзы выступили на ресницах — Итачи не прекращал. Продолжал, выжимая из меня каждую каплю наслаждения, пока я не забилась в их руках, безвольная, переполненная.              Но они не собирались останавливаться.              — Тоширо… дай приласкаю тебя… — прошептала я ему в губы, ещё не до конца отдышавшись, но уже ощущая, как внутри снова просыпается жар. — Я буду… очень нежна…              Он застыл.              Затем уголки его губ дрогнули — короткий, хриплый смешок, почти звериный. Он был доволен. Словно всё шло по его плану.              — М-м… Не могу тебе отказать, — проворковал он, пальцы скользнули по моим волосам, слегка придерживая.              Его голос звучал почти первобытно, а в бирюзовых глазах горело предвкушение.              Мы перевернулись. Теперь он сидел передо мной — высокий, широкоплечий, весь такой плотный, что казалось, будто он заслоняет свет собой.              «Такой большой… тяжёлый… Под ним я исчезаю…»              Я поднялась на колени, чуть пошатнувшись — тело было всё ещё мягким, сверхчувствительным после оргазма. Но мне нужно было продолжать. Итачи помог мне — его горячие ладони обхватили бёдра, не давая упасть. Он молчал, но я чувствовала его взгляд на своей спине. Его присутствие — как тепло за спиной.              Прильнув к Тоширо, я ощутила прохладную шелковистость его кожи. Губы коснулись его губ — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Он ответил сразу — сдержанно, но уверенно, позволяя мне вести, хотя контроль всё равно оставался с ним.              «Он всегда такой… Контролирующий себя. Но сегодня… Сегодня я хочу, чтобы он потерял эту власть...»              Мои пальцы осторожно скользнули по его скулам, очертили резкую линию челюсти, задержались на пульсе у основания шеи. Сердце билось под кожей — ровно, но быстрее обычного. Я ласкала его медленно, любуясь каждой деталью: твёрдой грудью, напряжённым прессом, бёдрами, где играли мышцы при каждом движении.              Целовались мы неторопливо, без спешки, будто у нас была целая вечность. Его обычно холодная выдержка начинала растапливаться под моими ласками. Тело переставало быть неприступной ледяной крепостью, становилось моим.              — Ты такой тёплый сегодня… — прошептала я, целуя уголок его рта.              Тоширо не ответил словами. Только глубже вздохнул. Его руки нашли меня — одна запуталась в волосах, другой он коснулся груди, сжимая её не жадно, почти робко. Огромные ладони, сильные, с выступающими венами — но при этом такие нежные, будто боялись раздавить.              Я покрывала его лицо поцелуями — веки, переносицу, морщинку между бровей, которую он так часто хмурил. Каждое прикосновение вызывало у него судорожное дыхание.              Наконец я опустилась ниже, на локти. Ладонь легла ему на бедро — твёрдое, как камень. Он не отпрянул, лишь немного раздвинул ноги, впуская меня ближе.              Сердце стучало так громко, что, кажется, его эхо разносилось по всей комнате. Его взгляд прожигал меня — тёмный, голодный. «Смотри… Не отводи глаз…» — говорил он.              И я не отводила. Не могла. Потому что знала: это тоже часть его власти. И я хотела её разрушить.              — Куснёшь, киса? — усмехнулся он, но в голосе уже не было прежней насмешки.              — Только если сам попросишь… — ответила я, и губы коснулись его живота, заставляя мускулы дёрнуться.              — Это оставь ему, — бросил он, и в тоне снова прозвучал вызов.              Моё дыхание сбилось. Как перед прыжком в бездонную пропасть. Но страха не было — только сладкое волнение. То самое кошачье любопытство. Желание изучить, прочувствовать, доставить удовольствие.              Ладони легли на его бёдра, дрожа от предвкушения. Член был таким… другим. Длинный, с набухшими венами, с едва заметным изгибом вверх, пульсирующим живым теплом. Я провела по нему пальцами — вниз, вверх, снова вниз, ощущая, как кожа натягивается, как его тело отзывается на прикосновение.              — Не бойся, — сказал он, голос стал урчащим. Пальцы мягко легли мне на голову, не направляя, просто ощущая. — Делай, как чувствуешь.              Я кивнула, сглотнув возбуждение. Ладони обхватили его — мягко, аккуратно. Основание было горячим, плотным. Я провела языком — лёгкое, пробное касание, как у кошки, которая пробует молоко. Он резко втянул воздух.              — Вот так...              Повторила движение, теперь увереннее. Тоширо замер, пальцы судорожно сжали мои волосы. Всё же он не торопил. Только наблюдал. Принимал.              — Да... вот так... Хорошо, киса. Не спеши, — прошептал он, голос сорвался, став почти звериным.              Я придвинулась ближе, вдыхая его запах — терпкий, мужской, завораживающий. Поцеловала внутреннюю сторону бедра, затем провела языком вдоль ствола — от головки вниз, обратно, снова и снова. Исследовала каждый миллиметр.              Тоширо вздохнул резче, когда мой язык скользнул по вздувшейся вене у самого основания.              Он не двигался, но я чувствовала его реакцию — напряжение в пальцах, в теле, в сдержанном дыхании. И это… только подстёгивало.              Как же он был прекрасен в этот момент — весь дрожащий, сдерживающийся, с каплями пота на лбу, которые блестели в полумраке.              Приоткрыв губы, я приняла головку в рот. Она была тяжёлой, обжигающей язык. Обхватила её плотнее, медленно опускаясь ниже. Его тело напрягалось с каждым моим движением — вены проступали на шее, мышцы вздувались, дыхание становилось прерывистым.              — М-м… — его стон был музыкой, когда я начала двигаться, принимая его всё глубже.              «Глубже… Ещё…»              Я сосредоточилась на ритме: вдох — погружение, выдох — отступление. Моя спина выгнулась дугой, бёдра дрожали, ступни непроизвольно скользили по прохладным простыням.              И тогда я почувствовала его.              Итачи.              Его взгляд скользил по моей спине — осязаемый, тяжёлый, будто шёлковая лента, обвивающая каждый позвонок. Горячие пальцы начали свой путь с голени, обводя контур ступни — от пятки к пальцам. Медленно, исследующе, будто искал что-то важное.              Без щекотки. Только ласка. Только ожидание. Только возбуждение.              — М-м… — вырвалось у меня, когда его большой палец обрисовал свод стопы, остановившись на одном месте.              Я вздрогнула, но не от ощущения — от понимания. Он нашёл родинку. Ту самую — маленькую, тёмную, будто точка чернил.              — Такая мягкая… — прошептал он, и я услышала это, даже через пелену желания.              Его лицо прижалось к моей ступне, вдыхая запах кожи — клубничный, остаточный от скраба. Я резко втянула воздух, чувствуя, как его дыхание обжигает подошву. Язык скользнул по своду, остановился на родинке, обвёл круг, будто помечая территорию.              «Боже…»              Я сжала пальцы ног, но он не отпустил. Напротив — сжал крепче. И в тот же миг его зубы впились в пятку — легко, почти нежно — впервые за всё время. Он кусал меня. Я взвизгнула, но звук затерялся в моих губах, охваченных членом Тоширо.              Тот выдохнул, его пальцы потяжелели в моих волосах:              — У тебя действительно странные привычки, Учиха…              Итачи не ответил. Просто провёл языком по следам своих зубов — мягко, почти благодарно. Затем поднял мою ступню выше, к своему возбуждению. Я почувствовала, как его твёрдый, горячий член скользнул по подошве, оставляя влажный след.              «Он… использует мою ногу… которую я сама ему разрешила...»              Моя кожа стала ещё чувствительнее — каждый нерв отзывался на него. Каждый его толчок заставлял меня сжиматься внутри, будто ждала большего.              Его ладони скользнули по моей пояснице, останавливая время. Сильные пальцы впились в бёдра — нежно, но с той уверенностью, которая не терпит споров. По спине побежали мурашки, тысячи крошечных молний, а его губы — обжигающе горячие, влажные — коснулись моего плеча.              Каждое его движение было размеренным, осознанным, будто он искал не просто реакцию — понимание.              Его шёпот обжёг сильнее любого прикосновения:              — Как ты прекрасна, моя драгоценная Араси…              Голос лился низко и густо, словно тёплый мёд, стекающий по коже.              Я закрыла глаза, ощущая взгляд Тоширо — обычно ледяной, сейчас он пылал, будто через толщу холода пробилось пламя. Он прикусил губу, наблюдая, как Итачи опускается ниже, оставляя тропу из влажных, огненных точек по моей спине.              — А-ах… — вырвалось у меня, когда его язык скользнул между ягодиц — легко, почти робко, но с такой уверенностью, что колени предательски задрожали.              — Не отвлекайся… — прошипел Тоширо, но в его голосе уже не было привычной резкости. Только дрожащий от желания шёпот.              Итачи раздвинул меня чуть шире. Его дыхание обожгло кожу, прежде чем язык совершил медленный, влажный штрих снизу вверх. Всё тело содрогнулось — сладкая судорога, от которой голова пошла кругом.              «Нет… так… слишком… не могу сосредоточиться…»              Но он не останавливался. Каждое движение было одновременно пыткой и блаженством. Каждый вздох Тоширо был как лёд, тающий на моей коже. Я чувствовала, как рассыпаюсь между ними, теряя границы собственного тела.              Когда я приняла его член до самого основания, пока губы не коснулись лобка, его бёдра — мощные, стальные — дёрнулись в импульсивном порыве. Но он сдержал себя, не позволив себе двинуться. Лишь вцепился мне в затылок, не давая отстраниться. Его живот дрожал подо мной.              Я сжала его бёдра, ощущая, как мускулы играют под кожей, как всё его тело напрягается, сдерживаясь. Мой стон вырвался одновременно с его глубоким выдохом.              Язык Итачи не прекращал. Он выписывал огнём по моей коже — то кружась нежно, то нажимая точно, пока я не начала беспокойно ёрзать. Внутри всё напрягалось, ждало, дрожало в предвкушении.              Он читал меня легко — по стонам, по дрожи, по бешеному пульсу. И отвечал каждым движением. Каждым касанием. Словно знал, что я не могу больше терпеть.              Щелчок.              Воздух застрял в горле, когда волна жара подкатила снизу. Я оторвалась, освобождая член из плена губ, чтобы вдохнуть. Но ледяные пальцы в волосах резко вернули меня на место.              — Продолжай… — прошептал Тоширо, его голос был сломленным. Не приказом, не насмешкой — мольбой.              И это поразило меня больше любого прикосновения. Тоширо никогда не просил. Никогда не умолял. Но сейчас… он почти сдался.              Я кивнула, хотя мысли уже путались, а сердце колотилось где-то в горле. Пульс после оргазма трепетал в самых неожиданных местах — запястья, сгибы коленей, даже опухшие губы. С трудом фокусируясь, опустилась снова, скользя языком по его длине, тяжело вдыхая.              Итачи не терял времени. Его пальцы, горячие и влажные от меня, осторожно коснулись входа. Один — чтобы привыкнуть, второй — чтобы наполнить. Медленно, аккуратно, почти бережно. Растягивая каждую секунду, словно хотел, чтобы я прочувствовала всё до конца.              Ноги задрожали. Я зажмурилась, позволяя телу ответить — оно знало, чего хочет. Трепетало. Подставлялось. Умоляло.              Тихий стон вырвался из груди, когда я выгнула поясницу, вжимаясь в его ладонь.              Итачи выдохнул. Горячий воздух обжёг кожу. Затем он прижался губами к ягодице — жгуче, почти собственнически. Его пальцы вошли увереннее, и я почувствовала, как внутри всё сжалось в ответ.              «Как же я по этому скучала…»              Отдышавшись, я снова сосредоточилась на Тоширо. Обвела языком головку — неторопливо, смакуя. Медленно. Очень медленно. Контролируя каждый сантиметр. Почувствовала, как глотка сопротивляется, но не отстранилась — хотела этого. Затем опустилась ниже, принимая его глубже. Губы, горло, дыхание — всё принадлежало ему.              Он чувствовал это. Затаил дыхание. Сжал мои волосы, как если бы боялся потерять. Его пальцы дрожали, но не от гнева — от удивления. От благодарности. От покорности.              Я двигалась неторопливо. Ласково. Одной рукой обхватила основание, другой гладила бедро. Иногда отстранялась, чтобы облизать пульсирующие вены, затем снова принимала его в рот. Он трепетал — всё отчаяннее, всё менее контролируемо.              Сделала ещё один вдох, и погрузилась полностью — так, чтобы нос коснулся низа его живота. Заелозила от щекотки. Тоширо не выдержал. Стон вырвался из его груди — глубокий, полный наслаждения.              — Моя киса… с ума сведёшь…              Мои стоны вибрировали прямо на его плоти, пока Итачи доводил меня бесконечным терпением. Его язык продолжал свои движения — то нежно кружась, то уверенно надавливая, пока я не начала двигаться в такт. Пальцы внутри меня двигались в унисон с моими ласками. Я была заполнена ими обоими — каждым их прикосновением.              «Нет-нет-нет, я не…» — мысль рассыпалась, когда живот сжало судорогой наслаждения.              Всё моё тело напряглось, как натянутая струна. Я застыла, не в силах двинуться, с членом Тоширо, глубоко вошедшим в горло. Он почувствовал это первым, ощутив, как мышцы горла судорожно сжимаются.              — Ты тесная… везде…              Воздуха не было. Я задыхалась, но не могла отстраниться. Слёзы катились по щекам, а мышцы живота дёргались в такт пальцам Итачи. Внутренние стенки сжимались вокруг них, пытаясь удержать.              Он ускорился, добавив третий палец — растягивая, наполняя, доводя до исступления. Я закатила глаза, ощущая, как оргазм снова накрывает. Тело вздрогнуло конвульсивно, бедра сами приподнялись, подставляясь под его губы ещё ближе.              «Слишком… слишком…» — одно слово пульсировало в голове, пока волны удовольствия били под рёбра, заставляя сжиматься всё сильнее.              Мои пальцы вцепились в бёдра Тоширо, оставляя на коже красные полосы. Он стонал сверху, его живот дрожал, а член пульсировал у меня во рту — я чувствовала каждую вену, каждый спазм. Итачи прижал лицо глубже, и я закричала — глухо, сдавленно. Вибрация от крика заставила Тоширо резко выдохнуть.              — Чёрт… — он дёрнул бёдрами вперёд, потеряв контроль.              Итачи не останавливался. Он продлевал этот момент — пальцы двигались мягче, но всё ещё ощущаемо, выжимая последние судороги. Я обмякла, дрожа, но Тоширо не отпускал. Лишь ослабил хватку в волосах, ладонью вытер слёзы с моей щеки.              — Дыши… — прошептал он, и я втянула воздух — прерывисто, со всхлипом. — Чтоб меня… в каком ты восторге…              Итачи медленно вынул пальцы, вызвав новую волну дрожи, и прижался губами к моему бедру — жаркий, влажный поцелуй. Его дыхание оставило ожог на коже.              Мысли были где-то далеко. Тело казалось чужим — тяжёлым и невесомым одновременно.              Тоширо наклонился, его губы коснулись моих — неожиданно нежно, без привычной резкости.              — Моя хорошая… ещё сможешь? — прошептал он, и внутри снова проснулось тепло.              Я вяло кивнула, опускаясь, взяла его глубже, ощущая, как его пальцы дрожат в моих волосах, как живот вздрагивает под моей ладонью. Он держался — из последних сил. Но я знала: этот лёд вот-вот треснет.              — Позволишь войти? — его шёпот обжёг сильнее, чем прикосновение.              Итачи прижался щекой к моей вспотевшей спине, и я почувствовала, как его член упруго упирается между ягодиц — настойчивый, обжигающе тёплый. В ответ я простонала что-то невнятное, почти мурлыча, и прижала губы к лобку Тоширо. Он понял. Они оба поняли.              Итачи не стал ждать подтверждения. Его язык скользнул по позвоночнику, оставляя влажный след, а затем последовало медленное, неумолимое проникновение между ягодиц. Он входил плавно, с бесконечной нежностью, но без права отказа — растягивая этот момент до мучительной сладости. Его руки, крепкие, как стальные тиски, сжали мои бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя пылающие отпечатки.              И когда он вошёл полностью — до самого основания…              — А-ах…!              Мой стон вырвался сам собой — глухой, дрожащий, почти животный.              «Он заполняет меня совсем иначе…»              Не такой длинный, как Тоширо, но шире — каждый раз приходилось заново учиться терпеть, принимать, наслаждаться. Гладкий, но обжигающий изнутри…              Я зажмурилась, стараясь удержать ритм — горлом лаская Тоширо, бёдрами встречая движения Итачи. Он двигался медленно, плавно, но глубоко — каждый толчок задевал что-то внутри, будто раскалённая игла, которая то жгла, то остывала, чтобы снова ударить. Его грудь прижималась к моей спине, дыхание обжигало шею, а руки — держали, направляли, владели.              Скоро я перестала различать их обоих. Тело стало одним пламенем, мысли — белым шумом. Остались только ощущения — жар, давление, глубина.              Тоширо гладил волосы, шею, грудь — его прикосновения были сдержанными, но в глазах проснулась дикая жажда. Словно он тоже был на грани.              Итачи был позади — всё такой же терпеливый и неумолимый. Его руки держали меня уверенно, дыхание скользило по спине, губы целовали плечо, шею. Он не торопил, не мешал. Двигался медленно, но безжалостно — каждый толчок задевал что-то внутри, отчего по спине бежали искры. В этом ритме было всё: власть, любовь, забота, притяжение.              «Когда он двигается, кажется, будто вытесняет весь воздух из лёгких…»              — Ты так сладко стонешь… — прошептал Тоширо, и его голос звучал восхищённо.              Я не могла ответить — мой рот был занят. Моё тело — переполнено. Но я не замедлилась. Только ускорилась, чувствуя, как его дыхание становится частым, как живот вздрагивает под ладонью, как его член пульсирует на моём языке.              А потом я снова была на краю.              Тело напряглось, дыхание сорвалось, пальцы вцепились в простыню. Я задрожала, уже почти не контролируя себя. Итачи это заметил. Почувствовал. И чуть ускорился — лишь на миг, чтобы довести меня туда, где я сорвалась.              Застонала вокруг Тоширо, ощущая, как они оба наполняют меня, сжимают, тянут. Как всё содрогается в предвкушении. Кожа пылала, мышцы трепетали, а сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу.              Ещё одна волна ударила — резкая, жаркая, безжалостная. Моя спина выгнулась дугой. Я попыталась отстраниться, но его ладони не отпустили — они держали меня, не позволяли уйти.              Итачи втянул меня обратно, ещё глубже. Я почувствовала, как его плоть пульсирует внутри, как он напрягается, как хочет большего. А Тоширо в этот миг сжал мою грудь — сильно, почти жёстко. И всё тело содрогнуло в ответ, будто меня ударило током.              Я кончила внезапно. Сдавленно. Быстро. Без предупреждения.              Губы сжались вокруг него, я вскрикнула, но не остановилась — упрямо продолжила, скользя губами вверх-вниз.              Тоширо ответил судорожным движением бёдер, его ладонь сжала мои волосы.              — Сжимаешь… так… — выдохнул он, и голос его дрогнул, словно он тоже был на грани. — Я сейчас…              Я подняла на него глаза — мутные, полные слёз, но всё ещё ясные. Он смотрел на меня как на нечто нереальное. Его дыхание сорвалось.              Ускорилась. Не резко. Не грубо. Просто чуть быстрее. Просто чуть глубже.              Он вздрогнул.              — Араси-чан… — прошептал он моё имя, и в этом голосе звучало что-то уязвимое. Что-то почти молящее.              Я почувствовала, как его тело напряглось. Как пальцы на моих волосах дрогнули, готовые сжаться, но не сжались.              И это было слаще любого стона.              «Мой непоколебимый… мой ледяной…»              Но даже он сдался.              Я немного замедлилась, позволила ему отдышаться, но не отпустила. Удерживала плотнее, чувствуя, как он пульсирует на языке, как веки дёргаются, как пот стекает по шее.              Обхватила его губами сильнее, опустилась ниже. И он не выдержал.              Тоширо выгнул живот, задрожал, и его стон вырвался глубоко, хрипло — как рык зверя, который наконец получил освобождение. Я не отпускала, пока его тело не начало расслабляться, пока дыхание не стало рваным, как после боя.              «Я сделала это… Я смогла…»              Медленно сглотнула, смакуя вкус, и только тогда выпустила его.              Тоширо откинулся назад, запрокинув голову. Его грудь поднималась часто, напряжённо.              «Бессильный… Такой красивый…»              Когда я наконец отстранилась, его лицо было искажено наслаждением, которое он не мог скрыть. А когда он снова открыл глаза…              Этот взгляд.              Тот самый.              От которого я замирала внутри.              — Киса… — он выпрямился, пальцы разжали мои волосы, чтобы коснуться щеки. — Ты даже не представляешь, что со мной только что сотворила.              Я дышала тяжело, но довольная. Облизала губы — медленно.              — Получилось?              Тоширо рассмеялся — с восторгом.              — Как сияет твоя мордашка.              Итачи молчал, но его ладони скользнули по моему животу, груди, бокам — горячие, как угли. Он не говорил ничего, но в каждом прикосновении читалась похвала. Бессловесная, но настоящая.              Я улыбнулась, едва заметно поёрзывая, прижимаясь к нему. Чувствуя себя любимой. Желанной. Принадлежащей им.              — Учусь. Но мне нравится, — пробормотала я, с трудом переводя дыхание.              Тоширо не сдержал усмехания.              — Повезло мне с тобой…              Но прежде чем он успел закончить, я моргнула — и замерла.              — Ой! — вырвалось у меня. — Ты… как?!              Его член снова был твёрд, пульсировал, будто ни капли усталости не испытывал.              Тоширо усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнуло то самое — хищное, опасное, неукротимое желание.              — Всё ещё в строю, киса, — прошептал он, и голос его звучал почти как угроза. — Ты же просила быть нежнее, а не сбавлять обороты.              Итачи резко выдохнул мне в макушку — горячий, прерывистый воздух, смешанный с едва сдерживаемым смехом. Его грудь вибрировала за моей спиной, а пальцы впились в бёдра.              А потом… он подхватил меня с неожиданной лёгкостью, прижал спиной к своей груди, не выходя из меня. Я почувствовала, как его член смещается внутри, задевая новые, ещё неисследованные точки.              — М-мф!.. — стон вырвался сам собой, но я попыталась заглушить его губами.              Он не дал шанса. Плавно перевернул нас, укладывая на футон боком.              Моя спина прижалась к нему плотно — каждый вдох ощущался кожей, каждое расширение рёбер отдавало теплом. Его руки обвили талию, сжав так, будто боялся, что я исчезну. Защита. Объятия. Владение.              А напротив… Тоширо.              Он опустился на локте, следя за нами с хищным интересом. Бирюзовые глаза сверкали, губы растянулись в том самом опасном оскале, который всегда предвещал неприятности.              — Удобно устроились? — его голос звучал с издёвкой. Ленивой, но жаждущей.              Итачи ответил ему движением — резкий толчок бёдрами, от которого я пискнула и вцепилась в простыни.              Тоширо не отводил взгляда. Он тянулся ко мне. И я знала: он не хочет ждать. Когда лёг передо мной, его холодная ладонь скользнула по щеке. Большой палец провёл по нижней губе, слегка надавив.              — Ты вся горишь… — прошептал он, целуя меня.              Жадный поцелуй, полный намёков на то, что будет дальше.              Я только кивнула, не в силах говорить.              За спиной Итачи обнял меня крепче. Его дыхание обожгло кожу — каждый выдох оставлял влажный след, будто раскалённое железо медленно скользило по позвоночнику. Пальцы нашли мой бок, впились в ляжку — осторожно, но уверенно, раздвигая колени шире, приподнимая меня для Тоширо.              Тот придвинулся ближе. Член уже упирался во вход — огромный, пульсирующий, такой, что дыхание перехватило от одного вида. Я невольно сжалась, чувствуя, как мышцы напрягаются в предчувствии.              — Подожди-подожди… — мои пальцы дрожали, впиваясь в его предплечья. — Ты… ты не влезешь. Такой огромный…              Тоширо замер. Затем фыркнул, сдерживая смех, и в его глазах вспыхнуло озорство:              — Думаешь? — его голос был задиристым, с явной издёвкой. — Ты же говорила, что можешь всё. Сдаёшься, киса?              — Никогда! — зашипела я, чувствуя, как лицо заливает краска.              Сзади Итачи мягко обнял меня, прижав ладонью под грудью. Его тихий смех вибрировал прямо в кожу.              — Перестань её дразнить, — произнёс он ровно, но в голосе проскользнуло веселье.              — Ты бы видел эту краснющую мордашку, — белобрысый демон ухмыльнулся, однако его движения стали осторожнее.              «Смеются надо мной! Два чудовища!»              — Расслабься, — сказал Итачи, и его голос был мягким, почти медитативным. — Мы не будем торопиться.              Эти слова, спокойные, уверенные, пробрались внутрь глубже любого прикосновения. В них не было страсти, только забота. Только понимание. И именно это согрело меня больше всего.              Тоширо наклонился. Его дыхание смешалось с моим. Я заёрзала, когда он начал проталкиваться в меня спереди — медленно, осторожно, но с той самой жадностью, которая делала его таким особенным.              Никакой спешки — только медленное, сладкое погружение в наслаждение.              Я всхлипнула — не от боли, а от наполненности, от того, как его размер растягивал меня, смешиваясь с Итачи. Контраст сводил с ума — прохладная бугристость одного и горячая гладкость другого. Тоширо скользил между бёдер, а Итачи прижимался к ягодицам... Совершенно разные, но одинаково заставляющие терять рассудок.              Тоширо двигался осторожно, давая мне привыкнуть.              Его дыхание становилось тяжелее, но он не спешил.              — Видишь? — прохрипел он, прижимаясь лбом к моему. — Влезаю.              — Не… не так быстро… — простонала я, но бёдра сами подались навстречу.              Итачи наклонился ниже, губы коснулись моего уха:              — Умница.              И я вся засияла. По коже побежала радость, и я беспомощно заёрзала, довольная его похвалой.              — Не больно? — Тоширо дышал тяжело, но останавливался, давая мне время.              Я прижала губы к его губам — прерывисто, почти моляще.              — Не… Невероятно…              Он вошёл глубже — не до конца, но достаточно, чтобы каждый нерв в моём теле вспыхнул,. Его изгиб нашёл ту самую точку с убийственной точностью, и мир взорвался белым огнём.              — А-ах!              Воздух вырвался из лёгких одним горячим стоном. Сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Каждая клеточка трепетала. А по телу разлилась странная, сладкая тяжесть. Я выгнулась, чувствуя, как они оба заполняют меня до предела — плотно, неотвратимо, без права на отступление.              «Они… внутри… везде…»              — Уже? — Тоширо задрожал, его голос был полон нетерпения. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя следы. — Как, чёрт возьми, сдерживаться?!              — Спокойно, — Итачи дышал мне в шею, но в его обычно ровном голосе слышалось напряжение. Ладонь, сжимавшая мои рёбра, слегка дрожала. — Ещё чуть-чуть. Она не готова.              И тогда они начали двигаться.              Я задыхалась. От переполненности.              Итачи позади — его движения всё те же: плавные, размеренные, ласковые. Его ладони гладили моё тело так, будто знали, как его успокоить. Тоширо передо мной — прохладные пальцы в волосах, на шее, на щеке. Его прикосновения были резче, но не жёстче. Он держал меня, не давая уйти, не позволяя скрыться.              «Так… туго…»              И вдруг, сквозь белый шум удовольствия, из моих губ вырвался голос — тихий, почти испуганный:              — А… вам не больно? Там… во мне?              Мгновенная пауза. Только прерывистое дыхание в тишине комнаты.              Итачи остановился на секунду, его горячее дыхание коснулось моего уха:              — Нет… хорошо, — прошептал он, и я почувствовала, как его грудь дрогнула за моей спиной.              Губы коснулись затылка. Его бёдра напряглись и снова начали движение — глубже, увереннее, медленнее.              Тоширо фыркнул. Руки обхватили мою талию крепче, прижав к себе так, чтобы я ощущала каждый его вздох, каждое биение сердца.              — Не больно, — голос дрожал от сдерживаемого смеха. — Только чертовски узко. И неприлично приятно. Волнуешься, любопытная моя?              Я не удержала смешка — нервного, счастливого, запыхавшегося.              — Дай укушу, — прошептала едва слышно.              Итачи протянул руку перед моим лицом. Я без колебаний вонзила зубы в мясистое основание его ладони — до крови. Он только выдохнул, довольный, и провёл языком за ухом.              А потом они продолжили. Медленно. Нежно. Словно хотели, чтобы это длилось вечность. Их движения стали ещё осторожнее, если такое было возможно. Они двигались вместе — не соревнуясь, не подавляя, не торопясь. Как будто делили меня, не деля, как будто знали: у каждого есть своё место. Свой момент.              Их руки скользили по моей коже Тоширо холодный и резкий, Итачи горячий и плавный.              Я была между ними, полностью, до самой глубины. Задыхалась, трепетала, цеплялась — то за плечо Тоширо, то за руку Итачи, то просто за воздух. За них.              Тоширо целовал меня — неторопливо, глубоко, почти нетерпеливо. Будто своей нежностью глушил внутреннего зверя, который всё ещё рычал где-то в груди. Не отводил взгляд от моего лица, будто хотел видеть каждую мою эмоцию. Ладонь скользила по скуле, охлаждая пылающую кожу.              Итачи дышал мне в ухо — тепло, равномерно, с силой. Его губы касались шеи, оставляя следы, которые тут же остывали. Он двигался размеренно, но мощно — с каждым толчком впечатываясь в меня своей жаркой уверенностью.              Я больше не могла думать. Только чувствовать. Только стонать.              Тело уже не принадлежало мне — оно отзывалось на них, на каждый их порыв, каждый вздох рядом.              Их движения начали ускоряться. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.              Но для меня — этого хватило.              Всё внутри задрожало, размыкалось, тянуло. Я не могла дышать. Не могла говорить. Только терпеть. И наслаждаться.              Дыхание стало частым, прерывистым. Мир расплывался перед глазами. Воздух обжигал лёгкие, но его катастрофически не хватало — каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавили железными обручами. А затем — мурашки. Тысячи иголочек, которые побежали от копчика к затылку, оставляя кожу дрожащей.              «Сейчас… взорвусь…»              Пальцы ног судорожно свелись, ступни сами собой выгнулись. А внутри… там, между бёдер, пульсировало так сильно, что казалось — вот-вот лопну. Губы раскрылись в беззвучном вопле, который застрял где-то в горле.              Тоширо поцеловал меня в висок — его губы, прохладные и немного припухшие, скользнули по раскалённой коже.              — Снова… — выдохнул он, и в его голосе звучало нескрываемое восхищение.              Я приоткрыла глаза. Взглянула на него — в бирюзовых глубинах плескалось что-то дикое, ненасытное.              — Ещё раз, — сказал Итачи, и его голос, бархатистый и плотный, прокатился по моей коже, вызывая новую волну мурашек.              И я отдалась.              Не было сил кричать — только всхлип, резкий и прерывистый. Всё внутри сжалось, содрогнулось, выгнулось в дуге. Я натянулась, как тетива, и рухнула безвольно, чувствуя, как они продолжают двигаться — в идеальном ритме, словно читали моё дыхание как ноты.              «Они… знают меня лучше, чем я сама…»              Итачи прижимался сзади — всем своим теплом, всей тяжестью. Его руки скользили по талии, животу, груди — будто заново запоминали каждую линию. Губы касались затылка, мокрого от пота, затем сползали к уху, оставляя влажные следы.              — М-м… — вырвался стон, когда его язык обвил раковину уха, и всё тело содрогнуло.              Тоширо целовал меня снова и снова — его прохлада охлаждала моё раскалённое тело. И я почти плакала от этого контраста.              Их движения, их прикосновения, их дыхание — всё слилось в один поток непрерывного удовольствия.              Я не понимала, чьи руки сжимали сильнее. Чей вздох был глубже. Чьи губы касались виска, пока другие ласкали грудь.              И тогда время исчезло. Исчезли мысли. Даже я сама начала стираться. Остались только они. Только ощущения. Только это.              Тоширо напрягся. Всё тело стало жёстким, как ледяная скала. Пальцы впились в мои бёдра, а в его глазах проснулся зверь — готовый вырваться. Я видела, как он подходит к краю.              — Держись… — прошептал он, голос ломался на последнем слоге.              Я не ответила. Не могла. Голос застрял где-то в горле, тело пылало. Волна нарастала — сначала где-то далеко, потом ближе, ближе...              Тоширо ускорился. Его бёдра дрогнули, движения стали резче, и, вскинув голову, он стиснул зубы, глядя мне в глаза.              Итачи понял без слов — его пальцы сжали мои бёдра.              «Сейчас... Сейчас я умру...»              Лёгкие сжались в спазме. Сердце замерло на долю секунды — и тут же забилось с тройной силой, гнало кровь так яростно, что я услышала её шум в ушах. Тело разрывалось между льдом и пламенем. Я вскрикнула в губы Тоширо, выгнулась, чувствуя, как всё внутри сжимается, дрожит, взрывается.              Тоширо замер, пронзённый моим наслаждением. И кончил. Глубоко, плотно, с рыком, который вырвался из горла, как у зверя. Его ладонь легла на мою грудь, будто только это удерживало его от падения. Горячая волна ударила внутри, долгая, щемящая. Я почувствовала, как он заполняет меня изнутри.              Итачи не останавливался. Его движения стали глубже, медленнее — будто он хотел растянуть этот момент до боли. Тело его дрожало от напряжения, но ритм не прерывался, даже когда Тоширо уже затих, всё ещё трепетавший от пережитого удовольствия.              Я почувствовала, как Итачи осторожно выходит из меня — его член скользнул между ягодиц, оставляя влажный след. Он перевернул меня на спину, и я беспомощно распласталась под ним. Тоширо нехотя отпустил меня, но сразу нашёл мою руку — пальцы переплелись.              Итачи приподнял мои бёдра. Я ощутила, как его плоть, всё ещё твёрдая и горячая, касается внутренней стороны бедра — ищет вход.              Он вошёл — неспешно, уверенно. Каждый сантиметр давался мне с дрожью, с сопротивлением мышц, но сердце тянулось ему навстречу. Я впилась пальцами в простыню, запрокинула голову, позволяя ему войти целиком — заполнить меня до краёв.              — Дыши… — прошептал он, и я поняла — затаила дыхание. Вдохнула резко, судорожно, но он успокоил меня, гладя бёдра.              Тоширо придвинулся ближе. Его губы коснулись шеи, холодная кожа приятно охлаждала моё пламя. Рука легла на мой живот — он хотел почувствовать, как Итачи двигается внутри меня. Хотел быть частью этого момента. Не только телом, но и дыханием, и прикосновением.              Итачи продолжал — его толчки были выверенными, глубокими, каждым движением он заставлял меня вздрагивать. Я сжала его руку, ногти оставили полосы, но он не замедлил хода. Только ускорил чуть-чуть, чтобы снова разогреть моё тело, чтобы волна начала расти где-то внизу.              — Ты так красива… — прошептал Тоширо мне в ухо, и его холодное дыхание вызвало мурашки.              В полумраке комнаты его бирюзовые глаза светились, как два осколка зимнего льда.              — В таком темпе ты хоть всю ночь можешь, Учиха? — пробормотал Тоширо, голос был почти напряжённый. — Нет, даже весь день…              — Верно, — коротко ответил Итачи, и я почувствовала, как его бёдра врезаются в меня глубже.              Его ритм был медленным, но неумолимым — будто он действительно мог продолжать вечно. Простыни шуршали под нами, а свет луны дрожал на его вспотевшей коже.              — Ну я так и полагал, — Тоширо фыркнул, и его смех щекотал мне ухо. Его ладонь гладила меня — от живота к груди, отвлекая от ритма Итачи. Пальцы остановились на соске, слегка сжали — нежно, но достаточно, чтобы я выгнулась, издавая тихий стон.              У меня уже не оставалось сил даже на удивление — только на бессвязные стоны, на безумное, ненасытное блаженство и этот дикий голод, который разгорался с каждым их движением.              «Монстры… Чудовища выносливости… Для Итачи это идеальная медитация… Ещё и наслаждается…»              Но мысль не успела оформиться — он снова ударил глубоко, и я задохнулась.              Тоширо приподнялся, чтобы видеть моё лицо. Его белые ресницы отбрасывали длинные тени, а губы были приоткрыты, словно он сам не мог справиться с дыханием. Он уже дважды отдался мне — всем телом, каждым стоном, каждым поцелуем, в которых растворялась его холодная сдержанность. Я чувствовала это в каждом движении его пальцев — чуть замедленных, будто он сам удивлялся, как ещё может держаться, как ещё не сорвался с цепи от переизбытка ощущений.              Желание в нём не угасло. Оно жило в мельчайших деталях: в том, как он прикусывал нижнюю губу, оставляя на ней бледный след от зубов; в том, как его зрачки, снова расширялись, поглощая бирюзу радужки, превращая взгляд в тёмную пропасть ненасытной жажды.              Я ощущала всем телом: как дрожали его бёдра, сдерживая порыв; как вздымалась его грудь, каждый выдох непривычно, обжигающий на моей коже; как пульсировал его член, всё ещё твёрдый, всё ещё требовательный, жаждущий большего.              Он хотел ещё. Не просто желание — голод. Глубокий. Дикий. Без пауз.              Но не двигался. Только держал. Только вглядывался в моё лицо, словно пытался запечатлеть каждую тень удовольствия, каждый румянец, каждую дрожь ресниц.              — Ты… — Мой шёпот вышел срывом, еле слышным, но я всё же попыталась говорить. — Ещё хочешь?              — Да.              Одно слово. Одно выдыхание. Но в нём — вся правда. Без иронии, без насмешек, без масок. Только то, что он не может сдержать.              — Почему тогда сдерживаешься?..              Я провела кончиком языка по его губам, и он замер. Мышцы напряглись, как стальные струны перед ударом.              — Потому что ты уже на пределе, — его голос был сдавленным. — А я… я не хочу тебя ломать. Я хочу беречь.              Сердце сжалось. Не от боли. От этого. От него.              «Какой же он… милый… Божечки кошечки!»              И в этот миг я поняла — вот он, настоящий Тоширо. Не капитан. Не гений. Не ледяной стратег. Просто человек, который боится причинить боль. Который сдерживает себя ради меня. Который хочет не только взять, но и сохранить.              А я хотела показать ему, что не сломаюсь. Что я могу принять его целиком — и его страсть, и его ярость, и ту часть, которую он прячет. Та, которая рвётся наружу.              Я сжала его руку, впиваясь в ладонь, и прошептала прямо в губы:              — Прости меня, Тоширо. Я научусь… Обещаю.              — Ага, я помогу, хоть сутками будем кувыркаться, — привычно усмехнулся он, сверкнув задиристым взглядом, но в уголках его губ дрогнуло что-то тёплое. Почти нежное.              Итачи выбрал этот момент, чтобы изменить угол — и попал прямо в то самое место. Всё внутри меня сжалось — резко, болезненно-сладостно, будто кто-то дёрнул невидимую нить, протянутую от живота до самых кончиков пальцев. Голос вырвался тонким стоном. Я зажмурилась, чувствуя, как он ускоряется — размеренные толчки становятся глубже, жёстче. Он заметил. Конечно, заметил.              Тоширо провёл ледяной ладонью по моему животу — медленно, будто наслаждаясь каждой судорогой моего тела. Пальцы скользнули вверх, обхватили грудь, слегка сжав её. Не больно — но достаточно, чтобы я почувствовала его власть.              Контраст сводил с ума. Итачи — горячий, пульсирующий внутри. Тоширо — холодный, точный снаружи. Один — огонь, другой — лёд. А я — между ними. Во мне всё кипело, бурлило, рвалось наружу.              Я задыхалась, цепляясь за них, пытаясь удержаться, но…              — Ты великолепна, когда теряешь контроль…              Его пальцы скользнули по моему горлу — лёгкое давление, намёк на силу. И в следующее мгновение всё взорвалось.              Грудная клетка сжалась, воздух вырвался воплем. Слёзы хлынули из глаз, смешавшись с потом на висках. Бёдра затряслись в судорогах, мышцы низа живота судорожно сжались вокруг Итачи. Он не останавливался — вбивался до упора, каждый раз вызывая новые волны экстаза.              Моё тело выгнулось в дугу, безмолвный крик превратился в гортанный стон. Я задыхалась, чувствуя, как каждая мышца внутри трепещет под его ритм.              Его движения стали ещё резче, ещё глубже — каждый удар отзывался во мне, распространяясь до самых кончиков пальцев.              И когда я уже думала, что больше не выдержу, Итачи содрогнулся — тихо, сдержанно, но так мощно, что я ощутила это каждой клеткой. Его тело напряглось, из груди вырвался прерывистый стон, и затем — горячая волна заполнила меня, смешавшись с тем, что оставил Тоширо. Жарко, безжалостно, доводя до предела.              «Боже… так… так полно…»              Он замер, впился пальцами в мои бёдра, удерживая их, пока последняя волна катила сквозь меня, вымывая всё — мысли, стыд, даже саму меня.              Тоширо сжал мою шею чуть сильнее — ровно настолько, чтобы в глазах потемнело. Я закатила глаза, обмякла, потеряв границы тела, времени, реальности.              Итачи выскользнул медленно, почти с неохотой, оставив меня изливающейся и дрожащей.              «Тоширо… оставляет внутри дикую пульсацию… А Итачи — чувство растянутости и жара, которое не исчезнет ещё часами… И оба эти ощущения — опьяняют…»              Тоширо развернул меня на бок, прижал к себе, впился в губы — жадно, ненасытно, будто хотел выпить мой последний вздох. Его член — твёрдый, обжигающий — упёрся в мой живот. Я вздрогнула, чувствуя, как он пульсирует против кожи, как капли влаги смешиваются с моим потом. Он не входил — просто держал меня так, наблюдая, как я дышу, как веки подрагивают от пережитого.              Итачи прижался сзади, обвил руками мою талию. Его кожа была горячей, липкой от пота, и прикосновение обожгло ещё сильнее на фоне холодных пальцев Тоширо. Его губы коснулись позвоночника — нежно, почти благоговейно. Он не пытался занять пространство. Просто был там. Как стена. Как тень. Как часть этого безумия.              — Умница.              Два голоса слились воедино — бархатный Итачи и хриплый Тоширо. Это слово, такое простое, обожгло сильнее любого прикосновения.              Я обмякла между ними. Зажмурилась, чувствуя, как жар разливается по лицу. Нос защекотало от переизбытка ощущений — я сморщилась, машинально потянувшись потереть его о что-нибудь. Но вокруг были только они.              Тоширо. Его грудь — твёрдая — оказалась перед моим лицом. Я уткнулась в неё, потёрлась, как котёнок, жаждущий ласки.              — Довольна, киса?              Его руки сжали меня в объятиях — так крепко, что в груди хрустнуло, а из лёгких вырвался последний остаток воздуха. Но боли не было. Только тепло. Только они.              Мы лежали втроём на размятом футоне — сплетённые, липкие от пота, настолько счастливые, что почти страшно. Воздух был густым, наполненным запахом кожи, соли и едва уловимой сладостью клубники.              Итачи прижимался ко мне всем телом, его дыхание струилось по шее, как невидимые пальцы, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Тоширо лежал лицом ко мне, его прохладные пальцы лениво перебирали мои растрёпанные волосы, касаясь щеки — будто проверял, не перегрелась ли я.              Их дыхание — медленное, глубокое, синхронное — окружало меня, как шёлковое покрывало, сотканное из доверия и усталости. Свет фонарей пробивался сквозь полумрак, вычерчивая на наших телах золотистые блики. Мы блестели, будто только что вынырнули из реки, но никто не спешил двигаться. Ни один из нас не хотел разрушать этот хрупкий миг.              Тоширо провёл большим пальцем по моей скуле. Лёгкое прикосновение снова заставило вздрогнуть.              — Ты вся дрожишь, — прошептал он, почти касаясь моих губ.              Итачи опустил ладонь мне на живот — его пальцы будто прожигали кожу, оставляя невидимый след. Я прикусила губу, чувствуя, как между бёдер снова просыпается волна, предательски тёплая и неконтролируемая.              «Они всё ещё чувствуют это… Видят, как я реагирую даже теперь, когда всё должно было закончиться… Хочу… быть сильнее. Выдерживать больше...»              Закрыла глаза, позволяя их теплу — жгучему и ледяному одновременно — растворить меня. Я была полна. Переполнена. Каждая клеточка помнила их — их движения, голоса, взгляды, которые прожигали меня насквозь.              Ноги дрожали, как после долгого боя, мышцы казались тяжёлыми, будто наполненными свинцом. Я не могла пошевелиться, только чувствовала, как их сперма медленно стекает с меня — тёплая, липкая, напоминание о том, что только что произошло.              Лежала между ними, раскрытая до глубины — не только телом. Голосом. Сердцем. Та самая тёмная, дрожащая часть души, которую обычно прячешь даже от себя — тоже принадлежала им. И я знала: здесь я в безопасности.              Хотела сказать что-то — «спасибо», «не отпускайте», «я люблю вас» — но слова застряли в горле, превратившись в тихий вздох.              Тоширо притянул меня к груди, его холодные пальцы впились в спину. Итачи обнял сзади, губы коснулись плеча — лёгкий, почти невесомый поцелуй.              «Это… счастье...»              — Мои… — прошептала я, тонувшая в их тепле, запахе, этом мгновении, которое хотелось запечатлеть навсегда.              — Наша, — поправил Тоширо, его довольный смех вибрировал у меня в груди, отдавая эхом в рёбрах.              Итачи ничего не сказал. Просто придвинулся ближе, его рука переплелась с рукой Тоширо на моём животе. Не нужно было слов. Только прикосновения. Только дыхание. Только этот момент, который казался вечностью.              — Спи, — прошептал Итачи, его тёплый, тихий голос обволакивал, как убаюкивающая ночь.              Я прикрыла глаза. Их дыхание смешалось над моей головой — ровное у Итачи, чуть прерывистое у Тоширо. Кто-то поправил одеяло. Кто-то провёл пальцами по талии, как бы говоря: «Она здесь. Целая. Наша».              В темноте я улыбнулась.              Завтра будет новый день. Завтра Тоширо снова начнёт ворчать, Итачи — медитировать, а я — воровать у них последний кусок рыбы. Но сейчас…              Сейчас я слушала, как бьются их сердца. И знала: даже если весь мир рухнет в прах — они найдут меня среди обломков.              Потому что я их. А они — мои. Это наш дом. И я никогда не отдам его. Ни за что.