Глава 49. После бури
24 сентября 2025 г., 19:21
8 августа
Пробуждение накатило не волной, а обрушилось резко и внезапно, словно кто-то выплеснул мне в лицо ледяную воду из горного ручья. И сразу саднящая боль в горле, будто я снова и снова кричала, звала на помощь… И тогда память хлынула, смывая последние клочья сна. Всё. До последней, мучительной чёрточки. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. Впервые за столько лет я увидела их не смутными тенями, не обрывками голосов — а живыми. Яркими, как наяву. Папины смеющиеся глаза, его жёлтый бант, развевающийся на ветру. Мамины тёплые, нежные руки, её тихий шёпот: «Родная…». И маленький, вечно сердитый Тоширо с лицом, покрасневшим от моего детского восклицания: «Принц!». Но вместе со светом хлынула и тьма. Холод грубого каменного пола под босыми ногами. Кислый, затхлый запах пыли и крови в подземельях замка Игараси. Зелёные глаза в темноте. Чёрные ногти, впивающиеся в кожу. Шёпот, обжигающий ухо: «Будь послушной девочкой…». А потом… рука Акио, вырвавшая меня из небытия. И… его рука. Твёрдая. Надёжная. Единственная опора в падающей бездне. Рука Итачи. Сознание возвращалось обрывками, а с ним — ощущение тепла и тяжёлой, сонной тяжести по бокам. В комнате царила глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием. Справа, прижавшись щекой к моему плечу, спал Тоширо. Холодок его кожи, даже во сне источал ту самую, манящую стужу, от которой меня передёргивало… от сладкого, щекочущего нервы удовольствия. Его белые волосы растрепались, падая на лоб. «Спящий лев…» — пронеслось у меня в голове, и внутри всё сжалось от внезапной, острой нежности. Слева доносилось мощное, размеренное посапывание — это папа. Его огромная, медвежья лапа, покрытая шершавыми мозолями, тяжело и властно лежала на моём плече поверх одеяла, будто пытаясь прикрыть, защитить от всего мира. А у изголовья, неподвижный, как каменный страж, сидел Итачи. Спина — прямая, как струна. Его ровное, глубокое дыхание, подобное прибою на тихом берегу, согревало мою макушку. Он не спал. Я чувствовала это каждой клеточкой — он не сомкнул глаз ни на секунду. Я медленно, с усилием подняла тяжёлую голову и встретилась с его взглядом. Тёмные, бархатные глаза были прикованы ко мне. В длинных, опущенных ресницах, в лёгкой синеве под ними читалась усталость долгой ночной стражи. Он смотрел не пристально, а… бережно, внимательно. Казалось, его взгляд впитал в себя всю тьму комнаты, чтобы та не смела коснуться меня. Его лицо было без привычной маски, без брони — уязвимым и по-человечески уставшим. Уголки губ были чуть опущены, тёмные брови — сведены. Даже сейчас, в тишине, он что-то обдумывал, анализировал. «Он… такой красивый. Не как идеальная статуя, а как живой огонь. Тихий, но неугасимый. Мой безмолвный страж…» — Араси? — его тихий, низкий голос заставил меня вздрогнуть, вернув к реальности. Его пальцы, те самые, что всю ночь ласково и методично перебирали мои волосы, замерли на макушке. Он ждал. Просто дожидался моего пробуждения, чтобы убедиться — я в порядке. «Он… он не спал… ради меня…» Его взгляд скользнул по моему лицу, пронзительный и всевидящий. Ни слова. Лишь лёгкое, почти неуловимое движение брови — безмолвный вопрос: «Всё в порядке?» Я ответила ему взглядом, стараясь вложить в него всё спокойствие, на какое была способна: «Теперь — да». Прижалась макушкой к его горячей руке, чувствуя, как знакомая дрожь пробегает по спине. «Я помню… всё». И это больше не было страшным. Память стала просто частью меня. Но следом, как из-за угла, подкатил стыд, горьким, колючим комом встав в горле: «Я кричала, плакала, заставила их всех беспокоиться…» Взяв себя в руки, я потянулась по-кошачьи, изящно и лениво. Выгнула спину дугой, чувствуя, как с тихим хрустом просыпаются позвонки, пробуждая каждую мышцу. Пальцы сами легли на ещё плоский, невыдающийся живот. «Наш животик… наш тихий, маленький секрет.» Медленно приподнялась на локтях, стараясь не потревожить спящих. Сердце колотилось — но не от страха, а от странного, щемящего предвкушения. Как должно быть у ребёнка, ждущего подарки под ёлкой. И тут мой взгляд внимательнее скользнул по Итачи. Сердце сжалось. Его правая рука была аккуратно забинтована. — Итачи… — вырвался у меня испуганный шёпот, и голос предательски дрогнул. Он не ответил. Лишь слегка, вопросительно приподнял бровь — тот самый знак, что я могу делать всё, что захочу, что он доверяет мне. Беспокойство дёрнуло меня изнутри. Я резко подскочила. Моё движение разбудило Тоширо. Он хмыкнул, его рука инстинктивно, сонно потянулась туда, где я только что лежала, и, не найдя тепла, он мгновенно открыл глаза. — Уже утро? — его голос был хриплым от сна и по-кошачьи урчащим, но в нём уже звучала привычная собранность, готовность к бою. С другой стороны заворочался папа. Его громоподобное сопение оборвалось, он тяжело вздохнул и приподнялся на локте, по-детски протирая кулаком глаза. Я оглядела их — трёх моих гигантов, пробудившихся из-за меня, из-за моего беспокойства. И будто током ударило от переполняющей, почти болезненной любви. — Котенька? Что-то не так? — его голос, обычно громовой и властный, сейчас был приглушённым, тихим и полным безграничной заботы. — Всё хорошо, папуля рядом! — Па-папулечка, — слёзно, по-детски промяукала я, разглядывая его лицо в свежих ссадинах и с огромной, багровой шишкой на лбу. — Кха! — он ярко вспыхнул. У него из носа и рта фонтаном брызнула кровь. Он с грохотом повалился на спину, как подкошенный. — Папулечка, ты в порядке? — испугалась я, протягивая к нему руку. В нос ударил резкий, сладковато-металлический запах, от которого желудок болезненно сжался и подкатил к горлу. Я резко заткнула нос ладонью, глубоко вдохнув ртом. — Араси-чан, тошнит? — послышался спокойный голос Тоширо прямо над моей головой. Потом меня легко подняли на руки, и я почувствовала, как Тоширо вдруг напрягся, тихо, по-кошачьи зашипев от боли. — Что... — я оглядела его. Из-под белой пряди выглядывала свежая ссадина на скуле, на плече темнел огромный, багровый синяк. Глаза мои округлились от ужаса. Я обернулась к Итачи — он тоже был весь в синяках и ссадинах. Одна щека заметно распухла, но он всё так же безмятежно смотрел на меня своими тёмными, всепонимающими глазами. — Что с вами случилось?! — моя рука сама потянулась к Тоширо, зелёный свет чакры уже мерцал на кончиках пальцев. Я коснулась его груди — и аж подпрыгнула от ужаса, почувствовав под пальцами неестественную податливость. — Ой, кошечки мои! Тоширо, отпусти! У тебя три ребра сломаны! — Фигня какая, — пробурчал он, развернулся и уверенно направился к двери вместе со мной на руках, будто нёс не взрослую девушку, а перышко. — Пусти-пусти-пусти! — запищала я, беспомощно болтая ногами в воздухе. И тут дверь в комнату распахнулась. — Сестрёнка! — как ураган, в комнату ворвался Юу, его лицо светилось беспокойством. Следом за ним, словно воплощение спокойствия, вошла мама и улыбнулась, глядя на меня. Сегодня на ней была строгая чёрная униформа офицеров Готей 13 вместо домашнего юката и фартука. — Братик! Мамулечка! — обрадовалась я, на мгновение отвлекаясь от Тоширо. И... о нет. Я забылась и снова вдохнула носом. Тот самый запах. Желудок тут же взбунтовался, требуя покоя. — Ох, родная, утренняя тошнота? — мама хитро, знающе прищурилась, и в её глазах заплясали весёлые искорки. В её руках была аккуратная стопка сложенной одежды, поверх которой гордо красовался белоснежный капитанский хаори Тоширо. — Это папуля виноват! Всё залил кровью, я же предупреждал! — недовольно повысил голос Юу и тут же кинулся к распластанному отцу, пытаясь остановить кровотечение. — Всё в порядке, просто кушать хочу... — я постаралась улыбнуться беззаботно, стараясь дышать только ртом, маленькими глотками воздуха. «А, понятно. Значит, им уже известно о моих малышах…» Тоширо остановился, прищурил свои бирюзовые, глаза и пристально, изучающе меня разглядывал. Я вся сжалась в комок, чувствуя, как щёки наливаются жаром, выдавая всё моё смущение. — Отпусти меня, ну, Тоширо... — я надула губы, как в далёком детстве, пытаясь скрыть панику. — Упрямая моя, — сокрушённо вздохнул он с обожанием в голосе и аккуратно, бережно опустил меня на прохладный пол. Не раздумывая, я прикоснулась левой рукой к его груди. Холодная, гладкая кожа, под ней — ровный, мощный стук сердца. Ладонь тут же вспыхнула зелёным светом. Он вздрогнул от обволакивающего, целительного тепла. — Не надо, — пробурчал он, но уже потянулся ко мне, как к источнику долгожданного облегчения, и послушно уселся на татами, как приручённый лев. — Молчи, — я уже поднесла правую руку к плечу Итачи. Его кожа обожгла ладонь, как раскалённый камень на солнцепёке. Он не дрогнул. Только взгляд его стал глубже, темнее, наполнился тихой, всепоглощающей благодарностью. Струйки чакры потекли из моих ладоней. Я чувствовала, как они проникают вглубь плоти, находят каждое повреждение, мягко и бережно заживляя их. Я улыбнулась, чувствуя, как умиротворение разливается по груди. Это было не просто исцеление. Это был ритуал. Мой безмолвный способ сказать им: «Вы мои. И я забираю вашу боль». Папа наблюдал за этой картиной, и на его крупном, суровом лице появилось почти детское, умилённое выражение. — Сестрёнка, ты всё вспомнила? — обрадовался Юу, подходя ближе. — Да, братик, всё-всё, — заверила я, повернув к нему голову и пытаясь отвлечься от процесса лечения. — Вспомнила, как в детстве звала Тоширо принцем? — Юу коварно оскалился, показывая острые клыки, его глаза сверкали озорством. Мир остановился. Тоширо фыркнул, пытаясь сдержать смех, и от этого дёрнулось плечо под моей рукой. Мои щёки вспыхнули, как маков цвет. Уши загорелись. На макушке подскочили пряди волос, будто живые. — И как украла его первый поцелуй? — он продолжал издеваться, этот демон! — Н-не специально же было! Б-братик, хватит! — заикаясь, протараторила я, чувствуя, как горит всё лицо. Папа ожил, будто его зарядили энергией. Он и Юу уставились на меня с одинаковыми хищными, довольными ухмылками. Мама лишь покачала головой и с лёгкой улыбкой передала Тоширо и Итачи аккуратные стопки их одежды. — Тогда... сестрёнка, ты, наверное, вспомнила, как всегда мечтала о малыше... — Братик! — пискнула я. От моего лица, казалось, пошёл лёгкий пар. — Мы уже. У нас будут малыши, — как ни в чём не бывало, невозмутимо заметил Тоширо, глядя куда-то в сторону. Итачи смерил его коротким, говорящим взглядом: «Не дразни её». — Нья-я-я-я! Тоширо! — взвизгнула я, краснея до самых мочек ушей. — Это так смущает, прекрати! — И лишить себя удовольствия видеть эту красную мордашку? — оскалился он, и в его бирюзовых глазах заплясали чёртики. — Невозможно! — папа и Юу хором, с одинаковым восторгом заявили, сияя как дети. — Хватит, мальчики, — наконец, мягко, но властно рассмеялась мама, водворяя порядок. — Двойняшки… — с почтительным ужасом выдохнул Юу, глядя на мой живот. — Я буду дедулей! — ярко краснея, воскликнул папа. Он подбежал ко мне и с размаху подхватил на руки, стараясь не мешать исцелять. — Папулечка?! — ощутив, как сильно от него пахнет кровью, я сморщилась и задержала дыхание. Пытаясь отвлечься, повернулась к Тоширо, прикладывая руки к его рёбрам. Зелёный свет окутал его грудь, но когда я перевела ладони на его перебинтованные руки... — Что произошло? — я нахмурилась, ощущая под бинтами глубокие трещины, как от удара Цунаде. — Это папуля их как следует наказал! — папа гордо выпрямился, будто сообщал о каком-то великом достижении. — Ня? — я склонила голову набок, потом надула щёки и ткнула пальцем в свою грудь. — Если ты наказал их, значит, по справедливости, меня тоже нужно наказать, папулечка! Итачи тихо вздохнул. Этот вздох ясно означал: «Спокойно, не нагнетай». — Я бы ни за что, котенька, — умилённо протянул папа, прижимая меня к своей широкой груди. — Ты же моя принцесса. — Ох, невероятно, как быстро, родная, — поразилась мама, обследуя светящейся ладонью зажившее предплечье Итачи. — Такой пустяк! Моя наставница — лучший в мире медик! — с гордостью засияла я. Мама понимающе кивнула. А Юу внимательно сосредоточился, будто впитывал мою технику. Когда последний синяк на груди Тоширо побледнел, превратившись в едва заметное пятно, я убрала руки. Они снова были целы. Сильны. Готовы защищать. Теперь — мой черёд дразниться. Я поднялась на ноги, чувствуя, как бирюзовые пряди вырываются из шёлковой ленты и рассыпаются по плечам. Взгляд скользнул по ним. И я усмехнулась — дерзко, вызывающе, по-кошачьи. — Мои хищники… — протянула я, и в голосе зазвучала насмешливая, игривая нотка. — Вы проиграли? Они ответили синхронно, не сговариваясь, и в их голосах была сталь: — Ни в коем случае. Тоширо приоткрыл один глаз, и в его бирюзовой глубине заплясали озорные, знакомые искорки. Итачи поднял на меня взгляд, и уголок его губ дрогнул — той самой, едва заметной, но такой дорогой улыбкой. Папа громогласно рассмеялся, и его смех, казалось, затряс стены здания. Не сдержав счастливого, ликующего рыка, я набросилась на них. Обхватила Тоширо за шею. Впившись пальцами в его белые волосы, прижала его лицом к своей объёмной груди. Потом, не отпуская его, развернулась и втянула в наши объятья Итачи, утонув в запахе сандала и тёплой кожи. Чмокнула Тоширо в макушку — громко, с наслаждением. Потом повернулась и чмокнула Итачи — чуть нежнее, но не менее страстно. — Ня-ха-ха-ха! — захохотала я, чувствуя, как они оба замирают под моими лапами от внезапной буйной ласки. Тоширо первым вырвался из объятий, потерев ухо. — Мне этого мало, — проворчал он, но в его ворчании сквозила хищная нежность, от которой ёкало сердце. «Божечки кошечки, его вообще невозможно смутить?» Я замерла, глядя на него. Под его пристальным, бирюзовым взглядом неловко отвернулась, заметно краснея. Потом перевела взгляд на Итачи и увидела в его тёмных глазах тот же голод. Тот же тлеющий огонь. «Эти двое… они сговорились!» Тоширо вцепился пальцами в мои пылающие щёки. Повернул моё лицо к себе, заставив выпятить губы трубочкой. Со звонким, влажным чмоком он впился в них поцелуем, нагло игнорируя присутствие родителей и моего брата. А моё лицо вспыхнуло так, что мог бы пойти пар. Я бессильно осела на пол. Стыдливо уткнулась лицом в резко вспотевшие ладони, выглядывая на них между растопыренных пальцев. «Пресвятые котятки, как же это смущает! Этот бесстыжий демон!» — Нья-я-я! Я тебя ненавижу! — запищала я в ужасе. — А я от тебя без ума, киса, — усмехнулся он, очевидно наслаждаясь моей реакцией. «И я тебя обожаю!» Эффект превзошёл все ожидания. Папа замер, его глаза округлились до размеров блюдец, а потом… Фонтан крови хлынул с новой силой. Он рухнул на пол с глухим стуком, а мама лишь глубоко вздохнула. — А?! Опять? — в ужасе зашипел Юу, снова кидаясь к отцу. Вдохнув густой аромат крови, я непроизвольно приложила ладонь к подступившему тошнотворному комку в желудке. — Ох, родная, тебе срочно нужно поесть, и тошнота пройдёт. Дорогой, а ты сходи переоденься, — поднимаясь, велела мама, её голос не допускал возражений. — Да, мамуля, — понуро, как провинившийся котёнок, согласился папа. — Нечестно! — недовольно запричитал Юу. — Я тоже хочу носить сестрёнку на руках! — Раз Тоширо стал капитаном… И мужем… Я ведь обещал вести себя прилично, — сдерживая слёзы умиления, заявил папа. — А мужики должны держать слово. Тоширо в ответ лишь самодовольно ухмыльнулся. — Так, идёмте все завтракать, иначе на службу опоздаем, — мягко, но настойчиво напомнила мама. — Ты со вчерашнего дня ничего не ела, родная. А ты, — она обернулась к Тоширо, — никуда не пойдёшь, пока не поешь как следует, Тоширо-кун, — оборвала она его, видя, как его взгляд уже уплывает в сторону выхода, к неотложным делам. — А… ага, — напрягся он, понимая, что спорить бесполезно. Я же, всё ещё окоченев от смущения, уставилась в узоры на татами, будто надеясь в них провалиться. Итачи всё это время наблюдал за мной, его всевидящие глаза читали каждую мою эмоцию, как открытую книгу. И он, не говоря ни слова, внезапно, плавно наклонился и снова подхватил меня на руки. Он уловил ту самую грань, где щемящее смущение вот-вот должно было перелиться через край, затопив всё паникой, и одним точным движением сменил вектор моего внимания. — Дурак! Сама могу ходить! — заёрзала я, но протест был чисто ритуальным, вялым. Моё тело само потянулось к его теплу и надёжности, а нос предательски уткнулся в шею, жадно впитывая незнакомый, свежий запах шампуня Юу. «Мой кошак… но пока пахнет не мной…» — пронеслось в голове, и это осознание было странным и чуть-чуть тревожным. — Чёрт, опять ты… — Тоширо, бросил на Итачи раздражённый, но лишённый настоящей злобы взгляд, на ходу накидывая чёрную рубаху-косоде. Он поспешил следом, на ходу хватая капитанский хаори. Его белые волосы взъерошились от спешки. — Глупый кошак! Слушайся меня! — зашипела я уже чуть искреннее. — Всё в порядке, хозяйка, — спокойно, как стена, парировал он, чем только сильнее разозлил. — Боже-Боже, — умилённо вздохнула мама, и её голос прозвучал как тёплое, уютное покрывало. — Ты готов носить её на руках. Спасибо тебе, Итачи-кун. Он остановился у двери в небольшую комнату, где стояла блестящая фаянсовая чаша, похожая на артефакт из далёкого будущего. — Я подожду здесь, — мягко сказал он, ставя меня на пол и отпуская. — Дурак-дурак-дурак! Я сама справлюсь! — взвизгнула я, царапая его грудь, как бешеная кошка, в отчаянной попытке сохранить лицо и остатки независимости. Он отпустил, и дверь закрылась, оставив меня наедине с этим чудом цивилизации и нахлынувшими чувствами. Я осторожно огляделась. Комната была выдержана в светлых тонах и поражала стерильной чистотой. В воздухе витал лёгкий запах свежести, напоминающий о дожде после грозы. Робко прикоснувшись к блестящей крышке, я отпрянула, когда та беззвучно съехала в сторону, обнажив сиденье. Оно оказалось на удивление тёплым, будто его специально для меня подогрели. — Ничего себе… — вырвался у меня изумлённый шёпот. — И воздух тут тёпленький… Мой взгляд упал на настенную панель с рядами загадочных кнопок. Поддавшись любопытству, я ткнула в одну из них наугад. Раздался мягкий шипящий звук, и снизу брызнула упругая струйка тёплой воды. Я взвизгнула от неожиданности, а через мгновение рассмеялась, чувствуя себя ребёнком, впервые обнаружившим волшебство. «Она сама моет! Какая прелесть!» — пронеслось в голове. Выйдя из комнаты, я вернулась в столовую с широко распахнутыми глазами, чувствуя себя настоящим первооткрывателем. — Мамулечка… а это… у вас что за магия такая? — я запнулась, с трудом подбирая слова и указывая пальцем в сторону туалета. — Та комната… она говорит! И моется сама! Мама мягко улыбнулась, но в глубине её глаз я успела заметить быструю, как вспышка, тень боли — боль за все те простые чудеса, что были украдены у меня годами скитаний. — Это не магия, родная, просто технология. Мы в Сейрейтее ценим комфорт, — пояснила она ласково. Мой взгляд привлекла огромная чёрная коробка, занимавшая добрую половину стены. Её глянцевая поверхность была пугающе идеальной. — Ого! А это что? Не похоже на картину… — Это телевизор, — терпеливо объяснила мама. — Он показывает новости, фильмы, позволяет видеть и разговаривать с людьми, даже если они далеко отсюда. — Ва-аа-а… — прошептала я в благоговейном ужасе. — Ничего себе! Ничего себе! В Конохе такого нет! Технологии Сейрейтея на каком-то другом уровне... Итачи ненавязчиво подвёл меня к столу и усадил на подушку между собой и Тоширо. Рассадка сложилась сама собой, будто так и было предначертано: я — в центре, а мои защитники — по бокам, как две неприступные скалы. Юу устроился с краю, со стороны Итачи. Напротив нас уселись папа и мама, а рядом с ней сонно клевал носом Юма. Он выглядел взъерошенным котёнком, с дико торчащими прядями на макушке. Атмосфера за столом была тёплой, но напряжённой от спешки, что буквально витала вокруг Тоширо. Мама быстро и ловко раскладывала по мискам дымящийся рис, наливала прозрачный суп и раскладывала куски жирной, аппетитно запечённой рыбы. — Кушайте, Итачи-кун, Тоширо-кун, — настоятельно произнесла мама, обращаясь к ним. — Родная, тебе чай или молоко? Итачи ответил почтительным, но коротким кивком. — Приятного аппетита, — буркнул Тоширо, уже набрасываясь на еду с видом человека, у которого горят сроки. — Молочко! Ура-ура, приятного аппетита! — счастливо запищала я, торопливо хватая палочки. Я набрала немного риса, поднесла ко рту и замерла, чувствуя, как по щекам сами собой катятся слёзы. — Вкусно… Как же вкусно, мамулечка! — Ох, родная, не торопись так, — забеспокоилась она, поспешно наливая мне полный стакан холодного молока. Тем временем Итачи действовал с убийственной точностью. Его главной и единственной задачей в этот момент была я. Молча, но с железной настойчивостью, он перекладывал на мою тарелку самые лакомые, жирные куски рыбы, самые нежные и пышные кусочки омлета. Его тяжёлые и невероятно внимательные глаза скользили за движениями моих рук, следя, чтобы палочки не останавливались. Потому что теперь я должна была есть за троих. Юу, с солнечным энтузиазмом, тут же включился в процесс. — Сестрёнка, попробуй эту рыбку, она сегодня особенно удалась! — он то и дело подкладывал мне что-нибудь, и его улыбка была настолько беззаботной и широкой, что, казалось, могла осветить всю комнату. Итачи в ответ лишь слегка, почти незаметно приподнял бровь, но не мешал — он понимал этот братский порыв. Тоширо же поглощал еду быстро, почти не прожевывая. Его взгляд постоянно метался к большому окну, где утреннее солнце поднималось всё выше, безжалостно отсчитывая минуты. — Тц, да не копайся ты так! — не выдержал он. Его раздражение было направлено на неумолимо убегающее время. — Ешь, киса. И не смей ничего оставлять в тарелке. Юма медленно жевал, сонно моргая. Он поднял на меня затуманенный, детский взгляд и тихо, почти шёпотом спросил: — Сестра… тебе нравится еда? Я могу принести ещё, если хочешь… — и тут же его слова прервал широкий зевок, обнажая клыки. Папа уплетал завтрак с громким, львиным аппетитом, периодически поглядывая на меня с довольной, хитрой ухмылкой. — Ешь, котенька! Набирайся сил! Мои внуки должны быть крепкими, как их дед! — он самодовольно похлопал себя по груди, а затем усмехнулся, глядя на торопящегося Тоширо: — Спешит, как на пожар. Ага, капитан, мы тебя не задерживаем. Беги, беги, только смотри — вечером чтобы я тебя здесь видел! Мама наблюдала за всем этим калейдоскопом эмоций и действий, и её лицо озаряла мягкая, глубоко счастливая улыбка. Она подкладывала мне добавку, доливала молоко и тихо, ласково приговаривала: — Ещё немного, родная? Ты должна хорошо кушать, — потом её взгляд переключился на сонного Юму. — Юма-кун, беги умывайся, иначе на построение опоздаешь. Я удивлённо посмотрела на неё, отрываясь от тарелки: — Что? Братик Юма тоже уходит? А чем вы все будете заниматься? — Все мы служим в отрядах Готей 13, родная, — пояснила мама. — Я, Юу-кун и Юма-кун служим в четвёртом отряде, а Йоши-кун и папуля — в одиннадцатом. — В одиннадцатом… У этого страшного дядьки-капитана? — я оторопела, и кусок рыбы застрял у меня в горле. — Он своим видом напомнил мне Игараси… — Верно, он тоже когда-то был в одиннадцатом отряде, — тихо, с лёгкой грустью подтвердила мама. — Так чем же вы занимаетесь весь день? — поспешно сменила я тему, не желая вспоминать лишнего. Мама принялась терпеливо объяснять строгий распорядок дня: подъёмы, смены, построения. — У нас очень строгое расписание: в шесть утра — подъём для кухонного наряда, в восемь — для дневной смены. — Как рано… — снова оторопела я и украдкой скосила взгляд на Тоширо. Он и глазом не моргнул, продолжая с невозмутимым видом уминать рис. — Верно, потому что многие офицеры живут прямо в бараках своих отрядов. Им нужно успеть на завтрак к половине девятого. Потом в девять утра — общее построение всего отряда. С десяти до шести вечера — служба на постах дневной смены. Обед с двенадцати до часа, а ужин в семь вечера. В восемь — вечернее построение, а в девять — развод на посты ночной смены. В десять вечера — отбой. — Как сложно, мамулечка, — надула я губы, представляя этот бесконечный круговорот. — Думаешь? Мы уже давно привыкли, — её улыбка была лёгкой и привычной. — А какие у вас там ранги? — с новым интересом спросила я. — Папуля — четвёртый офицер в одиннадцатом отряде, — самодовольно выпалил папа, выпячивая грудь. — Братик Йоши — пятый офицер, так же, как и я, — хвастливо подключился Юу. — Мамуля — шестой офицер, а братик Юма пока только рядовой, но старается! — Ого, как здорово! — искренне восхитилась я. Но тут до меня дошло. — Подождите, как так? Ночные смены, отбой в десять, и так каждый день? — я сообразила и почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Десять вечера — это же так поздно… «Неужели, я опять буду проводить целые дни в одиночестве?» — с ужасом подумала я, и губы сами собой надулись. — Не делай такую жалостливую моську, котенька, — тут же среагировал папа, перегибаясь через стол и чуть не опрокидывая пустую кружку. — Папуля будет проводить с тобой каждую свободную минуту! Клянусь! — Я уверена, что Тоширо-кун будет свободен намного раньше, — задумчиво произнесла мама, будто что-то рассчитывая. — Нечестно! Хоть Тоширо и капитан, он успевает сделать все дела до обеда и ещё умудряется поспать днём, — завистливо пробурчал Юу и, ловко минуя Итачи, обнял меня за плечи. — Умолкни, — фыркнул Тоширо, не глядя на него. — И хватит к ней липнуть. — Это именно потому, что он капитан и может себе такое позволить… Наш капитан вообще отчёты на столбах развешивает, — с одобрением в голосе заверил папа. — Правда-правда? — просияла я, глядя на Тоширо с новым восхищением. — Ага. Тоширо первым отложил палочки и резко поднялся. — Большое спасибо за завтрак, Юкико-сан, всё было великолепно, — произнёс он вежливо, но с явной спешкой в голосе. — Мне уже пора. — Что? Куда? — оторопела я, глядя на него. — Меня ждёт гора отчётов и доклад командующему, — выдохнул он, уже беря в руки свой меч и направляясь к выходу. — И нужно ещё кое-что сообразить насчёт одного вопроса, — кинул он многозначительный взгляд на Итачи. — Иди, иди, герой, дела не ждут, — махнул рукой папа, но в глазах его читалась гордость. Тоширо кивнул на прощание и бросил на меня быстрый, но на удивление тёплый и обжигающий взгляд: — Не шали, киса. Я неуловимым движением скользнула ему за спину и нерешительно ухватила его за рукав. — А ты… скоро вернёшься? — тихо спросила я, смущённо хмурясь и не поднимая глаз. Он обернулся. На миг его лицо застыло, в глазах мелькнула борьба между долгом и желанием остаться. Наконец, он тяжело, почти с рычанием, вздохнул. Наклонился, и его губы грубо, но стремительно прижались к моим, заставив сердце остановиться, а потом забиться с бешеной силой. — Раньше всех, обещаю, — прошептал он, отстраняясь, и его дыхание было прохладным и до боли знакомым. Я зажмурилась, чувствуя, как по лицу разливается огненная волна, сжигающая всё на своём пути. — До скорого, — ещё раз прошептал мне в губы Тоширо и почти бегом направился к выходу, его белые волосы мелькнули в дверном проёме и исчезли. — У-удачного дня, — промямлила я ему вдогонку, почти не владея голосом. От моего лица тонкой струйкой поднялся пар. Я изнурённо опустилась на татами, вся пылая от дикого смущения и странной, щемящей нежности, что сжала сердце. А следом возник Итачи. Он появился за моей спиной, тихий и неотвратимый. Так же без лишних слов он подхватил меня под бёдрами и усадил обратно перед тарелкой, которую он и Юу продолжали усердно наполнять, словно два верных хранителя, оберегающих не только моё тело, но и моё хрупкое, едва обретённое счастье. — Ня-я! Спасибо за еду! — удовлетворённо выдохнула я, наконец справившись с большей частью завтрака. — Вот умница, — ласково улыбнулась мама. — А теперь, мальчики, нам всем пора. — Никуда я не пойду! — почти в голос запричитали Юу и папа. Они оба уже переоделись в чёрную форму Готей 13 и теперь лежали по бокам от меня, обнимая за талию с двух сторон. — Ха-а? — угрожающе понизив голос, протянула мама, и в её интонации прозвучала сталь. — Да мамуля, уже иду, — нервно сглотнув, поднялся на ноги папа. — Да-да, — горько выдохнул Юу и послушно встал, отряхиваясь. — Я готов, — появился на деревянной веранде Юма, уже причёсанный и опрятно одетый. — Мы вернёмся ближе к девяти вечера, — поднимаясь, заверила мама, обращаясь ко мне и Итачи. — Отдыхайте, либо можете погулять, если захотите. Дом в вашем распоряжении. — Хорошо! Пока-пока! До вечера! Удачного дня! — весело улыбаясь и энергично махая обеими руками, попрощалась я. Юу и папа вышли за ворота последними, оборачиваясь и посылая мне на прощание воздушные поцелуи, пока мама терпеливо ждала их, скрестив руки на груди. Дверь закрылась. И вот настала тишина. Последний, прощальный взмах руки, щёлкнули закрывающиеся ворота. Нас накрыла пустота. Я осталась одна в оглушительно тихом доме. Вернее, не совсем одна. С ним. Он стоял у раздвижной двери в сад, неподвижный, как тень, в которую окончательно превратился в этих стенах. Его тёмный силуэт резко контрастировал с яркой зеленью и солнечными зайчиками, игравшими на татами. — Итачи… Голос сорвался с губ сам собой. Он обернулся мгновенно, беззвучно. Его чёрные глаза нашли меня, прочитали всё за одно мгновение — всю эту пустоту, всю боль, что снова подползла комом к горлу, едва стих утренний шум и суета. Я не смогла сдержаться. Опустив руки, почувствовала, как по щекам катятся предательские горячие капли. Всё — и светлое, и ужасное — нахлынуло разом, смывая остатки сил. Я не рыдала, слёзы текли сами, стирая последние следы маски взрослой, сильной женщины. Оставляя лишь маленькую, перепуганную девочку, которая вспомнила слишком много. Итачи не задал ни единого вопроса. Не произнёс ни слова. Он просто распахнул объятия. И я упала в них, как в глубокий и тёплый омут. Уткнулась лицом в его грудь, в грубую ткань кимоно, впитавшую запахи дома — сандала, старого дерева и чего-то неуловимо, неизменно его. — Всё… я всё вспомнила… — прошептала я, и губы предательски задрожали. — И как папа подбрасывал меня к самому потолку… и как мама пела свои колыбельные… и запах её духов… и… и тот тёмный коридор… и его руки… ледяные… Он не проронил ни звука. Лишь его ладонь легла мне на затылок, прижимая крепче, а пальцы другой руки принялись медленно, гипнотически гладить меня по спине. Каждое прикосновение было безмолвным посланием: «Я здесь. Ты в безопасности. Я никуда не уйду». Мы так и опустились на пол. Я прилипла к нему всем телом, как ракушка к скале посреди бушующего моря. Раскидала руки и ноги, лёжа на нём, как на самом надёжном футоне в мире, и позволяла слезам течь ручьями, пропитывая его одежду. — Я так зла! Но и так счастлива… И мне ужасно стыдно за это… «Стыдно, что в сердце, разорванном горем, нашлось место для щемящего счастья от того, что он здесь. Сейчас. Со мной.» Мои мысли вновь и вновь возвращались к нему. К его глазам, в которых отражалась целая вселенная боли. Я вспоминала, как он стоял молчаливый, как сама тень смерти, будто его душа давно покинула это тело, оставив лишь оболочку, движущуюся по чужой воле. Он был один. Абсолютно. Столько лет. Ходил среди врагов, скрывался, убивал, когда того требовали правила чуждой ему игры. Он был Учиха, но Коноха считала его предателем. Он был сыном своего клана, но уничтожил его собственными руками. И всё это — ради призрачного мира. Ради будущего, которого, возможно, никогда не увидит. Я сжала пальцы на его одежде. Мне захотелось закричать. Закричать от боли, которую он носил в себе, от гнетущего одиночества, ставшего его второй кожей. Я понимала его. По-настоящему. Не потому что мне рассказали. Не потому что я видела отчёт или слышала чужую историю. А потому что сама была на его месте. Я была «Акане». Улыбалась, когда хотелось кричать. Играла роль соблазнительницы, пока сердце разрывалось от отвращения. Убивала по приказу, не зная, за что, не понимая, зачем. Возвращалась с миссий, падала на пол и плакала, не в силах поверить, что это — я. Но у меня была надежда. Был шанс вырваться. А у него — не было. Он знал, что его имя будут проклинать. Знал, что Саске будет ненавидеть его. Знал, что никто и никогда не простит. И всё равно пошёл. Один. Без крика. Без мольбы о помощи. Без права на малейшую слабость. Он был не просто шпионом. Он был живой жертвой, принесённой на алтарь чужого спокойствия. И в этом была его величайшая сила — и его самая глубокая, незаживающая рана. — Мне так больно… Моё сердце разрывается… — вцепившись пальцами в его воротник, протараторила я, теряя слова в рыданиях. Итачи мягко отстранился. Обнял моё лицо ладонями и заставил поднять на него взгляд. — Не смотри на меня так, тебе ведь тоже невыносимо больно, — задыхаясь, простонала я, почти ничего не видя от слёз. — И я не знаю, что теперь со всем этим делать… — Ничего, — его голос прозвучал тихо, но невероятно твёрдо. — Тебе ничего не нужно делать. Он склонился ко мне и коснулся лбом моего лба. Руки мои дрогнули, когда я коснулась его волос — тёмных, гладких, как шёлк ночи. Я запустила пальцы в них, медленно, с почтительной осторожностью. — Ты больше не один, — выдохнула я. — Слышишь? Больше не один. Он не ответил. Но в этот момент мне показалось, что его дыхание стало чуть глубже, чуть спокойнее, будто камень с души сдвинулся на миллиметр. Я вспомнила, как он сказал: «Я люблю тебя». Просто. Без пафоса. Без ожидания ответа. Как констатацию факта — «ты — мой воздух». И в этот миг я осознала, что не просто люблю его. А хочу исцелить. Не чакрой, не слезами, не магией. А просто быть рядом. Быть той, кто знает, что он пережил. Кто не станет осуждать. Кто не испугается его тьмы. Кто сможет прийти в его кошмары и вытащить из них за руку. Я прикоснулась губами к его ладони. Горячей. Сильной. Изуродованной невидимыми шрамами. Уставшей. — Я здесь, — прошептала. — И я не уйду. Даже если ты попросишь. Даже если скажешь, что я тебе не нужна. Я останусь. Потому что ты — мой. И я не позволю тебе снова страдать в одиночестве. Тишина вновь окутала нас, но теперь она была не пугающей, а целительной, как мягкое одеяло. Моё дыхание выровнялось, сливаясь с его, едва слышным. Лежа на нём, я чувствовала стук его сердца. Медленный, ровный. Словно отдалённый барабанный бой, отмеряющий время в этом новом, хрупком мире, что мы только что создали друг для друга. Мои пальцы вплелись в его тёмные волосы, щека прижалась к груди. И в этой тишине, в этом полном доверии, родилось новое, щемящее желание — не просто делить боль, а делиться собой. Настоящей. Той, что была до всех трагедий. Я медленно приподняла голову, чтобы увидеть его лицо. Его взгляд был прикован ко мне, в нём читалась та же усталая, бездонная нежность. — Хочешь… — мой голос прозвучал сипло, но твёрже, — хочешь, я расскажу тебе о них? Не о том, что было после… а о том, какими они были на самом деле? Каким было моё детство… пока оно было счастливым? Я увидела, как в его взгляде что-то дрогнуло — не боль, а глубокая, безмолвная признательность за это предложение, за эту попытку принести в нашу общую тьму немного света. Он медленно покачал головой. — Нет. Довольно. Этой боли… Тебе не нужно переживать её снова. Мне достаточно того, что ты доверяешь мне это. В его голосе не было жалости. Лишь понимание. Глубочайшее, выстраданное. Он знал о боли всё. И он ограждал меня даже от неё самой, принимая моё прошлое как данность, не требуя болезненных подробностей. Мы молчали. Долго-долго. Он, казалось, почувствовал, как моё тело окончательно обмякло, а слёзы высохли, оставив после себя лишь чистую, безразмерную усталость. И тогда его голос нарушил тишину, прозвучав неожиданно просто: — Араси, чего ты хочешь поесть? Я удивлённо всхлипнула. Из всех вопросов в мире… самый простой. Самый нужный прямо сейчас. — Помидоров… — прошептала я в ткань его кимоно. — С солёным сыром… Как тогда… в детстве… Я почувствовала, как он кивнул. Его рука на мгновение перестала гладить, и я уловила лёгкое движение пальцев — он уже собирался создать теневого клона, чтобы решить вопрос быстро и незаметно. Но я остановила его, положив руку ему на запястье. — Нет… Давай сходим сами. Вместе. Он замер, и я почувствовала, как под моей ладонью напряглись его мышцы. Он оценивал риски. Мой статус. Свою репутацию. Наши странные, никому не понятные отношения. — Хорошо, — наконец сказал он. Просто. Без возражений. Воздух Сейрейтея пах дорожной пылью и цветущими садами, а солнце слепило после полумглы дома. Когда тяжёлые деревянные ворота поместья закрылись за нами, я почувствовала, как его присутствие сместилось. Итачи инстинктивно сделал шаг назад, занимая привычное место — на три шага позади, в позицию безмолвной тени, стража, невидимого щита. Сердце колотилось где-то в горле, но это была не паника, а решимость. Не оборачиваясь, я просто замедлилась, позволив ему поравняться со мной. Затем моя рука потянулась сама — не к его ладони, не к пальцам, а уверенно и твёрдо легла на сгиб его локтя. Я обвила его руку, крепко прижимаясь грудью. Он замер. Всё его тело на мгновение окаменело. Я почувствовала, как под моей ладонью дрогнули его мышцы. — Позволь следовать за тобой, моя драгоценная Араси, — его голос прозвучал тихо, почти ритуально, в нём читалась привычная, вымуштрованная готовность служить, оберегать со стороны. Я повернула к нему голову. Поймала его вопросительный взгляд. Солнце золотило его длинные ресницы. — Дурак, — выдохнула я, и это прозвище прозвучало мягче любого признания, как самая нежная ласка. — Будь рядом. «Пусть смотрят. Пусть шепчутся за спиной, судача о жене капитана и её загадочном спутнике. Мне всё равно. Он — мой. Не собственность, не трофей, а часть меня. Мой страж. Мой спаситель. Мой молчаливый любовник. Мой человек. И я не буду прятать его в тени, словно нечто постыдное. Он — моя гордость. Моя тихая опора. Моя… любовь.» Он замер. Его проницательный взгляд скользнул по моему лицу, читая каждую эмоцию, и увидел там не ребяческий порыв, не роль для прикрытия, а осознанный выбор. В глубине его глаз что-то дрогнуло — вспышка изумления, затем — глубочайшей признательности, и та самая, редкая нежность. Под моими пальцами его мышцы расслабились. Он не стал спорить. Лишь едва заметно кивнул. Мы вышли на улицы. Я шла, высоко подняв голову, чувствуя, как ветер играет бирюзовыми прядями — ярким, вызывающим знаменем. Итачи шагал рядом. Он больше не был тенью — он был моим спутником. Его мощное присутствие было теперь не угрозой, а частью меня. Мы были двумя половинками одного целого. Это была не просто прогулка. Это был наш тихий парад победы. Над страхом. Над одиночеством. Над проклятым прошлым. Мы шли по каким-то задним улочкам. Вокруг было безлюдно. Я вела его, а он был моим якорем. Но вскоре однотонные каменные плиты и жёлтые крыши слились в запутанный лабиринт. Я замешкалась на перекрёстке, чувствуя, как по щекам разливается краска досады. «Опять я… Топографический кретин.» Итачи лишь вздохнул. Его взгляд скользнул по перекрёстку, и я увидела, как в его глазах на секунду вспыхнул кровавый отблеск Шарингана, сканирующий, запоминающий. — Не волнуйся, я разберусь, — тихо произнёс он. «Он изучит каждый камень. И с помощью гендзюцу нарисует мне в сознании карту, по которой я никогда не заблужусь. Потому что он мой страж. Его забота не знает границ.» Наконец, мы нашли маленький рынок. Я выбрала самые алые, пахнущие солнцем помидоры и кусок зернистого, солоноватого сыра. Перебросилась парой слов с улыбчивой продавщицей, рассмеявшись звонким, кошачьим смехом. Итачи стоял рядом, молчаливый, но в глубине его глаз теплилась та самая, драгоценная искорка — тихого, глубокого удовлетворения. Он был счастлив видеть меня такой. Живой. Настоящей. Обратная дорога показалась короче. Мои пальцы на его руке расслабились. Это стало… новой нормой. Дома мы не спешили. Я нарезала помидоры толстыми, сочными ломтями, а его ловкие пальцы аккуратно разделывали сыр. Мы сели на веранде, свесив ноги в сад. — Спасибо, что нашёл меня тогда… в том лесу. Наши пальцы соприкоснулись. Его губы тронула та самая, редкая, почти невидимая улыбка. — Спасибо, — сказал он. — За то, что привела меня назад. Мы ели помидоры с сыром и молча смотрели на сад. На наше тихое, хрупкое, украденное у всего мира спокойствие. Боль понемногу отступала, уступая место тихому чувству — что с ним, вот так, я могу пережить всё что угодно. Это не было пиршеством. Это был наш тихий ритуал. Каждый кусочек был кирпичиком в фундаменте нашей новой жизни. Таким же простым и настоящим, как вкус томата на языке. Наевшись, я снова прилипла к нему, обвив руками его талию. Не плакала, не говорила. Я просто была. Уткнулась носом ему в шею. Дышала его запахом. Чувствовала под щекой ровный ритм его сердца, его тепло, его тихую, непоколебимую силу. И меня осенило: я дома. Не важно где: в поместье, в Конохе. Здесь. В его объятиях. Это и есть мой дом. Моя тихая гавань. Моё окончательное спасение. Итачи, почувствовав моё обретённое спокойствие, позволил себе расслабиться. Он притянул меня крепче. Подбородок легко упёрся в мою макушку. Он не спал, но его дыхание стало глубже, сливаясь с моим. Он тоже был дома. Солнечные пятна на татами медленно ползли к нам. В этой тишине стало так легко дышать. Так пусто и спокойно, что захотелось чего-то простого. Я приподнялась на локте, глядя на него. На его неподвижное, прекрасное лицо, на котором застыла вся вселенская усталость и нежность одновременно. На его губы.. — Итачи… — мой голос прозвучал сиплым шёпотом. — Поцелуй меня. Он не ответил. Не кивнул. Но что-то в глубине тёмных глаз сдвинулось — будто лёд на самом дне тронулся, унося последние осколки его защитных стен. Он притянул меня к себе. И это не было объятием. Это было возвращением домой. Он окутал меня всем собой — своими длинными, сильными руками, своим тёплым телом, самой своей сущностью. Я утонула в нём, и мир сузился до размеров его груди, до звука его сердца под моим ухом. «Я никуда не денусь. Я твой. Ты в безопасности.» Его ладони скользнули по моей спине, медленно, гипнотически. А потом одна из них опустилась ниже — на мой живот, на едва заметную выпуклость, где таилась новая жизнь. Наша жизнь. Его пальцы были обжигающе горячими, будто он вложил в них всю свою внутреннюю энергию. Он не гладил — он согревал. Он не прикасался — он запечатывал обет. Каждый круг его ладони был беззвучной клятвой. «Я здесь. Я не дам вас в обиду. Ни тебя. Ни их. Никогда.» Потом его губы коснулись моей макушки. Это было благословение. Безмолвное, сметающее всё на своём пути. «Ты дома. Ты вернулась. Ты — моя.» Он не остановился. Его губы, сухие и мягкие, переместились на лоб, и в этом прикосновении была вся мудрость мира, всё прощение. «Отдыхай. Ты заслужила покой.» Потом — висок, где стучала кровь и пряталась усталость. Его прикосновение забрало и её. «Спи. Я буду здесь.» И наконец — щека. Самое нежное, самое человечное прикосновение. В нём не было страсти. Была — бесконечная, всепоглощающая нежность. «Ты — моя драгоценная Араси. И я твой. До конца.» Я не сдержала тихого, кошачьего урчания. Всё внутри перевернулось, запротестовало против этой внезапной, оглушительной безопасности. Я заёрзала, прижимаясь к нему сильнее. «Держи. Держи крепче. Не отпускай.» Он не отпускал. Его руки лишь крепче сомкнулись. Дыхание стало ровнее,, медленнее, укачивающим. А его ладонь на животе продолжала излучать тихий, целительный жар. Мои веки стали тяжёлыми. Эмоции дня накрыли меня тяжёлой, тёплой волной. Я что-то прошептала, уже наполовину во сне, чувствуя, как его губы снова касаются моих волос. «Спи, — сказало его молчание. — Я здесь.» И я уснула. Без кошмаров. Без страха. В полной, абсолютной безопасности, согретая его дыханием и его клятвами, вписанными в кожу поцелуями. И последней моей мыслью было то, что даже Данзо, даже всё наше проклятое прошлое не имело власти над этим моментом. Над этим миром. Над нами.* * *
Вечер накрыл двор густой, бархатной тенью, когда в этой синеве возникла резкая белая точка. Тоширо. Его появление было стремительным, порывистым. Белоснежное хаори пылало призрачным светом в сгущающихся сумерках. Сбросив обувь у веранды с привычной ловкостью, он шагнул в помещение — весь измождённый, но полный неукротимой целеустремлённости. — С возвращением, — тихо, как условный пароль, произнёс Итачи. Его пальцы не прекращали своего мерного, гипнотического движения в бирюзовых волосах. — Я не от тебя хотел это услышать, — оскалился Тоширо, и в его ворчании сквозь усталость пробивалась знакомая, дразнящая насмешка. Бирюзовый взгляд, острый и цепкий, скользнул по спящей фигуре, безвольно раскинувшейся на бёдрах Учихи. — Снова плакала? — Да, — ответил Итачи, и в этом одном коротком слове заключалась вся тяжесть прожитого дня. Воздух в комнате мгновенно сгустился, стал тяжёлым. — Вот как, — горько выдохнул Тоширо и почти рухнул рядом на татами. — Учиха, ты бесполезен. В его голосе не было настоящего упрёка, лишь привычная подначка, их странный, но понятный им обоим способ общения. Его пальцы, всегда прохладные и на удивление нежные, коснулись опухшей от слёз щеки, смахнув несуществующую слезу. — Ты не представляешь, как мне хочется просто забрать её и никому не отдавать, — прошептал он, и это была не ревность, а глухое отчаяние человека, мечтающего оградить любимое существо ото всей боли мира. Между ними прошел безмолвный разряд — ток полного понимания. — Хорошие новости, я уже нашёл тебе занятие, — на его усталых губах промелькнула знакомая, задиристая ухмылка. — Завтра же пойдёшь учиться в Академию духовных искусств. — Хорошо, — безропотно согласился Итачи, даже не моргнув. — Какой ты покорный, даже не сопротивляешься, — в голосе Тоширо прозвучало почти разочарование. Итачи смерил его взглядом, который ясно читался без слов: «И что ты мне сделаешь?» Тоширо фыркнул, но вдруг напрягся, уловив знакомый шум снаружи, и резко повернул голову к воротам. — Вот и они. Сегодня я сильно задержался из-за этих дурацких отчётов… — Помочь? — спокойно предложил Учиха. — Себе помоги. Продержишься без меня до завтра? — вопрос Тоширо был чисто риторическим. Он абсолютно точно знал, что оставляет своё сокровище в самых надёжных руках на свете. — Где моя котенька?! — влетел во двор Има, распахнув ворота с такой силой, что те жалобно заскрипели. — Сестрёнка! — следом, как ураган, ворвался Юу. — Так устал… — грузно выдохнул Йоши, плетясь за ними понурый. — Вы такие шумные, — недовольно проворчал Юма, придерживая ворота для мамы. — Спасибо, Юма-кун, ты молодец, — её голос прозвучал устало, но ласково. — Сестрёнка! Ой, спит, — спохватился Юу, зажимая себе рот ладонью. — Что-что? — приглушил голос папа. Их голоса, громкие и полные жизни, болезненным гулом ударили по моим вискам. Я недовольно сморщилась, инстинктивно пытаясь зарыться глубже в колени Итачи, в его тёплую, защитную тень. Я потянулась, и моё движение заставило его слегка вздрогнуть. Веки были тяжёлыми, а глаза горели, как раскалённый песок. Мир плыл, был размытым и неясным. — С возвращением, — просипела я, и мой голос прозвучал хриплым и чужим. — Разбудили, прости-прости, котенька, — жалобно простонал папа, его крупная фигура заслонила собой свет лампы. — Уже вечер? — удивилась я, с трудом фокусируя взгляд. Сильные руки мягко, но с железной настойчивостью подхватили меня подмышки и подняли вверх. Мир закачался перед глазами. — Ня? Сама могу… — пробормотала я, но ноги оказались ватными и не слушались. — Ну и что? — голос Тоширо прозвучал прямо над моим ухом. Его прохладное дыхание коснулось кожи, заставляя её трепетать. — Дай мне наконец к тебе прикоснуться. Воля моя мгновенно испарилась. Я обмякла в его прохладных, уверенных руках, как тряпичная кукла. Запрокинула голову, утопая в бирюзе его глаз, где плескалась усталость и та самая, хищная нежность, от которой по всему телу бежали предательские мурашки. Он уже склонился ко мне, его губы были так близко, но… — Я тоже хочу обнимашки с сестрёнкой! — завопил Юу, разрушая момент. — И папуля! — тут же подхватил отец, широко раскрыв объятия. У Тоширо от раздражения нервно задёргался глаз. Я почувствовала, как напряглись все его мышцы. — Хватит, мальчики, нам пора купаться, кушать и спать, — властно оборвала всех мама. Её голос был спокоен, но в нём явственно слышалась сталь. — Родная, мы первые в ванну. — Я тоже хочу! — в унисон заявили папа и Юу, как два капризных ребёнка. Мамин взгляд сверкнул, заставив обоих нервно сглотнуть и отступить на шаг. — Хорошо, мамулечка, — кивнула я, наконец полностью придя в себя. Цыкнув от досады, Тоширо поставил меня на пол и нехотя разжал объятия. Мама мягко, но настойчиво увела меня в сторону от этого нарастающего хаоса, оставив за спиной хор разочарованных вздохов. Шумная волна семейной жизни обрушилась на дом следом — папин раскатистый бас, возбуждённый крик Юу, усталое бормотание Йоши, раздражённое фырканье Юмы. Их голоса сливались в один гулкий поток, который болезненно бился о мои виски. Даже в тихой прохладе ванной комнаты, сквозь толстую дверь доносились приглушённые, но ясные голоса — низкое ворчание Тоширо, распалённыевозражения Юу. Горячая вода смыла с кожи следы слёз, но не смогла снять тяжёлую, липкую пелену усталости с души. Вернувшись, я застыла в дверном проёме, видя картину: папа, наконец-то успокоенный, сидел понурившись; Юу что-то тихо и горячо доказывал Тоширо, жестикулируя; а Итачи стоял в стороне, его тёмная, высокая фигура была неподвижным и спокойным столпом в этом вечернем беспокойстве. — Фуф, сейчас бы холодного молочка, — мечтательно протянула я, выходя следом за мамой. Воротник юката намертво прилип к влажной коже. Я оттянула его и принялась обмахиваться ладонью, чувствуя, как от разгорячённого тела поднимается лёгкий пар. — Сестрёнка! — возликовал Юу и ринулся ко мне, но на его пути возникла немая тёмная стена — Итачи ловко и беззвучно перехватил его. — Кха! — папа кашлянул, кровь фонтаном брызнула на пол, а его могучая фигура с оглушительным грохотом рухнула. Мне мгновенно закрыли нос и рот чьей-то знакомой ладонью. Едкий, металлический запах крови всё же успел ударить в ноздри, заставив желудок сжаться. — Унесите его, быстро, — обречённо вздохнул Тоширо, не выпуская меня из поля зрения. Юма и Йоши, словно отработанной командой, подхватили папу за плечи и потащили в сторону ванной. Итачи мягко, но неумолимо подтолкнул вперёд ошеломлённого Юу и плотно закрыл за ними дверь. Тоширо убрал руку с моего лица, позволив сделать глубокий, жаждущий глоток воздуха. Но едва грудь наполнилась, как его губы грубо и властно прижались к моим, перекрывая кислород уже по-другому. В этом стремительном поцелуе была вся его накопленная за день усталость, вся тревога, всё нетерпение. — Беда, — прервался он, и его лоб упёрся в мой. Дыхание сбилось, стало неровным. — Я ничего не сделала, — прошептала я, касаясь его распухших губ кончиком языка. — В этом-то и проблема… Как я могу тебя теперь оставить с этой оравой? — Куда ты опять? — в моём голосе прозвучала нотка паники. — Возьми меня с собой. — Завтра. Обещаю, — сдавленно, сквозь зубы пообещал он. Его пальцы скользнули по моей шее, медленно, почти гипнотически спускаясь вниз, к линии декольте влажной юкаты. Но, не дойдя до цели, он резко отдёрнул руку, будто обжёгшись о мою кожу. — Нет. Сейчас моего терпения не хватит. Я не смогу остановиться. Щёки мои запылали, по телу разлилась знакомая жаркая волна, от которой закружилась голова. — Иди, мы скоро придём, — сказал он, с усилием отстраняясь. В его глазах бушевала настоящая борьба. Я лишь заторможенно кивнула и поплелась на кухню, чувствуя на своей спине его горящий, полный обещаний взгляд. Ужин прошёл в уставшей, но мирной атмосфере. Я почти ничего не ела, чувствуя, как веки снова наливаются свинцом, а сознание уплывает куда-то далеко. Свет лампы казался размытым, а голоса доносились будто сквозь вату. — Э-э? Итачи-сан в Академию? — нарушил тишину Юу, и все взгляды устремились на Тоширо. Тот отпил чаю, не спеша ставя чашку. Его бирюзовый взгляд, тяжёлый от усталости, скользнул по моему лицу, а затем упёрся в неподвижную фигуру Итачи. — Ага. С завтрашнего дня. — Влияние капитанов действительно впечатляет, — с лёгким удивлением заметила мама, переводя взгляд с Тоширо на Учиху. В воздухе повисло напряжённое молчание. Итачи лишь молча кивнул, приняв неизбежное. А я почувствовала, как в груди защемило крошечное, но острое лезвие обиды — он уходил. Не только из этого дома, но и из моего хрупкого поля зрения, из кокона безопасности, что мы начали строить сегодня. Я всё ещё витала где-то между сном и явью. И тут случилось нечто, что заставило мое сонное сердце ёкнуть. Итачи, до этого момента остававшийся неподвижным якорем, одним плавным, почти незаметным движением перехватил меня. Его обжигающие руки скользнули под мои бёдра. Мир качнулся, и вот моё тело, мягкое и ватное от изнеможения, оказалось у него на коленях, прижатое спиной к его груди. Он не спрашивал разрешения. Это был безмолвный, но властный акт утверждения — акт защиты и обладания. «Он… делает это при всех…» Он не проронил ни слова. Просто обнял — не как ребёнка или хрупкую безделушку, а как неотъемлемую часть себя, наконец-то вернувшуюся на своё место. Его руки плотно обвили мою талию, одна ладонь легла плашмя на живот — тяжёлая, успокаивающая. Другая рука легла на затылок, и длинные пальцы медленно, с гипнотической нежностью вплелись в мои растрёпанные бирюзовые пряди. Я сонно моргала, пытаясь осознать происходящее. Его прикосновения были не просто утешительными — они были утверждающими, почти собственническими, и в этой уверенности была странная безопасность. «Ещё чуть-чуть… пусть просто держит… пусть этот момент никогда не кончается…» Запах сандала окутал меня, смешавшись с холодным ароматом Тоширо. Тот на секунду замер, его взгляд скользнул по Итачи, и я увидела в его глазах не гнев, а… одобрение. Быстрое движение бровью — мол, «правильно». Затем он развернулся, придвинулся ближе и, не церемонясь, поднёс к моему рту кусочек запечённой рыбы. — Ешь, киса. Ты ничего не съела, — его голос был мягким, но не терпящим возражений. — Не смей отказываться. Он не спрашивал — он знал. Знал, что моё тело, истощённое потрясениями, слезами и этой изнуряющей нежностью, отчаянно требует подкрепления. Я послушно приоткрыла рот, и насыщенный вкус жирной, тёплой рыбы разлился по нёбу. Я невольно застонала от удовольствия, и уголки губ Тоширо дрогнули в той самой знакомой, хищной ухмылке, от которой по всему телу пробежали крошечные электрические разряды. — Вот так, — прошептал он, уже накладывая следующий кусок. — Ещё. И тут же за моей спиной раздался хор завистливых возгласов. — Эй! А мне?! — Юу уже протягивал руки, смотря на меня с обожанием, в котором сквозило что-то болезненно-собственническое. — Дай мне покормить сестрёнку! Я тоже хочу! — И папуля тоже! — подхватил отец, его глаза блестели ребяческим, ненасытным восторгом. — Я найду самый вкусный кусочек для моей котеньки! Они смотрели на меня с жадной нежностью, будто я была их потерянной игрушкой, которую наконец вернули. Но их порыв был резко пресечён. Мама, моя тихая спасительница, лишь слегка приподняла бровь. — Хватит, мальчики, — сказала она, и в её тихом голосе зазвенела сталь. — Она не кукла и не ваша общая игрушка. Дайте ребёнку наконец поужинать в покое. Вы видите, что она едва держится? Оба мгновенно сникли. Юу обиженно надул щёки, папа потупил взгляд, но ни один не посмел возразить. Их любовь была буйной и всепоглощающей, почти стихийной — но мама всегда знала, где провести черту. А я сидела, зажатая между двумя моими титанами, и ощущала, как по телу разливается странное, сонное блаженство. Я снова прикрыла глаза, чувствуя, как Итачи мягко поддерживает меня, не давая соскользнуть, а Тоширо — с той странной, холодной и требовательной заботой, что была только у него — продолжал кормить. Быть такой абсолютно беззащитной и знать, что тебя защищают, что о тебе заботятся, — это был самый опьяняющий вид покоя, глубже любого сна. — Я спать, всем спокойной ночи, — не открывая глаз, промямлил Йоши и поплёлся к своей комнате. — Я тоже, — зевнул Юма, прикрывая рот ладонью. — Спокойной ночи! — хором, хотя и устало, ответили им остальные. — Всё, на сегодня хватит, — голос Тоширо прозвучал негромко, но с такой неоспоримой властью, что даже неугомонный Юу замер. — Араси-чан нужен покой. — Но сестрёнка… — начал было Юу, его глаза блестели навязчивым, почти лихорадочным блеском. — Юу, — предупредительно, с лёгким рычанием произнёс Тоширо, и в его интонации зазвучал металл. — Хватит. Я сказал. — Почему ты решаешь за неё? — голос Юу дрогнул от обиды и досады. — Потому что я — её муж, — отрезал Тоширо, и его слова повисли в воздухе, холодные и точные, как лезвие катаны. — И её благополучие — мой главный приоритет. Теперь её время принадлежит мне. И ему. — В его голосе не было ревности, лишь спокойная констатация нового, неоспоримого порядка вещей. — Дурак, Тоширо! Ты, дурак! — выдохнул Юу, отступая и сжимая кулаки. — Мне пора. Спасибо за ужин и гостеприимство, — Тоширо поднялся на ноги, прерывая мои тревожные мысли. Его движения были резкими, выдавшими накопленное напряжение. — Не останешься на ночь? — спросила мама с лёгкой, понимающей улыбкой. — Ещё кое-что нужно сделать. Следи за ней, Учиха, — бросил он. Казалось, они договорились без слов. Тоширо, тяжело вздохнув, на прощание провёл рукой по моим ещё влажным волосам. — Спи, киса, — он наклонился, и его губы коснулись моих в быстром, твёрдом поцелуе. — Завтра всё начнётся по-новому. И он ушёл. Не как уставший мужчина, а как полководец, отправляющийся на решающую битву. Дверь закрылась за его спиной, и комната внезапно показалась огромной и пустой. Итачи, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки и понёс в сторону спальни. Его прикосновение было твёрдым, уверенным и безоговорочным — проводником в грядущую страну покоя. Я закрыла глаза, и впервые за этот бесконечно долгий день усталость накатила не тяжёлой волной, а мягкой, несущей забвение дремой. Убаюканная его абсолютно бесшумной, плавной походкой, я заснула прямо у него на руках.
