Глава 43. Двое
6 июля 2025 г., 07:48
4 июля
Я проснулась медленно, словно всплывала со дна тёплого моря. Веки отяжелели. Тело… О боги. Каждая мышца ныла приятной, размягчённой болью — будто меня разобрали на части и собрали заново, старательно, с любовью… только слегка перепутав детали. Внутренняя сторона бёдер всё ещё хранила память об их прикосновениях — жаркую, живую, будто кожа запомнила каждый момент. «Вот это была ночь…» Мысль проплыла лениво, а по губам расползлась сытая кошачья ухмылка. Я прижалась щекой к подушке, потянулась, чувствуя, как тянется каждый мускул — усталый, довольный, почти невесомый. Вдохнула. Запах простыней, их кожи, едва уловимый оттенок клубники — всё смешалось в один тёплый, дурманящий шлейф. Тепло окружало меня со всех сторон. Слева — широкая ладонь Итачи, лежащая на животе, согревающая и уверенная. Справа — Тоширо, уткнувшийся лицом в моё плечо, его холодные пальцы переплелись с моими, сжимая с неожиданной нежностью. Их дыхание создавало гипнотический ритм: ровное, глубокое у Итачи, чуть учащённое у Тоширо. Я между ними. Целая. Попыталась пошевелиться — тело ответило приятным протестом. — М-м… — вырвалось у меня, и звук получился таким жалобным, что я сама замерла. — Проснулась, — прошептал Итачи, его губы коснулись моего плеча, оставляя за собой след из мурашек. — Дышит — значит, жива, — буркнул Тоширо, прижимаясь плотнее. Его пальцы сжали мои чуть сильнее. Я приоткрыла глаза. Он смотрел на меня в упор — с интересом, почти одержимо. — Что? — Что? — усмехнулся он, весело, с лёгкой издёвкой. — На что смотришь? — сморщила нос. — На твою мордашку. — И что видишь? — То, что радует взгляд, — ответил он, и его палец — холодный, проворный — коснулся моих губ, опухших от вчерашних поцелуев и укусов. — Ой… — застонала я, облизнув его кончик, затем прикусила — осторожно, но достаточно, чтобы он понял: могу и сильнее. Тоширо зашипел, как рассерженный кот, но не отстранился. Только засмеялся, довольный. — Почему-то у меня возникают только неприличные мысли… — Потому что ты распущенная, — фыркнул он, но смех дрожал в его голосе. За спиной Итачи выдохнул мне в затылок — тёплый, почти одобрительный звук. Стало понятно, что он тоже развлекается. — Кошмар! Это всего лишь кошачье любопытство! — запротестовала я, делая вид, что обижена. — Испугался? Уже готов сбежать? — Такого я не говорил, — Тоширо засмеялся громче, голос стал густым, почти звериным. — Смеёшься надо мной! Ненавижу тебя! — скаля клыки, зафыркала я, но сердце мурлыкало от удовольствия. — А я от тебя без ума, — заверил он, и в следующее мгновение его губы уже были на моих — жадные, уверенные, с ледяным привкусом. Он целовал меня так, будто не мог отпустить. Не хотел. Его язык скользнул между губ, нашёл мой, и я втянула его, как кошка, не желающая выпускать добычу. А ладонь Итачи тем временем заскользила по боку вниз, к ягодицам. Я потянулась, выгибаясь, подставляя себя его бёдрам. И тут же живот сжало лёгкой тошнотой. «Опять?» Мысль мелькнула, как холодная искра. Последние дни я списывала это на переохлаждение, усталость, стресс. На то, как провалилась под лёд, как тело долго не могло избавиться от простуды. Я резко отпрянула от Тоширо. Он сразу сообразил. Его брови сдвинулись, взгляд стал тревожным. — Уф... — я скривилась, ощутив внезапный спазм внизу живота — будто кто-то сжал кулак у меня внутри и не отпускал. — Мне... что-то нехорошо... Итачи приподнялся мгновенно. Его чёрные глаза стали внимательными, цепкими, как у хищника. Тоширо вскочил так резко, что простыня взметнулась за ним. — Оголодала, киса? — он уже шарил руками по комнате, хватая разбросанную одежду с той хаотичной энергией, которая выдавала в нём кота. — Сейчас принесу завтрак! — Подожди… — я сжала виски. — Что-то не то… Голова была как в тумане. Медленно, осторожно, словно моё тело вдруг стало хрупким, я села. По спине прокатилась волна слабости — холодная, липкая. Но я сжала зубы, не позволив себе дрогнуть. Поднесла ладонь к животу. Медицинская чакра засветилась под пальцами — зелёным, ровным свечением. Я сосредоточилась, искала источник боли. Тоширо замер на полпути к двери, юката болталась в его руке. Он забыл, зачем встал. Его бирюзовые глаза расширились. В них читалось всё: удивление, страх, радость. И что-то ещё — какой-то странный, почти детский восторг. Итачи придвинулся ближе. Замер, превратившись в статую из тёплой плоти. Он ждал. Наблюдал. Я медленно подняла взгляд на него. Он рядом. Спокойный, ровный, будто всё знал заранее. Его рука, большая и тёплая, легла поверх моей на живот. В воздухе висело что-то, что я ещё не могла понять, но что они, казалось, знали уже давно. Они оба... ждали? Или... предвкушали? И я нашла. Два крошечных пульса чакры. Маленькие. Нежные. Тёплые. — Два... — выдохнула я. — Их... двое. «Мои... малыши?..» Мысль ударила, как молния. Беременна. Сразу двумя. Я сидела, оглушённая, не в силах пошевелиться. Голова звенела. Пальцы дрожали, будто в лихорадке. Всё внутри перевернулось — чувства бурлили, как кипящий котёл. Сначала — радость. Горячая, колючая, такая, что хотелось смеяться до слёз, до боли в животе. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот вырвется из груди. «Малыши…» «Двое... Но как?.. Когда?» Даты метались в голове. 26 мая. День рождения. «Тогда мы и... Итачи… Наши дети!» Радость ударила в виски, ослепительная, но следом подкрался страх — острый, как лезвие. «А потом — плен… почти смерть...» Глаза расширились. «Значит, это случилось ещё до всего кошмара. Они... они уже были во мне, когда Игараси...» Горло сжалось, будто обхваченное его ледяной рукой. «Цунаде знала. Когда лечила — наверняка почувствовала. И Сакура... О, боги, значит, все скрывали?!» Я вскинула взгляд на Итачи. Наши глаза встретились — мои, полные смятения, и его, спокойные, как гладь озера. — Ты знал. — Мой голос дрожал. — И молчал. Он не отрицал. Только пальцы его чуть сильнее впились в мои бёдра, оставляя на коже белые отпечатки. — Догадалась? Умница, — Тоширо усмехнулся, и в его голосе прозвучала та редкая нота нежности, которую он так тщательно прятал. — Теперь можно не скрывать. — И ты знал?! — оторопела я. «И хотел рассказать, но… ему не дали?» — Мы боялись, что стресс... — начал Итачи. Но я уже подскочила на ноги, не обращая внимания на тошноту, на головокружение. — Почему… Почему ты мне не сказал?! — сжимая ладонь в кулак, простонала я, и слёзы хлынули снова — обжигающие, неудержимые. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже кровавые полумесяцы. Итачи поднялся передо мной плавно, как тень, нависая своей высокой фигурой. Солнечный свет из окна упал на его лицо, и я увидела — его чёрные глаза, обычно непроницаемые, стали чуть шире. В них мелькнуло что-то неуловимое, прежде чем он снова взял себя в руки. — Не хотели пугать… — его голос звучал ровно, но я уловила ту самую хрипотцу, которую он прятал под слоем спокойствия. Меня затрясло. Всё внутри сжалось в горячий, колючий ком. — На колени! — мой крик прозвучал резко, почти зверино. И он — Учиха Итачи, легендарный шиноби, человек, перед которым трепетали целые деревни — рухнул передо мной как подкошенный. Его колени мягко коснулись пола. Спина оставалась идеально прямой, гордой. А взгляд… Боги, этот взгляд. В нём не было ни капли сопротивления — только та бесконечная преданность, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще. — Ты дурак! Глупый кошак! — голос сорвался на визгливую ноту. Моя ладонь взметнулась в воздух и обрушилась на его щёку с такой силой, что звонкий шлепок эхом разнёсся по комнате. Боль мгновенно пронзила руку, будто я ударила по раскалённой стали. Его голова чуть дёрнулась вбок, но он даже не попытался уклониться. Пальцы сжались в кулаки, но он не позволил себе поменять каменное выражение лица — только тень новой эмоции мелькнула в глазах. И вот тогда я увидела. Как его веки дрогнули. Как челюсть напряглась, сдерживая… что? Боль? Нет. Итачи мог терпеть боль молча, к тому же мне было больнее. Это было что-то другое. Стыд. Мгновенное, едва уловимое выражение, промелькнувшее в его глазах, прежде чем он снова опустил ресницы, пряча эмоции. Он принял этот удар не просто как наказание — он жаждал его. Нуждался в этой физической боли, чтобы заглушить ту, что грызла его изнутри все эти недели. — Вау. Не так резко, — Тоширо появился рядом, его прохладные руки обхватили мои плечи, пытаясь остудить бушующую внутри бурю. Но я уже не могла сдерживаться. — Дурак-дурак-дурак! Слова вылетали из меня, как зазубренные осколки. Мои кулаки обрушились на его плечи, грудь — всё, до чего могла дотянуться. Я била его, не в силах остановиться, будто пыталась выбить все чувства. Каждый удар отзывался новой болью в моих костяшках, но я продолжала, пока пальцы не онемели. Итачи не сопротивлялся. Он принимал всё, лишь слегка напрягая мышцы перед каждым новым ударом — не чтобы защититься, а чтобы я не поранилась сильнее. — Киса! Хватит! — Тоширо схватил мои запястья, его холодные пальцы приятно обожгли воспалённую кожу. — Лечи. Если хочешь, давай я ему врежу. Я изнурённо опустилась на футон, будто ноги вдруг превратились в вату. Руки горели. В глазах стояли слёзы. Зелёное свечение чакры окутало, залечивая содранную кожу. — Я… я была бы осторожней… — голос сломался, превратившись в детский шёпот, и я ещё сильнее разревелась. — У меня будут малыши… Я тоже хочу о них заботиться… ведь это… моя мечта… Тоширо нехотя отпустил мои запястья. Когда я подняла взгляд, Итачи всё ещё стоял на коленях. На его щеке алел отпечаток моей ладони. А в глазах… Тёмные глаза отражали целую бурю эмоций, которые он так яростно пытался скрыть. Но больше всего в них было обожания и нежности, от чего у меня перехватило дыхание. Он не просил прощения. Не оправдывался. Просто смотрел на меня так, будто я была самым драгоценным существом в этом мире. И в этот момент я поняла — он не просто молчал. Он понимал, что если скажет слишком рано, я начну себя винить за каждый прыжок, за каждый риск. Что запрусь в четырёх стенах, перестану быть собой. И эта мысль растрогала меня больше, чем любые слова. Я чувствовала, как дрожь бежала по моей спине мелкими волнами. — Моя драгоценная Араси, — голос Итачи прозвучал низко, с той бархатной глубиной, от которой у меня всегда подкашивались ноги. Он приблизился, и я почувствовала, как его руки — обычно такие уверенные и твёрдые — слегка дрожат, когда он обнял меня. Нежно. Осторожно. Будто я была хрупким сосудом, наполненным до краёв чем-то бесценным. Его дыхание обожгло кожу. — А если бы я погибла там?! Если бы Игараси… Ой, нет, боже… Он их не задел? С ними точно всё в порядке? — сотрясаясь от страха, прошипела я, приложив дрожащие пальцы к низу живота, как к святыне. Голос мой звучал так тонко, будто вот-вот порвётся. — И я… Я же чуть не… в той воде… Слова вылетали торопливо, путаясь между собой. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы. В горле стоял ком, мешающий дышать. Итачи не ответил сразу. Его пальцы медленно скользнули по моей спине, рисуя успокаивающие круги, но я почувствовала, как напряглись его мышцы. — Всё хорошо, — наконец сказал он, и его голос звучал так уверенно, так непререкаемо, что на мгновение мне действительно стало легче. Но потом я заметила. Как его веки чуть дёрнулись, когда я упомянула ледяную воду. Как его пальцы на секунду впились в мои плечи, прежде чем он заставил их расслабиться. Как его грудь поднималась чуть чаще обычного. Он боялся. Боялся так же сильно, как и я. — Как же я не заметила? Мне так жаль… — я зажмурилась, чувствуя, как новые слёзы подступают. — Какая же я дура… Плотина прорвалась. Всё, что я так тщательно сдерживала все эти годы — все страхи, всю боль, всё одиночество — вырвалось наружу. Я тряслась, как лист на ветру, и никак не могла остановиться. «Нельзя, не сейчас… я же сильная…» Но Итачи не дал мне закончить мысль. Он резко притянул меня к себе, и вдруг я оказалась заперта в его объятиях — крепких, как стальные обручи, но в то же время нежных, как шёлк. Его руки сомкнулись на моих плечах, а губы прижались к волосам. — Ты не сделала ничего, что могло бы им повредить, — он говорил прямо мне в макушку, и его слова вибрировали у меня в костях. — Они сильные. Как ты. Его ладонь осторожно легла на мой живот — тёплая, чуть дрожащая. Я почувствовала, как его большой палец едва заметно провёл по коже, будто проверяя, что всё на месте. — Мы знали, что почувствуешь сама, — добавил он тише, и в его голосе прозвучало то, отчего у меня сжалось сердце. Сожаление. — У меня из-за вас двоих мозг плавится! — я фыркнула сквозь слёзы, тыкая пальцем ему в грудь. — Идиотка! Я вообще не могу ни о чём думать… И тут уголки его губ дрогнули. Не улыбка — нет, просто лёгкая тень того выражения, которое он приберегал только для меня. — Хорошо же, — пробормотал Тоширо сзади, усаживаясь. Итачи не отпускал меня. Он взял мою руку и положил её поверх своей на мой живот, сплетая наши пальцы. — А мы… — он сделал паузу, и впервые за всё время его голос дрогнул. — Мы здесь. Навсегда. И в этот момент я наконец поняла. Он не просто успокаивал меня. Он давал клятву. Ту самую, которую не смог дать вовремя. Я рухнула, опираясь спиной на Тоширо. Чувствуя, как их руки смыкаются надо мной защитным куполом, создавая непробиваемый щит между мной и всем миром. — Меня тошнит от счастья, — прошептала я, и слова вышли слишком тихими. — И от голода, — деловито добавил Тоширо, уже вставая с той кошачьей грацией, которая всегда завораживала. — Десять минут. Каша, мисо, всё, что не шевелится. Он исчез за дверью с привычной стремительностью снежной бури, оставив после себя лишь лёгкий холодок. Итачи остался. Его пальцы начали медленный танец на моём животе — лёгкие, тёплые круги, будто рисовал невидимые иероглифы на шёлке. Губы шептали что-то — может, детям, может, мне, а может, древним богам, что хранят такие хрупкие чудеса. Я закрыла глаза. Тошнота отступала, словно прилив, оставляя после себя тёплое спокойствие — то самое, что накрывает после целого дня в горячих источниках, когда тело становится тяжёлым и безвольным от пара. Тоширо вернулся с подносом, перегруженным едой, будто разграбил всю кухню. Его глаза блестели, как льдинки на утреннем солнце, когда он сунул мне первую ложку: — Ешь, киса. Теперь тебе есть за троих. Я покорно открыла рот, чувствуя, как Итачи аккуратно подтягивает меня выше на своих коленях. Его пальцы не прекращали свой гипнотический ритуал на моей коже. От него исходило восхитительное тепло и чувство безграничной безопасности, от которого хочется свернуться клубком и мурлыкать. — Значит... двое? — прошептала я, и сердце снова забилось, как пойманная в ладонях птица. Тоширо усмехнулся — по-настоящему, без привычной колючей иронии: — Ага, двое. Наследники твоего упрямства и его невозмутимости. — И твоей вредности, — выдавила я, но голос предательски дрогнул, выдав всю бурю внутри. Он не стал спорить. Просто наклонился и положил свою прохладную ладонь поверх наших с Итачи рук — будто ставил печать. — Никто не тронет их. Никто, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели, но в них была сталь, закалённая в самых страшных битвах. Итачи молча положил руку мне на плечо. Его пальцы слегка сжались — беззвучная клятва, понятная без слов: «Мы справимся. Вместе». — Я не хрустальная ваза, — фыркнула я, вытирая лицо дрожащей ладонью. — Но... — …теперь у нас есть ради кого быть осторожнее, — закончил за меня Итачи. Его губы, мягкие и тёплые, коснулись моей макушки. От этого простого прикосновения по спине пробежали мурашки. Рука Тоширо смахнула последнюю слезу с моей щеки — осторожно, будто убирал снежинку. Итачи обвил меня за плечи. Его руки были крепкими, надёжными, как опора, которую нельзя сбить ни штормом, ни страхом, ни самим временем. «Я не одна. Больше никогда уже не буду одна... Наконец-то…» Я обняла живот, словно могла заключить в объятия тех, кто ещё даже не видел этот мир. И впервые почувствовала — внутри горит свет. Не метафорический, а самый настоящий. Тёплый. Живой. Две крошечные искры, разгорающиеся в такт моему сердцу. Наше продолжение. Наша тайна, хранимая так долго. Наше чудо, явившееся вопреки всему. Наша любовь, воплощённая во плоти. «Двое... Нас будет двое... Нет, нас уже трое... А с ними — пятеро...» Потом я сидела, поджав колени, будто гусеница в коконе. Дыхание никак не выравнивалось — предательски сбивалось, будто я только что убегала от целого мира. Тело продолжало мелко дрожать, после долгого плача, хотя слёзы уже высохли. Под ладонью, прижатой к животу, ощущалось тёплое пульсирование — будто два крошечных сердечка учились биться в унисон с моим. «Кошка меня за хвост, я беременна. Я буду... мамой?» Мысль взмывала вверх, как воздушный змей на ветру, затем резко падала, будто подстреленная. Пальцы дрожали. Тоширо делал вид, что медитирует с мечом на коленях, но его взгляд периодически сверлил мой висок. Итачи... просто был. Дышал в такт. Грел. И этого хватало. Я повернулась к нему. Он понял без слов, улёгся на футон, и я опустила голову на его грудь, прислушиваясь к ритму его сердца: Тук-тук. Тук-тук. Размеренно, как падающие капли воды. Его ладонь скользила по моей спине — с методичной нежностью сапёра, разминирующего бомбу. Каждый позвонок, каждый изгиб рёбер — всё запоминалось с одержимостью коллекционера. Прикрыла глаза, чувствуя, как пальцы Итачи скользят по коже, лёгкие и точные, словно перо по бумаге. Зелёное свечение медицинской чакры окутало шею — жгучее, но успокаивающее. Он водил подушечками пальцев по каждому засосу, стирая самые явные багровые отметины, те, что могли бы броситься в глаза посторонним. Но те, что прятались под воротником кимоно… оставались нетронутыми. «Он… оставляет следы Тоширо… намеренно». Сердце ёкнуло от чего-то тёплого и сладкого. Они не соревнуются. Не стирают друг друга. Просто… любят по-разному. Я улыбнулась, не открывая глаз. «Как будто хочет, чтобы Тоширо знал — его следы на мне тоже важны… Особенно такие...» Пальцы коснулись губ — осторожно, почти благоговейно. Они ныли, распухшие от жадных укусов и поцелуев Тоширо, но боль тут же растворилась под ласковым прикосновением чакры. Итачи не торопился, будто боялся сделать лишнее движение, залечив не только физические следы, но и саму память о страсти, что их оставила. — М-м… — простонала я, нахмурившись, когда он задел особенно чувствительное место. Он замер, дыхание его стало чуть глубже. — Прости, больно? — спросил он тихо, с лёгким напряжением в голосе. Я покачала головой, уткнувшись носом в его грудь. — Просто… щекотно. Тоширо, притворявшийся погружённым в медитацию, фыркнул. — Значит, не так уж и страдаешь, — пробормотал он, но уголки его губ дрогнули. Итачи не ответил. Продолжил исцелять, сосредоточенный, будто разгадывал сложнейший шифр. Его ладонь скользнула по моей щеке, задержалась на мгновение — тёплая, уверенная. — Спасибо… — прошептала я, захватывая его руку и прижимая к щеке. Он только сжал мою ладонь в ответ, а его большой палец провёл по моей нижней губе, будто проверяя, всё ли зажило. — Тоширо… — позвала я тихо, не громче дыхания. Он не ответил, но веки дрогнули. Лёд — треснул. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча, суставы побелели от напряжения. — Ты же видишь, — продолжила я, уже почти шепча. — Он просто лечит. Только чуть-чуть. Только то, что видно. Пауза. Тишина. — Я знаю, — ответил он наконец, всё ещё не открывая глаз. Я хихикнула, уткнувшись в Итачи. — Ревнуууешь? — протянула, едва не мурлыча. — Или гордишься? Его челюсть сжалась. — Завидую, — Тоширо открыл один глаз, наблюдая за нами, и я уловила в его взгляде что-то похожее на благодарность. «Божечки, это до смешного трогательно...» Итачи молчал. Просто существовал. Отдался мне, детям, этой новой реальности без остатка — и теперь лежал, тёплый и уставший, как воин после долгой битвы, которую наконец-то выиграл. Я приподнялась чуть-чуть, локтем опираясь о его грудь, и склонилась над ним, изучая его лицо — линию челюсти, длинные ресницы, брови, гладкий лоб. Заметила его щеку — едва розовую, с чуть различимым отпечатком моей ладони. «Я ударила его...» Не из ненависти. От страха. От обиды. От любви. Сердце сжалось. Губы надулись, а пальцы потянулись к отметине, дрожа от стыда. — М-м… — буркнула, склонившись ещё ближе, проводя подушечками по его коже. — Прости. Не хотела. То есть… хотела. Но не сейчас. Он не открыл глаз. Только чуть повернул голову, будто подставляясь под моё прикосновение. Его кожа была тёплой, гладкой. Я медленно, с виноватым вздохом, провела по ней ладонью. Моя чакра вспыхнула, почти без команды. Мягкая. Тёплая. Она струилась сквозь пальцы, растворяя красноту, боль, вину, саму память о том ударе. Итачи тихо выдохнул. Потом — медленно, словно боясь спугнуть — взял мою руку и прижал к губам. Его дыхание — обволакивающее, почти ласковое. А потом — нежно, кошачьи, неторопливо — поцеловал мои пальцы. Я замерла. Он тёрся щекой о мою ладонь, как кот, нашедший любимое место. Прикрыл веки. Лицо стало мягким, расслабленным, беззащитным — совсем не таким, каким его знали все остальные. «Только мне он показывает это... И так смиренно принимает ласку… будто всегда её ждал. Всю жизнь». Он снова коснулся губами моей ладони — и притянул её к себе на грудь, к сердцу. Выдохнул почти беззвучно так — как довольный зверь. Ему было хорошо. Слишком хорошо. Я снова уткнулась в него. Под подбородок. В то самое место, где билось его сердце — ритмично, глухо, будто изнутри звучал барабан в тумане. «Как ты можешь быть таким? Холодным для всех — и таким тёплым для меня? Умный до боли. Упрямый до безумия. Любящий до покорности». Его пальцы теперь медленно гладили меня по волосам. Снова и снова. Одно и то же движение — как счётчик дыхания. Я зарылась лицом в его кожу, прикрыла глаза. «Мой. Только мой. Мой любимый. Мой упрямец. Мой котик с глазами без дна». И вдруг этого стало… мало. Я приподнялась на локтях, почувствовала, как его пальцы глубже впились в мои бока — не желая отпускать даже на миллиметр. — Кошак… Итачи повернул голову с той самой кошачьей грацией, которая всегда сводила меня с ума. В каждом мускуле — готовность. В глазах — тепло. — Хочу тебя потискать. — Можешь. Я весь твой. — По-настоящему. Как плюшевого котика, в которого ты вдруг превратился. Он едва приподнял бровь: — …м? Этого хватило. Я вскинулась, как штормовая волна, обвила его шею руками и сжала в удушающих объятьях. Навалилась всем телом — грудью, животом, бёдрами, волосами, которые рассыпались по его лицу бирюзовым водопадом. — Ты… такой… тёплый. И мягкий. И покорный. Мой хороший мальчик! Самый лучший! Самый-самый! Сдержаться было невозможно. Мои губы прилипли к его коже — не страстно, а с агрессивным умилением, смакуя каждый миллиметр: солоноватый вкус шеи, бархат щеки, упругость плеча. — М-р-р… Я вдыхала его запах — родной, любимый, свой. — Я задушу тебя от любви! — прошипела я сквозь зубы, впиваясь в ключицу. Извивалась, ёрзала на его груди, как котёнок в тёплом пледе. Его кожа подо мной была гладкой, горячей. Мышцы напрягались под каждым моим движением. Его аромат кружил голову, заставлял сердце биться чаще. Мои пальцы не могли остановиться. Ногти скользили по шее, плечам, спускались к ключицам, снова вверх — будто всё тело зудело от потребности быть ближе, раствориться в этом тепле. Губы сами искали его кожу — чмок в щёку, кусь за ухо, укус в шею, где пульс бился особенно сильно. Я вдыхала, целовала, лизала, прикусывала, снова гладила — и он вздрогнул, когда я провела зубами по линии подбородка. А я… замурлыкала. Громко. Открыто. — М-р-р… ты просто… вкусный. Мой тёплый, уставший, бесценный кошак… Он молчал. Но его грудь подо мной ходила волнами, дыхание срывалось, как у воина, попавшего в засаду. То и дело гладил мои бока, то сжимал поясницу крепче — будто хотел вдавить меня в себя, сделать частью своей плоти. Подняв голову, я немного отстранилась, оперлась на локти и посмотрела на него сверху вниз. Свет падал сбоку, оттеняя черты лица. Его длинные ресницы — почти девичьи, отбрасывали полумрак на щёки. Наши взгляды встретились. Его глаза — чёрные, глубокие, как ночное небо без звёзд — смотрели в меня так, будто видели не только тело, но и душу. В них не было привычной непроницаемости, только тихое, бездонное спокойствие, в котором можно утонуть. Я видела в них себя — отражённую, искажённую его восприятием. Не воительницу, не проказницу, не ту, кем меня знали все остальные. А просто… его. Его Араси. Девчонку с бирюзовыми волосами и слишком живыми глазами, которая когда-то ворвалась в его жизнь и осталась там навсегда. Он видел меня настоящую. И я видела его. Не легендарного шиноби, не грозного Учиху, не того, кем его считал мир. А просто мужчину, который держал меня сейчас слишком бережно. Он казался уязвимым. Юным. Такой момент был редкостью. Возможно, он таким был только со мной. Таким, каким, может быть, был когда-то — до клана, до боли, до всех этих лет одиночества. Я нашла одну прядь его волос — гладкую, как струя чернил — и начала накручивать на палец, играться с ней, будто с хвостом ленивого кота. — Что? — прошептала я, чувствуя, как его дыхание замедлилось. Он не ответил сразу. Его ладонь скользнула по моей спине, останавливаясь на каждом позвонке, будто пересчитывая. — Красивая, — сказал он наконец, и слова прозвучали так просто, так искренне, что у меня ёкнуло внутри. Я прикусила губу, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — А ты… мой, — выдавила я, тыча пальцем ему в грудь. Его глаза сузились — не от раздражения, а от того самого тёплого, глубокого чувства, которое он так редко показывал. — Да, — согласился он, и в этом одном слове было больше уверенности, чем в тысяче клятв. — Ты не обязан быть сильным. Или идеальным. — Прошептала я, почти беззвучно. — Мне важнее, чтобы ты был настоящим. Живой. Мой. Наш... Он вздрогнул. Я положила ладони ему на грудь, ощущая, как ускоряется его сердцебиение. — Я хочу тебя. Просто тебя. Его ладони, лежавшие на моих бёдрах, сжали плотнее — резко, будто давно ждали разрешения. И в следующее мгновение всё изменилось. — Ня! Он одним движением перехватил контроль. Легко, но уверенно опрокинул меня, оказавшись сверху. Не грубо, не жёстко — просто так, как если бы я принадлежала ему. Его вес прижал меня к футону — живое, тёплое одеяло, тяжёлое от дыхания, от жара, от эмоций. Руки легли под лопатки, прижали так, будто хотел впечатать меня под кожу. — Кошак…? — мой голос сорвался. Он не ответил. Только уткнулся в шею, будто искал там спасения. Его грудь прижалась к моей — плотно, до стука сердец, лихорадочных, острых, как после боя. Дыхание стало хриплым, обрывистым — будто внутри просыпалось что-то, чего он не разрешал себе выпустить наружу. — Ххх… Звук вышел странный. Почти нечеловеческий. Сдержанное рычание — как у раненого зверя, который слишком долго держал боль внутри. — Ты… — его пальцы дрожали. — Ты не представляешь… Прикоснувшись к его спине, я прижала его к себе невесомо, кончиками пальцев. — Как сильно ты на меня влияешь… — голос его сорвался на вдохе. — Как мне невыносимо быть рядом… и всё равно сдерживаться. Обхватила его, вжала плотнее. Каждая клеточка отзывалась на его дрожь, как натянутая струна. — Не прячься от меня. Я не враг. Я рядом. — Заверила я, сжимая его сильнее. — Если не знаешь, что сказать — просто держи меня за руку. Этого хватит. Он стиснул меня так, что заныли рёбра. С жадностью, без пауз. Без права на отступление. — Не исчезай. Ни на миг. — Я здесь, — задыхаясь, произнесла я. — Знаю. Его лоб коснулся моего. Глаза закрылись. — Ты чувствуешь их?.. — спросила я, не сомневаясь. — Да. — Шёпот едва слышен. — Но сначала…тебя. Всю. Под руками. На губах. В сердце. В голове. Я чуть шевельнулась — едва, почти непроизвольно — и он тут же сжал меня ещё сильнее. Словно даже мысль о том, что я могу уйти, была невыносима. Он вжимался в меня, будто пытался запомнить не только форму моего тела, но саму его суть, температуру, дрожь под кожей. А я ощущала его. Жар. Тяжесть. Безмерную близость, которая не требует слов. И абсолютную безопасность. «Я твоя. Не ускользну. Не исчезну». Рука поднялась к его затылку, погладила — медленно, будто утешая дикого зверя. И мы замерли. В этом моменте. В этой точке. Двое, ставшие одним. Настоящая, простая, тёплая нежность. И вдруг… Сбоку раздался лёгкий вздох. Не раздражённый, не уставший — скорее… контролирующий. — Вы… оба. Его голос — хриплый, глубокий. Я повернула голову. Рядом сидел Тоширо. В позе лотоса. Прямой, будто выточенный изо льда. Его юката ниспадала складками, меч лежал на коленях, пальцы сомкнуты в замок. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Но я знала — он не спит и не в трансе. Он слушал. — Что? — прошептала я, не отпуская Итачи. — Это… слишком, — сказал он. — Сорвался, Учиха? Итачи лишь выдохнул, его губы коснулись моего лба: — Сдаюсь. Тоширо кивнул — понимающе, не злобно, как раньше, а с чем-то другим. С теплом, которое он обычно маскирует за насмешкой. Его плечи были напряжены, но лицо сохраняло вымученное спокойствие. — Опять завидуешь? — накуксилась я. Тоширо приоткрыл глаза — его взгляд встретился с моим. Бирюзовые. Пронзительные. Но в них… не было ни злости, ни ревности. Только… тепло. Задержанное, как дыхание перед прыжком. — Греюсь, — хрипло ответил он. — В вашем тепле. Оно… не мешает. Напротив. «Ложь. Он тает. И... это восхитительно...» Я подалась вперёд, не в силах удержаться, и дотянулась до него, коснувшись пальцами его холодной руки, лежащей на колене. — Просто скажи, если хочешь, чтобы я тебя тискала. Он резко закусил губу, и уголки глаз дрогнули. — Не дразни. — Мррр, — выдохнула я, утыкаясь носом в его колено. — Я хочу, — прошептал он, и в голосе не было издёвки. Только признание. Его пальцы разжали меч, упали на колени. Беззащитные. Дрожащие. — Но боюсь, что мурлыкать начну вслух. Я рассмеялась, а Итачи, всё это время лежавший надо мной, тихо, но явно довольно, выдохнул. Подвинулся, и его ладонь легла мне на бок — притянул ближе. — Можете мурлыкать оба, — сказала я. — Мне будет уютно. И в этот момент Тоширо, не меняя позы, чуть наклонился вперёд, сдвинул свой меч в сторону и коснулся лбом моего виска. — Я рядом. Даже когда молчу. — Иди сюда, Тоширо. Я большая. На всех хватит. Он прищурился, уголки губ дёрнулись. — Ты… — закусил губу. — Чёрт. Улёгся рядом. Обнял меня — одной рукой за талию, другой под ягодицами. Прижался лбом к груди. Сначала внутренняя борьба — он же не из тех, кто «мимими». Но потом… — М-р-р… — вырвалось у него. Схватил меня крепче. Уткнулся. Сжал так, что заныли позвонки. — Мягкая моя… не двигайся. Просто… будь. Его шёпот был непривычно горячим, как лихорадка. — Хочу держать. Всю. Без остатка. Тоширо тискал меня не детски, а с какой-то отчаянной решимостью. Как страховой агент, который боится потерять. Или как кот, который боится, что ты уйдёшь. — Всё. Теперь я тут. — И я не отпущу, — добавил Итачи. И мы сплелись втроём. Горячие. Неразделимые. — Ты молчишь, киса, — Тоширо сжал челюсти. — Это нервирует. Я медленно опустила взгляд. — Просто думаю. — Надолго? — Перестраиваюсь… Мозг расплавился. Итачи коснулся моих волос — ласково, как будто знал, что сейчас будет сложно. — Не нужно перестраиваться. Просто дыши. Мы рядом. «Ты сильная. Вместе справимся». Эти слова, всплыли в голове, как якорь. — Чувствую себя виноватой, — выдавила я. — За тот лёд. За риск. Я же… Голос предательски дрогнул. Слёзы набухли, но я сдержалась. — Ты не знала, — Тоширо был твёрд, как камень. — Подвела их ещё до рождения? Я чуть не замёрзла… Итачи развернул меня к себе. Его ладони — тёплые крепости — обхватили моё лицо. — Ты жива. Они живы. Значит, всё сделала правильно. Сжала губы. Затаила дыхание. Потом кивнула. «Хватит. Достаточно. Не надо больше терзаться». — Что теперь? — спросила я. — Как… быть? — Расслабься, женщина, — фыркнул Тоширо. — Гормоны сводят с ума, но держись. — Тоширо… — ком в горле не давал говорить дальше. — Да, да. Я стал трогательным. Только не реви, — он не отводил взгляда. — Видеть твои слёзы — такая боль. Я не заплакала. Только рассмеялась — тихо, хрипло. Перевела дыхание. Смех угас, осел в груди искрами. Внутри всё ещё дрожало, но уже не от страха. От переполненности. От них. И потянулась к Тоширо — играючи, кокетливо, как лиса, решившая утащить у волка последнюю косточку просто потому что может. — А теперь моя очередь, — выдохнула я, скользнув ладонью по его груди. — Хочу потискать сосульку. Он не успел отреагировать. Я уже забралась на него всем телом, упёрлась в бёдра, прижалась к торсу — плотному, тугому, как броня. Под ладонями — напряжённые мышцы, холодные и ровные, будто отполированные мечи. — Мм-р-р… вот это грудь, — мурлыкнула я, уткнувшись лбом в ключицу. — Как раз то, что нужно. Я провела носом по его шее. Елозила, как кошка о любимое кресло, вдыхая запах — металл, зима, мята. Поцеловала в щёку. Прикусила подбородок. Провела языком по скуле. — Что ты творишь… — выдохнул он, не отстраняясь. Наоборот, руки его уже скользнули мне на талию, обвили, крепко и без колебаний. — Наслаждаюсь, — фыркнула я, куснув мочку уха, и его бровь дёрнулась. — Хочу запомнить на вкус. Запомнить тебя всего. Он издал тихий выдох — что-то между усмешкой и стоном. Пальцы его сжались на моей спине. — Не тяни, — прошептал он в мои волосы. — Или я сорвусь. Серьёзно. — А я и не против, — проворковала я, уткнувшись в его шею. — Мне не страшно. — Вот как?.. — его голос стал хриплым. — Наивная какая... Я целовала его медленно. Нежно. Лизала, царапала, мяла. Он был другим — твёрже, упрямее, горячее, несмотря на свой холод. Если Итачи — это тёплый шёлк, то Тоширо — гладкий лёд, обжигающий от прикосновения. Вжималась в него. Тёрлась носом в щеку. Целовала в висок. Он не сопротивлялся. Только сильнее прижимал меня к себе, почти пряча в объятиях. Его дыхание стало горячее. Глубже. — Ты… как солнечный зайчик, — пробормотал он, чуть сжав зубы. — Неуловимая. Раздражающая. И всё равно — не отпущу. — И не надо, — прошептала я, скользнув пальцами в его волосы. Мягкие, густые, прохладные. Я зарылась в них лицом, глубоко, с наслаждением. Пока он утопал в моей груди. Он сдался. Целиком. Обнял. Замер. Вдохнул меня. А рядом — тишина. Итачи не мешал. Он знал, чувствовал — я расслаблялась. Выдыхала остатки напряжения, страха, боли. Выпускала их через прикосновения. Через смешок, мурлыканье, укусы. Он ждал. Просто лежал рядом, как всегда — фундамент. Ловец. Тот, кто примет, когда устану. И я устала. Не сразу — но медленно опустилась с твёрдого торса Тоширо, уронила голову на плечо Итачи. Он плавно уложил меня на бок, спиной к своей груди. Его рука легла на талию. Мягко. Уверенно. Как всегда. Я вдохнула их обоих — один пах зимой, другой — огнём. Один прохладный, другой — горячий. Я между ними — живая. В безопасности. Пока я гладила волосы Тоширо на затылке снова и снова, наслаждаясь ощущением — мягкие, прохладные, он лежал, уткнувшись мне в грудь, и время от времени тихо... мурчал. — Всё. — Я не выдержала, и, сжав его в объятьях, провозгласила: — Это был официальный пуск мурчательного режима. Хитсугая Тоширо одобрен как домашний кот. С огромными лапками. Он напрягся. Очень медленно поднял ко мне голову. И произнёс, глядя исподлобья: — Отзовите заявление. — Ой, нет. — Я просияла. — Я тебя приручила. Всё, я теперь твоя хозяйка. Итачи выдохнул мне в затылок, очевидно соглашаясь и веселясь. — Я капитан Готей 13, женщина, — напомнил он, но голос его звучал... слишком мирно. Почти смирившийся. — Капитан-комочек, — поправила я, умилившись. — У тебя есть ушки. Ты мурчишь. — Сейчас укушу, — проворчал он, пряча лицо в моей груди. — Прекрати. Я повернулась к Итачи, вся сияя: — Он пушистый. Он сдаётся. Он мурчит. Что дальше? Ты? Учиха не отреагировал сразу. Его взгляд скользнул по мне, потом по Тоширо — и он молча потянулся. Его рука скользнула за мою шею. Он наклонился. Медленно. Точно. Уверенно. И вдруг — прямо у основания шеи, там, где кожа особенно чувствительная, он проурчал. Я вздрогнула. Он сделал это. На полном серьёзе. Шепчущим бархатом, с выдохом и вибрацией. Не громко, но… мурчал. И продолжал: — Мрр… — губы его касались кожи. — Я тоже кот. Твой. — Ты... ты чёрный кошак, — выдохнула я, ошеломлённая. — Послушный какой, — простонал Тоширо, но уже не сопротивлялся. — Мои котики, — прошептала я. — Снежный кот и чёрный кошак. Самые восхитительные в мире. И тогда оба, синхронно, — один в грудь, другой в шею — зарычали. Я чуть не растаяла. «Ну всё. Я повелительница котов!» — Как я счастлива… У меня есть вы… — прошептала я, уткнувшись в обоих. — А у нас — ты, — сказали они в голос. И всё стало ясно. «Справимся. Вместе». И поверила. Когда пришло время обеда, Итачи одел меня в юкату — его пальцы скользили по моим плечам с почтительным трепетом, будто заворачивали в шёлк драгоценный артефакт. Каждое движение было неторопливым, почти ритуальным, как будто он прикасался к чему-то слишком хрупкому, чтобы спешить. Тоширо подхватил меня на руки так легко, будто я весила не больше пушинки. Его прохладные пальцы впились в мои бёдра, а дыхание, ровное и спокойное, щекотало шею. — Сиди смирно, — проворчал он, но в голосе не было привычной колкости, только та мягкость, которую он так тщательно прятал от всего мира. «Боже, они ведут себя так, будто я хрустальная…» Тоширо нёс меня, будто я была не женщиной, а хрупкой вазой эпохи Хэйан. Его пальцы, прохладные и цепкие, впивались в мои бёдра с осторожной, но властной силой. Я прижалась щекой к его ключице, чувствуя, как под тонкой тканью юкаты бьётся сердце — чуть быстрее обычного. Итачи шёл рядом, его шаги были бесшумны, но присутствие ощущалось кожей — как давление воздуха перед грозой. Его чёрные глаза беспокойно скользили по моему лицу, выискивая признаки усталости или дискомфорта. — Тоширо, тебе не тяжело? — прошептала я, пряча улыбку в складках его воротника. — Ты лёгкая до ужаса, — его голос звучал глухо. — Но если продолжишь извиваться, как угорь — уроню. — Ммм… обещаешь?.. — я выгнулась, как неприрученная кошка, и почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу чуть сильнее. В трапезной снова никого, кроме нас, не было. Пустота вокруг звенела, как опустевший храм. Рангику, как всегда, исчезла — то ли спала, то ли пила, то ли замышляла что-то. «Наверняка — всё сразу», — мысленно усмехнулась я. Тоширо усадил меня на подушку с той же церемонностью, с какой сажают императора на трон. Сам же плюхнулся рядом, развалившись, как усталый пёс после охоты. Итачи опустился напротив — его поза была безупречна, как всегда, будто он родился сидящим в сэйдза. — Я заказал всё меню, — лениво бросил Тоширо, даже не глядя в список, просто махнув рукой в сторону кухни. — Раз ты теперь ешь за троих, киса, кормить будем как осаждённую крепость. — Уо-о! — я потянулась, чувствуя, как позвонки похрустывают. — А там есть мяско в кисло-сладком… Тишина повисла густая. Оба уставились на меня с одинаковым выражением — смесь тревоги и растерянности. — …Соусе, — закончила я, приподняв бровь. — Ня? — Здесь такого нет, — задумчиво произнёс Итачи, переглянувшись с Тоширо. — Традиционная кухня. Мисо, рис, рыба… — Значит, идём в другое место, — рявкнул Тоширо, уже разворачиваясь к выходу. — Или готовим сами, — спокойно добавил Итачи. Я замерла. А потом… резво замахала руками. — Нет-нет-нет! Не надо! — Но ты же хочешь… — начал Тоширо. — Всё! — я вскинула руки, как будто отдавая приказ войскам. — Обойдусь. Я взрослая. Могу поесть маринованных слив! — Точно?.. — нахмурился Итачи. — Конечно-конечно! — я закинула руки за голову, демонстративно откинувшись назад. — Такая ме-мелочь… — заикнулась, выговаривая ненавистное слово. Тоширо фыркнул — явно подавляя смех. Итачи опустил взгляд, но уголки его губ дрогнули — для него это было равносильно истерическому хохоту. «Смеются. Совсем оборзели». Я мрачно потянулась к пиале со сливами. — Запомним, — отозвался Тоширо. — Кисло-сладкое — теперь священная реликвия. — Всего лишь захотелось немножечко… Самую капелюшечку… — буркнула я, смакуя первую сливу. Итачи, не отрывая тёмного взгляда, произнёс с той бархатной мягкостью, от которой у меня всегда подкашивались ноги: — Если тебе захочется чего-нибудь — я принесу. — Говори вслух, киса, не молчи, — добавил Тоширо, и его ухмылка стала шире. Я рассмеялась, облизала пальцы — кислый вкус сливы ударил в нёбо, как удар меча. Лицо сморщилось, но внутри стало тепло. «С этими двумя можно и без мяса. Лишь бы не без них». Я дочиста выскребла все тарелки, оставив после себя лишь блестящие, вылизанные поверхности. Тоширо и Итачи смотрели на это с гордостью, будто я только что победила в великой битве, а не опустошила половину кухни. — Теперь можно и по делам! — я облизнула палочки и с довольным видом откинулась назад. — Каким ещё делам? — Тоширо нахмурился, скрестив руки. — Пойду к Рангику-нян, похвастаюсь! — я звонко хлопнула в ладоши. — Ня-ха-ха! — Куда?! — голос Тоширо прозвучал так, будто я объявила о намерении прыгнуть в жерло вулкана. — Пресвятые котятки! — я прикрыла рот ладонью, изображая шокированную невинность. — Ты же не будешь меня постоянно на ручках носить? Итачи и Тоширо синхронно уставились на меня с таким выражением, словно я задала самый глупый вопрос в истории человечества. — Буду, — коротко бросил Тоширо. — Конечно, — тихо, но твёрдо добавил Итачи. Я закатила глаза. — Вы шутите? Или издеваетесь? Даже Цунаде говорила, что физические упражнения необходимы! — я ткнула пальцем в стол для убедительности. — Всё, конец дискуссии. Только девочки! — Упрямая моя, — Тоширо выдохнул обречённо, но в уголке его рта дрогнула усмешка. Итачи, судя по напряжённому взгляду, отчаянно хотел пойти следом, но сдержался. Лишь его пальцы слегка сжались, будто он представлял, как ловит меня на лету, если я вдруг споткнусь. Они оберегали меня. Не потому что я слабая. А потому что я стала их самым хрупким счастьем. И они не собирались терять его снова. Я шла по коридорам, слегка покачиваясь, будто корабль на слабых волнах. Тело ещё помнило их прикосновения — тёплые ладони Итачи, прохладные пальцы Тоширо, оставившие на коже невидимые отметины. Дверь в комнату Рангику была не заперта. Я толкнула её плечом и ввалилась внутрь с торжествующим видом. Оттуда доносились звуки её возни и недовольное бормотание. — Рангику-нян, готова к новостям, которые перевернут твой мир? Сидевшая на полу с маской на лице и бутылкой саке в руке, она замерла. — ...Котёнок? — она медленно сняла маску. — Если ты снова пришла воровать мои кремы, то я… — Я беременна, — перебила я её, уперев руки в бока, и гордо вздёрнула нос. — Двойней. Тишина. Рангику застыла, её глаза округлились до размера блюдец. — ...ЧТО?! — От Итачи, — добавила я, довольная эффектом. — Что-о-о?! — Сюрприз, — я ухмыльнулась. Рангику вскочила, бутылка саке грохнулась на пол, но ей было плевать. — Моя девочка!!! Она налетела на меня грудью, обхватив так крепко, что у меня затрещали рёбра. — Ты будешь мамой?! — её голос звенел, как колокольчик. — Их двое?! От него?! — Ага, — я засмеялась, чувствуя, как её восторг заражает меня. — Я буду тётей! — она схватила меня за щёки. — Я буду учить их всякому! — Нет! — Буду! Я закатила глаза, но не могла сдержать улыбку. Рангику уже планировала их будущее: — Один будет спокойный, как Итачи, второй — вредный, как Тоширо… — Или обе девочки, — добавила я. — Тогда одна — холодная королева, вторая — бешеная фурия! Я рассмеялась. Мы лежали на футоне среди подушек, после урагана эмоций. Мои взъерошенные бирюзовые волосы сплелись с её блондинистыми прядями в причудливом танце. Щёки горели, будто я слишком долго смотрела на солнце. Рангику выдохнула так глубоко, словно только что завершила тысячелетнюю войну. — Это надо отметить! — провозгласила она с торжественностью, достойной императорского указа. — Цветами. Подушками. Алкоголем. — Без алкоголя, — я сморщила нос. — Для тебя — да, — она щёлкнула меня по лбу. — Для меня — нет. Это же двойня, А-чан! — Рангику вскочила на колени, её глаза пылали азартом. — Это как двойной залп из катапульты по обыденности! Я прикрыла лицо ладонями, но сквозь пальцы видела её довольную ухмылку: — Я только узнала. Можно мне сначала переварить новость? — Нет. Потому что подготовка уже началась. Во-первых — имена! — Ня?.. — я подпрыгнула на месте. — Они должны быть звучными, мощными, с намёком на катастрофу. Чтобы в Академии их боялись. Она задумалась, прикусив губу: — Если девочка и мальчик — значит… Югетсу и Ран! — Ран?! — мой голос сорвался в фальцет. — Это в мою честь, котёнок, — она погладила меня по голове. — Я отказываюсь. — Тогда... Снежинка и Огонёк! — Я не котят рожаю! — возмутилась я, но сама в это не поверила. — Я не уверена! — заметила Рангику. Наш смех вырвался сам собой. По коже бегали мурашки — от страха, от счастья, от осознания, что всё изменилось. Навсегда. Я прижала подушку к животу, чувствуя, как внутри теплится что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Рангику притихла, положив тёплую ладонь мне на бедро: — А-чан... Ты ведь знаешь, что это не просто так? — Что? — Что тебе... дали жизнь. Чтобы ты сама её передала. «Она права. Вся боль, весь страх, всё одиночество — всё это привело меня сюда. К ним. К новой жизни… Моя семья...» — Много боли было, — её голос звучал мягко, но твёрдо. — Но теперь ты не одна. Они в тебе. И Итачи. И даже этот сосульчатый зануда. А потом она посмотрела мне в глаза так серьёзно, что перехватило дыхание: — Они будут сильными. Потому что ты уже всё выстрадала за них. А теперь — живи. Радуйся. Я фыркнула, уткнувшись в её плечо, вдыхая знакомый аромат. «Быть мамой не страшно. Когда рядом такая Рангику». — А ещё... — она хмыкнула. — У меня идея. — Ох нет… — задохнулась я. Её губы, мягкие как лепестки, коснулись моего лба: — Ты прекрасна. Ты сияешь. — Я опухшая. — И красивая. — Меня тошнит. — Зато светишься. — У меня грудь выросла. — Капитанчик в восторге! Мы захохотали так, что задрожали стены. Смех рвался из груди оглушительный, как сигнал тревоги, пока слёзы не потекли по щекам. Дверь распахнулась. Итачи и Тоширо ворвались одновременно — один бесшумной тенью, другой с перекошенной бровью и аурой, готовой заморозить всё вокруг. — Как шумно, — голос Итачи был спокоен, но в глазах мелькнула искра тревоги. В руках он держал лакированную чашу с резной крышкой, от которой струился пар. — Помираете? — язвительно хмыкнул Тоширо. — Не-ет! — Рангику повисла у меня на плече. — Я просто... Счастливая тётя! Итачи медленно моргнул. Тоширо закатил глаза так, что казалось — они останутся в черепе. — Ты уже начала пить?.. — Эмоциональная потребность! — она размахивала бутылкой, расплёскивая саке. — Не в одиночку, — Тоширо скрестил руки. — Запрещаю. — Запрещаешь? — она фальшиво ахнула. — Ты что, теперь папочка? Он медленно перевёл взгляд на меня. Я пожала плечами, чувствуя, как губы предательски дрожат. — Технически — нет. — Но эмоционально — да, — добавил Итачи с той тихой улыбкой, от которой ёкало сердце. — Мой эмоциональный спектр шире, — Тоширо толкнул его локтем. — ВСЁ! — Рангику стукнула чашкой по полу. — Пьём! Все! Даже ты, Итачи! — Я не... — Ты с нами! — Но я... — Будешь пить, или я задушу тебя грудью! — она налила ему саке. Я недовольно поморщилась. «Мой кошак. Только мой…» Итачи наверняка прочитал мои мысли, потому что его губы дрогнули в едва заметной полуулыбке. — Откажусь, — он принял пиалу. И поставил чашу передо мной без единого слова, будто не желая нарушать момент, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой моего тела. — А я бы посмотрел, — оскалился Тоширо, усаживаясь так близко, что его колено коснулось моего бедра. В этот момент он смахнул крышку с чаши. И тогда... О боги. Аромат ударил в ноздри как удар кулаком в живот — сладко-острый, с дымной ноткой обжаренного мяса, с кислинкой и чем-то неуловимо... домашним. Слюна мгновенно наполнила рот, а пальцы сами сжались. Тоширо, не дожидаясь моей реакции, ловко подхватил кусочек палочками. Его пальцы замерли у моих губ в немом приказе открыть рот. — Ня-я... — я послушно разжала губы, чувствуя, как жар разливается по щекам. Невольный стон вырвался из горла, когда первый кусочек коснулся языка. Совершенство текстуры — хрустящая корочка снаружи, тающая нежность внутри. Соус, который обволакивал вкусовые рецепторы, заставляя глаза закатываться от наслаждения. Одинаковость каждого кусочка выдавала перфекционизм Итачи — только он мог нарезать мясо с такой математической точностью. Но взрывной, дерзкий вкус... Это был явно Тоширо. Он всегда знал, как подчеркнуть мою любовь к острому. «Они... готовили вместе?» — мысль пронзила сознание, заставив сердце бешено колотиться. Представила: Итачи с сосредоточенным лицом выверяет каждый миллиметр нарезки, а Тоширо у плиты, ворча, добавляет специи, пробует, морщится... Возможно, спорили о пропорциях. Возможно, смеялись. Для меня. — М-м-м-м-м! — заскулила я, захлёбываясь от восторга, слёзы текли по щекам, смешиваясь с соусом. — Это... это... Тоширо грубо впился в мои губы, оставив после себя жгучее ощущение. — Как сияет твоя мордашка. — Но ведь, но ведь… Такая вкуснятина, кошечки мои! — А ты сопротивлялась, — буркнул он, но в голосе не было привычной колкости, только странная нежность. — Молчи и жуй. Итачи тем временем наклонился, его пальцы незаметно коснулись моей спины. Рангику залилась хриплым смехом, разливая саке через край: — Боже, вы трое... Я плачу! Я продолжала жевать, уткнувшись лбом в плечо Тоширо, чувствуя, как Итачи поглаживает мои волосы. В этот момент мир сузился до вкуса во рту, тепла их тел и безумного, необъяснимого счастья, от которого хотелось выть на луну. Комната наполнялась теплом — не только от лампы, но и от смеха, от хмельного угара, от наших сплетающихся теней. Они пили. Я ела. — Итачи правда будет в нашем отряде? — Рангику покраснела от опьянения. — Ага. Но сначала Академия, — Тоширо злорадно хмыкнул. — Как ты выживешь в этой скуке? — она плюхнулась на спину. — Я пережил АНБУ, — он отпил саке. — Переживу студентов. — Правда-правда, — я откусила лепёшку. — Он выдержит и Рангику-нян после пяти бутылок. — Пошла ты! — она швырнула в меня подушку. — В Академии новые поля, — Тоширо с вызовом посмотрел на меня. — Покажу, когда родишь. — Что значит «когда»? — я мягко, но задиристо хлопнула по животу. — Я ещё покажу спарринг с пузом! — Учиха поседеет, — Тоширо хитро прищурился. — Я уже ничему не удивляюсь, — Итачи наклонился ко мне. — Особенно после тебя. — Я вообще-то сильнее вас всех, — зевнула я. Через два часа Рангику уже обнимала бутылку: — Я... крёстная... — бормотала она. — Буду варить кашу... учить пить... носить на спине... — Ну как же, — хмыкнул Тоширо. Я уронила голову ему на плечо. — Эй... — Тоширо подхватил меня на руку. — Мягкая. — Не трогай, — проурчала я. — А если хочется? — Ладно... Итачи шёл рядом, руки в рукавах. В коридоре лунный свет рисовал на полу серебристые узоры. Всё было тихо. Тепло. Полно. — Спасибо, — прошептал Итачи. — За что? — спросил Тоширо. — За неё. За то, что держишь как надо. — Она упрямая, — он прижал меня крепче. — Только так и можно. — Вот и держи. Всю жизнь. Я вздохнула, уткнулась лицом в шею Тоширо, вдохнула запах снега и стали. — Не теряйте меня. — Никогда, — ответили они в унисон. Тоширо нёс меня на руках, крепко прижимая к груди, будто могу рассыпаться от одного неосторожного движения. Его пальцы впивались в бёдра с той осторожной силой, с какой держат дикого кота, пойманного в дождь — не слишком крепко, чтобы не спугнуть, но достаточно твёрдо, чтобы не выпустить. Когда я безвольно обвилась вокруг него, подрагивая в такт его шагам, нос уткнулся в вырез его юкаты, губы непроизвольно прижались к обнажённой шее, оставляя влажный след. В ответ мышцы Тоширо напряглись, а в горле вырвалось тихое шипение — смесь раздражения и странного возбуждения. — Уснула, — прошептал он, чувствуя, как дыхание стало глубоким и ровным, а пальцы, ещё минуту назад вцепившиеся в его плечи, теперь расслабленно свисали. — Слишком много всего за день, — тихо отозвался Итачи, шагая рядом. Его тёмные глаза скользнули по лицу спящей, отмечая, как ресницы дрожат в такт сновидениям. Остановившись у двери, Итачи легко толкнул створку плечом — бесшумно, без единого скрипа. Они вошли, как тени, не нарушая тишины. В комнате витал запах свежей древесины и выстиранного белья — чистый аромат, смешивающийся с их собственными следами: лёгкой прохладой Тоширо, тёплым дымком Итачи и сладковатым, кошачьим запахом. Тоширо аккуратно опустил расслабленную фигуру на футон. Его пальцы на мгновение задержались у виска, коснувшись пряди бирюзовых волос — быстро, почти украдкой, словно боясь разбудить. И тут она замурлыкала. Тихий, довольный звук, похожий на журчание ручья, вырвался из её горла. Пухлые губы растянулись в сонной ухмылке, а руки инстинктивно потянулись к Тоширо, цепляясь за рукав, будто не желая отпускать даже во сне. — Чёрт, — прошипел он, но не отстранился. Наоборот, его пальцы сжали тонкое запястье, ощущая под кожей лёгкий, быстрый пульс. — Оставь, — Итачи склонился над ними, его голос звучал как приглушённый гром. — Пусть спит. Но Тоширо уже не слушал. Его пальцы скользнули по её щеке, ощущая жар сновидений, а затем — ниже, к шее, где бился ровный ритм. Она вздохнула глубже, тело выгнулось в истоме, будто даже во сне чувствуя его прикосновения. — М-р-рня-я... — снова заурчала она, на этот раз явственнее, и острые зубы сомкнулись на его пальце. Тоширо резко втянул воздух. — Вот же маленькая... — его голос сорвался на хрип. Итачи наблюдал за этим молча, но уголки его губ дрогнули — едва заметно, как трепет листа на ветру. — Если разбудишь, покусает, — только и сказал он, отходя к окну. Но Тоширо уже не мог остановиться. Его пальцы вновь коснулись пухлых губ — теперь уже сознательно, проверяя реакцию. И получили её. Спящая фигура внезапно ожила — не до конца, не просыпаясь, но руки обвили его шею, а зубы впились в кожу чуть выше ключицы. Не больно. Но достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. — Ня-ня... — пискливо прошептала что-то невнятное, больше похожее на кошачье мурлыканье, чем на слова. Тоширо замер. Его дыхание участилось, а пальцы вцепились в округлые бёдра, будто пытаясь удержать не только её, но и себя. — Проклятье... — прошипел он. — И делай с тобой всё что хочешь, киса. За его спиной Итачи тихо рассмеялся. — Не сегодня. — Жалость какая, — хмыкнул Тоширо, но аккуратно уложил безвольное тело обратно на футон, поправил одеяло, подоткнув край под подбородок. Отошёл к окну. Поставил руки за спину. — Ты в порядке, Учиха? Голос его был ленивый, с той самой фирменной колкостью, от которой у Итачи всегда дёргался уголок рта. Итачи, стоявший рядом, медленно повернулся. — Переживу. Тишина. — Ты знал, что она даст пощёчину? — Она непредсказуема, — спокойно ответил Итачи. — Так что я был готов. — Удивительно мирное принятие, — заметил Тоширо. — Хотя… признаю. Она имела право. Ты облажался. Итачи не спорил. Просто посмотрел на футон, где безвольная фигура спала, свернувшись калачиком, кулаки под щекой, бирюзовые волосы растрёпаны. — Я это знал. Но лучше удар… чем страх в её глазах, если бы узнала раньше. Она должна была почувствовать сама. Только так — по-настоящему. Тоширо пожал плечами. — А теперь мы имеем упрямую, беременную и гиперчувствительную женщину с гормонами и привычкой спорить даже во сне. — …и ты её любишь. — …и ты тоже. Тишина зависла между ними, густая, как туман перед рассветом. — Что будем делать, если она однажды сбежит ночью за мясом? — спросил Тоширо, скрестив руки. — Преследовать, — просто сказал Итачи с непоколебимой уверенностью. — Договорились, — кивнул Тоширо. — …но ты её не дразни. — Я только слегка. — Знаю твоё «слегка». Они оба посмотрели на спящую. Лицо её было расслаблено, на губах играла едва заметная улыбка. Спокойствие — хрупкое, редкое. — Завтра её снова будет штормить, — оскалился Тоширо. — Она же буря, — тихо заметил Итачи. Тоширо сжал кулаки, его голос стал жестче: — Её отец будет в ярости, когда узнает. Он убьёт нас обоих. Особенно теперь. Итачи прищурился: — Почему? — Потому что его «котенька» вернётся не девочкой. А женщиной. Беременной. Замужней. — Тоширо резко повернулся, бирюзовые глаза вспыхнули в лунном свете. — И с ней будут два мужчины, которые больше не позволят ему тискать её. — Он любил её, — спокойно констатировал Итачи. Тоширо саркастично хмыкнул: — До сих пор любит. Так что готовься — будет жёстко. Возможно, хуже, чем с Игараси. — Понял. Пауза повисла между ними, тяжелая и многозначительная. — Тогда мы — как обычно — будем держать курс, — наконец сказал Итачи. — Ага. Вместе, — кивнул Тоширо. И в темноте комнаты, освещённой лишь лунным светом, два силуэта замерли на мгновение — два воина, два упрямца, два человека, которые теперь были чем-то большим, чем просто любовники, партнёры или друзья. Они были якорем. И ничто в этом мире не заставит их отпустить.
