Араси — новый герой?

10 августа

      Сон ещё медленно отступал, сознание барахталось в остатках каких-то сладких, бессвязных образов. А проснулась я… в полном одиночестве.              На подушке, где должна была лежать его белоснежная грива, плясал одинокий солнечный зайчик. Простыня с той стороны холодно пустовала — значит, Тоширо ушёл давно, на рассвете, как того требовал его незыблемый распорядок. И даже не потревожил меня прощальным поцелуем.              Я лениво потянулась, ощущая во всём теле приятную, сладкую истому после вчерашнего… всего. В воздухе всё ещё витал лёгкий, едва уловимый шлейф морозной свежести — его незримый след.              Перевернувшись на спину, я машинально протянула руку, чтобы погладить пустующее место рядом. И в этот момент мой палец наткнулся на что-то твёрдое и прохладное.              «Ня?»              Я замерла, не сразу понимая. Затем медленно, будто боясь спугнуть, подняла руку перед лицом.              И утренний мир перевернулся.              На безымянном пальце сверкало кольцо. Нежное, изящное, отлитое из белого металла. Оно лежало там так естественно, будто всегда было его частью. Оно было идеальным. Неброским, прочным и… безоговорочно моим. До боли знакомым, но в то же время — абсолютно новым.              Секунда ошеломлённой тишины. Мозг отказывался верить в реальность происходящего.              «Он… он надел его. Пока я спала».              И тогда по мне мощной волной прокатилось осознание. Всё разом обрушилось: воспоминание о расплавленном металле, острая боль утраты, два месяца тихой, неприкаянной тоски, когда палец по привычке искал тяжесть и нащупывал лишь гнетущую пустоту. А теперь… Теперь он вернул её. Без лишних слов. Именно здесь, в нашем доме, после нашей первой ночи.              В груди что-то ёкнуло, расправилось и вырвалось наружу тонким, счастливым писком, от которого я сама вздрогнула. Я прижала руку с кольцом к губам, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Бесполезно. Глупое, сияющее мурлыканье пузырьками поднялось из глубины горла.              «Чёртов властный кот… Совершенно не романтичный, — пронеслось в голове, но мысль тут же рассыпалась, сожжённая дотла теплом, что разливалось по всему телу. — Всё поняла. Всё.»              Он не стал дожидаться слов. Не устроил церемонии. Он просто… вернул мне часть себя. Часть нас. Тихо, пока я была беззащитнее всего, вложил в мою руку целое обещание: «Больше — никогда. Ты дома».              Сон окончательно сдуло, словно ветер пыль с подоконника. Я пробудилась вся сразу, до кончиков пальцев, будто кто-то щёлкнул выключателем. Поймав солнечный луч, я принялась вертеть кисть, заворожённо наблюдая, как свет играет в гранях нашего нового начала.              «Надо похвастаться мамулечке! И Рангику-нян! Всем-всем-всем!» — засуетились в голове радостные мысли.              Я прижала кольцо к щеке, чувствуя его прохладу и абсолютную, безоговорочную правду. Он мог не говорить ничего вслух. Этот молчаливый поступок кричал громче тысячи признаний.              Энергия била через край, требуя немедленного выхода. Нельзя было просто сидеть! Этот дом нужно было наполнить жизнью — прямо сейчас!              Я вскочила на кровати, чувствуя себя отполированной до блеска монеткой, и тут же заметила на самом краю матраса его кошелёк. Большой, мужской, пахнущий кожей, морозом и чем-то терпким — его неповторимым запахом. Я втянула воздух и потянулась к нему дрожащими от волнения пальцами. Из складки кожи выскользнула аккуратно сложенная бумажка. Идеальный, твёрдый почерк выводил: «Купи всё, что пожелаешь».              Я прижала записку к груди, и по спине пробежала тёплая, ласкающая волна — кажется, у меня бы сейчас от счастья завилял хвост.              — Ня-я-я! Божечки кошечки… он доверил мне обустройство! — пронеслось в голове, и я, словно пружина, вылетела из спальни.              Не прошло и пяти минут, а я уже стояла на веранде в своём боевом бирюзовом кимоно. Волосы были стянуты в высокий хвост, а белый бант на макушке торчал, как у настоящей кошечки. Деньги пересчитывать не стала — просто сунула кошелёк за пазуху — и вперёд, за счастьем!              «Еда — самое главное! — твердила я себе, облизываясь. — Сытые мужчины — счастливые мужчины. А потом… всё остальное!»              Но помимо провизии… требовалась посуда, полотенца, бельё, шампуни, мыло… Всё это было необходимо, всё должно было стать частью нашего уюта, нашей новой жизни.              Я понеслась по лабиринту белых улочек, путаясь на перекрёстках. Ноги сами несли вперёд. То направо, то налево, то снова кругом. И с каждым поворотом сердце замирало: «Всё, потерялась!» — но от этого становилось только веселее. Я смеялась сама с собой, подпрыгивала на ходу, ловя солнечных зайчиков. Петляла, полагаясь на нюх, улавливая то сладкий дымок жареных каштанов, то пряный аромат специй, пока наконец не вынырнула на главную торговую площадь.              Здесь жизнь бурлила, словно вода в котле. Я металась между прилавками, щедро раздавая улыбки, трогая шёлк и бархат, как шустрая кошка: вот свежепойманная рыба, вот румяные фрукты, вот горы свежих овощей. Покупала всё подряд, не торгуясь, и тут же, на ходу, впивалась зубами в сочный персик или горячий пирожок с мясом.              Всё приобретённое немедленно запечатывала в свиток — чтобы продолжить свой победоносный набег, а мои лапки оставались свободными для новых вкусняшек.              Я чувствовала себя полководцем, готовящим крепость к осаде радостью и уютом.              «Нужны большие кастрюли! Чтобы варить супы на троих! И сковорода — огромная, как щит!» — и я приобрела и то, и другое.              Посуду я выбирала с оглядкой на них: для Тоширо — что-то лаконичное, светлое, для Итачи — строгие, тёмные чашки из прочной глины. А для себя — пёстрые, несовместимые тарелки с узором в виде рыб и мышей, от которых они, наверное, будут только вздыхать.              — Молодожёнам? — продавец, седой старичок, с умилением наблюдал, как я сгребаю в кучу всю эту пёструю несовместимость.              Я сияла, обнажая клыки в счастливой ухмылке.              — Ага! А точнее, нас трое!              Его брови поползли вверх, а улыбка застыла, словно он только что проглотил осу. Пока он пытался переварить услышанное, я уже с кошачьим азартом набивала свиток посудой, кастрюлями и глиняными горшками, баночками, стопками тарелок.              — И ещё целый набор — яркий, шумный, чтобы хватило на всю мою ораву родственников! — бросила я через плечо и, весело взмахнув рукой, помчалась дальше, оставив ошарашенного старичка.              «Это — для нас. Это — для них. А это… а это для будущих гостей!» — приговаривала я про себя, и сердце трепетало от предвкушения той шумной, счастливой жизни, что теперь будет кипеть в нашем доме.              Потом я ринулась в отдел с банными принадлежностями. Здесь я задержалась дольше всего. Пристрастно нюхала каждую баночку с гелем и шампунем. Для Тоширо — с холодными нотами, как снег и мята. Для Итачи — с пряными, глубокими, будто тлеющие угли. Для себя же набрала всего сладкого, с цветами и фруктами, с клубникой, с чем-то беззаботно-сладким, чтобы пахнуть, как спелый десерт. Не забыла и про пушистые полотенца, и про шёлковое постельное бельё — прижалась щекой к одному из комплектов, представив, как мы будем утопать в нём втроём.              Домой я мчалась, как на крыльях: измученная до дрожи в коленках и счастливая до слёз. Сначала, конечно, снова заблудилась, заплутав в одинаковых переулках. Но потом вскарабкалась на крышу, встала на цыпочки и… увидела его! Наш дом — тот самый, с чуть диковатым садом. Он прятался в стороне, и его тёмная крыша была как спасительный маяк. Я спрыгнула вниз и пулей помчалась к нему. Хвост бы завилял от радости, если б он у меня был.              Поместье встретило меня тишиной. На кухне я торжественно развернула свиток, призывая все мои сокровища. Первым делом я набросилась на холодильник, засовывая внутрь продукты: яйца, молоко, овощи, фрукты — так, чтобы всё лежало красиво, аппетитно. Потом — посуда в шкафы: тарелки, кружки, ложки.              «Будем пить чай из разных кружек — как разные, но вместе».              Потом, с помощью чакры, принялась растаскивать мебель и утварь по комнатам: тяжёлый стол — на кухню, плетёные кресла — в гостиную, тумбочки — в спальню.              Полотенца — мягкие, пушистые, я гладила их щекой, мурлыкала, закручиваясь в них, как в нежные облака.              В ванной я с наслаждением расставляла баночки и склянки, представляя, как буду отмокать в пене до самых ушей. Потом перебралась в спальню, застилая кровать новым бельём — его шёлк холодно скользил по коже, обещая невероятные сны. Оно пахло свежестью и новизной. И вдруг, среди этого запаха, мне вспомнился другой — сладковатый, пыльный, с оттенком плюша и праздника.              «Кот… Мой белый плюшевый кот…»              Я лёгким движением призвала его. В облачке дыма на кровать мягко плюхнулся огромный белый кот, а следом зазвенела хрустальная ваза, в которой стоял букет нарциссов. Тот самый, что Итачи подарил на день рождения. Цветы давно засохли, их лепестки стали тонкими, как папирус, но всё ещё хранили блёклый жёлтый цвет и слабый, призрачный аромат.              Я бережно взяла букет.              «Сохранить… обязательно сохранить».              Нашла кусок мягкой, плотной ткани и завернула в него хрупкие стебли и цветы, как драгоценность, аккуратно убрав в шкаф. Вазу я вымыла до блеска, и она, сверкая, заняла своё место на полке, готовая к новому букету.              Потом я принялась за кота. Причесала его потрёпанную шёрстку пальцами, расправляя свалявшиеся пряди. Его стеклянные глаза глупо и преданно смотрели на меня, и в памяти всплыла ярмарка, азартный блеск в глазах Тоширо и его победоносное: «Держи в лапах, киса, он твой!»              Я обняла плюшевую громадину, уткнувшись носом в его макушку. Он пах воспоминаниями. Нашим началом. И теперь он был здесь, в нашем доме, рядом с новым бельём и вазой для будущих цветов — тихий хранитель всего нашего счастливого прошлого, которое мы по кусочкам собирали в наше общее настоящее.              Я замерла, тяжело дыша, и вдруг осенило: впервые за всю свою жизнь я не просто где-то ночевала. Я вила гнездо. Сама. Для нас. И это было самое важное приключение.              Из окна на меня вдруг глянул алый, сгустившийся закат. Я вздрогнула.              «Пресвятые котятки! Совсем забыла о времени!»              Словно ошпаренная, я сорвалась на кухню, на ходу натягивая новый белоснежный фартук. Руки сами знали, что делать. Ножи сверкали, овощи шипели на раскалённой сковороде, а рис в котле пыхтел таким облачным паром, что текли слюнки. Воздух был густым и вкусным — пахло моими стараниями.              Я наготовила как на целую армию — инстинкт заботливой кошки, не иначе. Кацудон для моего ледяного капитана, чтобы мясо таяло во рту, как он любит. Рыбка с хрустящей корочкой для меня, а для него… для Итачи — онигири, которые я старательно вылепила в виде упитанных, довольных котиков, с ушками и смешными мордочками. Я старательно разравнивала рис подушечками пальцев, придавая им форму, будто рисовала лапками.              Стоя у плиты, я сама, не замечая, мурлыкала какую-то бессвязную, счастливую мелодию, а по кухне разливался такой пар, что, казалось, от него теплел даже прохладный вечерний воздух.              И в этот миг снаружи донёсся звук, от которого у меня ёкнуло всё внутри:              — Я дома!              Его голос. Низкий, с хрипотцой, в которой осела вся пыль бесконечных бумажных отчётов. От этого — ещё роднее.              Моё уютное мурлыкание оборвалось, сменившись суетливой метелью.              — Ня! — вырвался счастливый писк.              Я сорвалась с места. Промчалась по коридору с такой скоростью, что, наверное, оставила за собой размытый бирюзовый след, и замерла на пороге, запыхавшаяся.              — С возвращением!              Сердце затрепетало, как пойманная птичка где-то в горле, готовое выпрыгнуть навстречу. Я едва не подпрыгивала, вытягивалась на носочках, вся сияя от радости.              Тоширо разувался у ступенек. Его плечи были опущены, будто на них до сих пор висел невидимый груз ответственности. Он провёл ладонью по лицу, смахивая усталость долгого дня, и только тогда поднял взгляд. И я увидела, как в его бирюзовых глазах, обычно холодных, как айсберг, промелькнула та самая искра. Быстрая, как вспышка, — умиление, смешанное с глубинным удовлетворением. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке. Так по-кошачьи, так… хищно-умилённо.              Словно тяжёлый камень с плеч, он сбросил остатки дневного напряжения и поднялся по ступенькам на веранду. Его пальцы, прохладные и уже не такие натянутые, коснулись моего подбородка. Приблизившись, он склонился ко мне.              — Привет, киса, — прошептал он тихо, но в этом шёпоте была такая сила, что у меня подкосились ноги и всё внутри растаяло.              Его губы коснулись моих — властные, пахнущие зимним ветром. Поцелуй был коротким, но твёрдым. Но от него по всему телу побежали мурашки, а из груди вырвался счастливый, писклявый звук. Я сияла, ёрзала на месте, чувствуя, как за спиной вот-вот появится и завиляет от радости самый настоящий хвост.              — Ня-а-а… — просипела я в ответ, прижимаясь к нему всем телом. От счастья хотелось мурлыкать громко-громко, но я лишь зажглась изнутри ещё ярче.              И тут мой взгляд скользнул за его спину, но кроме наступающих сумерек никого не увидела. Итачи… Его не было. Ни знакомой тёмной тени, ни молчаливого, пронзительного взгляда. На мгновение я сжалась, и острая тоска кольнула под рёбра.              — Смотри, — голос Тоширо вернул меня к реальности.              И тут моё кошачье внимание перехватило нечто иное. Он с лёгкостью подхватил две немыслимо огромные картонные коробки, будто они были пустыми, и понёс их в одну из ещё пустующих комнат.              Я, конечно же, прилипла к нему хвостиком, подпрыгивая на ходу, пытаясь заглянуть в щель между створок. Любопытство било во мне ключом, затмевая грусть.              — Разберём потом. С ним, — коротко бросил он, и в этих словах отчётливо слышалось: «Вместе с Итачи».              Я не выдержала, пружиня на лапах, подкралась к приоткрытой коробке. Заглянула внутрь и обомлела.              Там лежали сотни, тысячи распечатанных фотографий. Те самые кадры, что он снимал на телефон всё наше путешествие. Вот я сплю, уткнувшись носом в плечо Итачи. Вот мы у костра, а у меня щёки раздуты от большого куска, и даже мои самые нелепые позы и кошачьи гримасы. Вот закат над бескрайним полем с нарциссами… Он сохранил всё. Каждый миг. Целая вселенная наших общих воспоминаний, застывшая на бумаге.              Дыхание перехватило. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в пятки.              И фраза «с ним» вдруг обрела новый, тёплый смысл. Тоширо не просто констатировал факт отсутствия Итачи. Он… включал его. Он принёс эти коробки как общее дело. Как память, которую мы будем разбирать втроём. И тут до меня дошло: он тоже не знал, где сейчас Итачи, и это его беспокоило, пусть и неявно. А потом щёлкнуло:              «Конечно! Он изучает Сейрейтей. Обещал же разобраться с этими проклятыми улицами-близнецами. Обещал, что я больше не заблужусь. Итачи занят. Так надо. Он своё дело делает».              Мысль о том, что Итачи прямо сейчас, в темноте, работает над тем, чтобы сделать этот город безопасным для меня, согрела сильнее любого пледа. И я тут же выдохнула, прогнав тревогу.              — Тоширо, пошли кушать, всё же остынет! — позвала я, уже бегом несясь на кухню, как испуганный котёнок, боящийся, что миску отберут.              Я сорвалась и заметалась. Торопилась наложить ему полную чашу, чтобы пар поднимался от риса, а желток на кацудоне был ещё жидким. Чтобы он почувствовал — его здесь ждут. Что этот дом, пахнущий едой и свежевымытыми полами, — это его крепость, его покой, его место, где о нём заботятся.              — Ешь скорее, Тоширо, я сделала твоё любимое! — мурлыкнула я, сияя и подавая ему палочки обеими руками, как сокровище.              Он устроился за низким столом, всё такой же прямой и собранный, даже дома. Будто позвоночником чувствовал невидимый стержень долга.              Я бережно поставила перед ним пиалу. Рыбку для себя, а забавные кошко-онигири для Итачи с другой стороны, надеясь, что он вот-вот войдёт.              Сама не могла усидеть на месте — вертелась рядом, переминалась с ноги на ногу, ёрзала, прижимала ладони к груди, где трепетала маленькая, нетерпеливая птичка.              — Повеселилась, киса? — его голос был ровным, почти монотонным, но глаза сверкнули — тот тёплый огонёк, который я научилась узнавать. Он поднял палочками кусочек моркови, вырезанный в форме сердца и не сдержал смешка.              — Конечно-конечно! — я подпрыгнула на месте. — Я так давно не готовила, поэтому постаралась! Для тебя — кацудон, для меня — рыбка, а для него… — я махнула рукой в сторону тарелки, где улыбались рисовые котики. — Видишь, ушки и мордочки? Это для кошака! Такая прелесть, дя?              Его взгляд скользнул по одинокой тарелке, и в нём мелькнуло что-то сложное и тихое — целая симфония из одобрения, гордости и той глубокой благодарности, которую он никогда не произносил вслух.              — Ты наготовила, как на целую армию, — он хмыкнул, но в углу его рта заплясала забавная складочка. — Ещё скажи, что позвала на ужин всех офицеров десятого отряда.              — А если и позову? — я лукаво сузила глаза, по-кошачьи щурясь. — У нас теперь дом! Настоящий! Здесь должно быть шумно, весело, полно гостей! Я купила столько посуды на новоселье… мамулечка, папулечка, братики — все придут! А я… я сама всё накрою, напеку, накормлю!              Он смотрел на меня с тем выражением, от которого у меня кружилась голова и подкашивались ноги: будто я была и центром его вселенной, и его самой большой, сокровенной слабостью. Его пальцы вдруг коснулись моего локтя, чуть задержались на коже — прикосновение было парадоксальным, ледяным и обжигающе тёплым одновременно.              — Ты правда счастлива здесь, киса? — тихо выдохнул он, и в этом вопросе слышалось что-то хрупкое, почти неуверенное.              Я не выдержала — уткнулась лицом в прохладную ткань его хаори и замурлыкала уже вслух, без стеснения:              — Счастливее кошки в мире нет! У меня есть ты, есть он, есть наш дом, и еда, и сад, и качели будут, и пруд с карпами! — Я тараторила, захлёбываясь от восторга, а потом резко оторвалась от его плеча и нахмурилась. — Только вот… он не пришёл. Дурак.              Тоширо мягко, но твёрдо сжал мои пальцы. Его огромная ладонь была знакомой опорой, якорем в моём бурном море эмоций.              — Придёт, — решительно, без тени сомнения, кивнул он, словно был готов лично приволочь его за шкирку, если понадобится. Он склонился, и его губы коснулись моих — непривычно нежно, но в этой краткой ласке была вся стальная уверенность, которую он мне дарил.              Я заёрзала, и по телу разлилось то самое сладкое, смущённое тепло, от которого щёки запылали маком, а внутри всё перевернулось. Прижалась лбом к его груди, слыша чуть ускоренный стук его сердца.              И тогда я представила: Итачи мчится по белым улицам Сейрейтея, отмечает каждую башню, каждый поворот, каждую лавку. Тихо ткёт своё гендзюцу, чтобы я больше никогда не потерялась. И эта мысль согрела меня не меньше, чем его рука.              — Ну ладно, — вздохнула я и снова засияла. — Ешь скорее, пока горячее!              Я схватила свою хрустящую рыбку и уже через мгновение мы сидели плечом к плечу, и я, с набитым ртом, мурлыкала от счастья. В доме стояла тишина, но это была не пустота — это было ожидание. И в этой тишине громко билось одно на всех сердце.              Когда мы поели, я заботливо накрыла тарелку с кошачьими онигири прозрачной плёнкой и поставила в холодильник.              «Вдруг вернётся?» — прошептала я, и от этой мысли по телу разлилось тепло, но следом, прямо под рёбрами, холодной змейкой проползла тоска.              Тоширо молча наблюдал за мной, и в его бирюзовых глазах читалось понимание.              — Киса, — его голос прозвучал нарочито низко и мягко, будто он видел моё настроение насквозь и решил перехватить его, не дав упасть в бездну грусти. — Ну, и что ты тут за день натворила? Показывай.              И я мгновенно ожила — словно кто-то щёлкнул выключателем, и по телу разлилась неугомонная энергия.              — Экскурсия по нашему дому, ня-ха-ха! — закивала я, сметая остатки печали.              Словно заводная, я потащила его за руку, тараторя без остановки.              — Смотри-смотри! Вот здесь — посуда, строгая для вас, и яркая, пёстрая для меня, чтобы было веселей! А это — общие, для гостей! И стулья! И стол!              Я бегала по комнатам, тыкая пальцем в каждую мелочь, а он шёл за мной, изредка хмыкая, но я видела — ему интересно. В его усталом лице теплилась та самая редкая, сокровенная улыбка, которую он бережёт для самых важных моментов.              — Тут шкафчики, там баночки с травами, а в спальне… — я понизила голос до конспиративного шёпота, — новое бельё, шёлковое, так скользит по коже, нежненькое!              Его глаза смеялись — те самые лучики у уголков выдавали его целиком.              — А теперь ванная! — гордо объявила я и с лёгким толчком распахнула дверь.              Пространство встретило нас ароматом свежести и мыла с лёгкой нотой лаванды. Огромная ванна поблёскивала в мягком свете лампы, наполненная до краёв горячей водой, пар стелился по кафелю.              — Вот полотенца — потрогай, какие мя-мягенькие и пушистые!              Тоширо молча, привычным движением стянул хаори и аккуратно положил его на скамью. Я тут же подхватила его, а заодно схватила и его униформу, чтобы бросить в таз для стирки, но он остановил мою руку.              — Подожди. — Он подвёл меня к странному белому ящику с круглой дверцей. — Это стиральная машина.              Я уставилась на неё, как на диковинку из другого мира.              — А… а как ты стирала раньше? — нахмурился он, разглядывая моё недоумение.              Я потупила взгляд, прижимая пахнущую им ткань к лицу.              — Я не стирала… Выкидывала и покупала новое. Одежда часто рвалась в бою или… маралась кровью. — Голос мой поник, но я тут же встряхнула головой, подняв на него решительные глаза: — Но я научусь! Покажи, Тоширо!              Он замер перед аппаратом с видом полководца, изучающего карту предстоящего сражения.              — Ага, — коротко кивнул он, и в его голосе прозвучало что-то почти нежное.              Я осторожно приблизилась к машине, как к незнакомому, но потенциально опасному зверю. Мой палец нерешительно потянулся к блестящему люку.              — И что… оно само всё отстирает? — прошептала я, не веря. — Без кипячения в чане? Без вёдер? Без трения?              — Верно, — его голос был спокоен и полон непоколебимой серьёзности. — Тебе нужно лишь отсортировать вещи по цвету и выбрать нужную программу. Смотри.              Он показал, как загружать бельё, сыпать порошок, выбирать программу. Его пальцы, обычно такие стремительные в бою, с почти церемонной точностью коснулись кнопок, пока я слушала, раскрыв рот. Он запустил процесс с сосредоточенным видом сапёра, обезвреживающего бомбу. Машина отозвалась тихим, бархатным гулом и начала набирать воду.              — Ва-а-а… — вырвалось у меня, когда за толстым стеклом медленно пришёл в движение барабан. Для меня это было сродни колдовству. — Она крутится… А пена есть? Будет много пены?              Я прижалась носом к прохладному стеклу, как заворожённый ребёнок, следя за первыми пузырьками, закручивающимися в водовороте.              Тоширо не смог сдержать смешок, глядя на мой детский восторг. Его тон смягчился, стал наставительным, но тёплым.              — Будет. Но не слишком много. Это регулируется, — он указал на иконку на экране. — Вот эта кнопка — для шёлка, эта — для интенсивного загрязнения… Видишь? Всё просто.              Я так и не отлипла от завораживающего зрелища, наблюдая, как его бельё совершает своё магическое путешествие в клубящейся пене. В этом ящике я вдруг разглядела не просто машину, а саму суть его заботы, облечённую в странную, современную форму — желание сделать мою жизнь проще, даже в таких мелочах, как стирка.              Затем он сбросил оставшиеся вещи и шагнул под душ. Ледяные струи окутали его тело, смывая дневную усталость. Я не смогла усидеть на месте — сбросила фартук. Моё кимоно, сорвавшись с плеч, упало на пол с шёлковым шорохом. Я последовала за ним.              Вода стекала по его коже, подчёркивая каждый мускульный рельеф. Вероломно ухватив его за руку, я усадила его на низкую скамеечку.              — Я тебя помою! — объявила я, будто отправляясь на великую битву.              Намылив ладони до густой, ароматной пены, я скользнула ими по его напряжённым плечам, по спине, чувствуя под пальцами упругие, будто высеченные из мрамора, мышцы. Он сидел неподвижно, позволяя мне это. Я сосредоточенно втирала пену, стараясь размять узлы напряжения, как вдруг ощутила, как его тело замерло. Я подняла взгляд — и утонула в его глазах.              Холодные бирюзовые озёра пылали. Он смотрел на меня. На моё мокрое, раскрасневшееся лицо, на пузыри пены, скатывающиеся на грудь, на мою кожу, покрытую мурашками от его пристального внимания. В его взгляде не осталось и следа усталости — лишь тяжёлая, плотная темнота, в которой плясали искры первобытного голода. Я знала этот взгляд: он сдерживал себя из последних сил, но плотина была готова рухнуть.              — Этот гель так вкусненько пахнет! Нравится?              — Нравится, — его голос прозвучал глухо.              Я склонилась ближе, провела намыленными руками по его шее, скользнула ниже, к ключицам — и в этот миг он не выдержал.              — Хватит плескаться. Иди ко мне, киса.              — У тебя взгляд хищника, — фыркнула я, чувствуя, как щёки пылают.              Он усмехнулся и наклонился так близко, что его прохладное дыхание обожгло мою кожу.              — Потому что ты слишком аппетитная.              Не успела я найтись с ответом, как его рука молнией метнулась ко мне. Пальцы впились в бедро — крепко, властно, будто он боялся, что я исчезну, растворившись в пене. Не больно, но с такой неумолимой силой, что у меня перехватило дыхание.              Я вздрогнула, сердце ухнуло в самый низ живота. Он резко притянул меня, и в следующий миг я уже была прижата к его мокрой груди — слишком крепко, скользко и приятно, чтобы даже пытаться вырваться. Я лишь захихикала, чувствуя, как его прохладная, влажная кожа обожгла моё пылающее тело.              — Мурчи громче, киса. Я хочу это слышать, — его губы обожгли моё ухо низким шёпотом, пока руки уверенно скользили по моим бокам.              Я зажмурилась и мурлыкнула — почти жалобно, но безмерно счастливо. Всё остальное растворилось, не выдержав этой близости.              — Можешь съесть... — простонала я, уже не в силах сдерживать дрожь, и упрямо впилась когтями в его мокрые плечи, оставляя на коже алые полосы.              — Моя ж ты умница, — оскалился он, и в его глазах вспыхнул знакомый жадный огонь. Он сжал пальцы на моих бёдрах, прижимая ближе. Мир сузился до его властных прикосновений, прерывистого дыхания, смешавшегося с шумом воды, и этого дикого взгляда, пожиравшего меня целиком.       

* * *

      Когда я, вся промокшая, измождённая и безмерно счастливая, обвисла у него на шее, он выключил воду. Шум сменился звенящей тишиной. Не дав мне опомниться, он легко подхватил меня на руки. Я вяло запищала для вида:              — Ня-я, я сама дойду! — но протест тут же утонул в сладком зевке. Я уткнулась носом в его шею, потянувшись всем телом. Из груди само собой вырвалось урчание, прерывающееся тихим, довольным хихиканьем.              Тоширо нёс меня, как ценную добычу, завёрнутую в мягкое полотенце. Я прижималась щекой к его груди, сонно елозила и сыто облизывалась, смакуя на своих распухших губах остатки его вкуса.              Сон накатывал тягучей, тёплой волной, разливаясь по расслабленным мышцам. Я была мягкой и податливой, как тесто, и каждое его движение, каждый шаг отзывался во мне глухим, утробным мурлыканьем. Я по-кошачьи ёрзала у него на руках, прижималась щекой к прохладной коже ключицы, обвивала его шею руками, цепляясь, будто боялась, что это сновидение закончится и он исчезнет.              — Довольна, киса? — прошептал он, и его шёпот, проходя сквозь грудную клетку, вибрировал у меня в костях. Я чувствовала его не только ушами, но и кожей, каждым нервом.              В ответ я лишь урчала всё громче, превращаясь в маленький, счастливый моторчик. Мне казалось, будто я — кошка, которую несут в самое безопасное и тёплое место на свете.              Он тихо хмыкнул, закатил глаза и притянул меня ещё ближе. В его движениях была та самая спокойная, неторопливость сытого хищника, что всегда сводила меня с ума. От нас обоих пахло его гелем, смешавшимся с его собственной, неуловимой прохладой. Он толкнул плечом дверь в спальню, и мы вошли в полумрак. Воздух здесь был тихим и тёплым, пахнущим свежим бельём, которое я застелила днём.              Он бережно уложил меня на прохладную ткань, и в этот момент его взгляд упал на него — на огромного белого плюшевого кота, занимавшего добрую четверть моей стороны кровати и преданно уставившегося в потолок стеклянными глазами.              Тоширо замер на мгновение, его бирюзовые глаза скользнули по игрушке — от растопыренных лап до слегка помятой морды. Затем он медленно наклонился. Его пальцы, только что такие нежные на моей коже, сжали плюшевую лапу. Он поднёс её к лицу и тихо, почти беззвучно, втянул воздух.              В уголках его губ заплясали знакомые озорные искорки. Он бросил на меня быстрый, испепеляющий взгляд — тот самый, в котором читалось и обожание, и лёгкое, хищное раздражение.              — Чёртова игрушка, — его голос прозвучал низко и хрипло, пока он с некоторой силой мял плюшевую лапу, будто проверяя её на прочность. — До сих пор пахнешь ею.              Он отпустил лапу, и та бессильно шлёпнулась на одеяло. Затем его взгляд вернулся ко мне, уже раздетой и томно потягивающейся на простынях. В его глазах загорелся тот самый огонь — дикий, нетерпеливый, без намёка на усталость.              Я уже почти смеялась, сквозь сон:              — Ня-а… Ревнуешь к игрушке?              — Лучше бы меня тискала, — проурчал он, уже нависая надо мной, заслоняя свет и заполняя собой всё пространство. Его пальцы впились в ткань простыни по обе стороны от моей головы, а губы обожгли кожу на плече влажным поцелуем. — Я куда приятнее на ощупь.              Я коварно оскалила клыки и захихикала, а потом сладко изогнулась, вытягиваясь во весь рост.              — Никак не угомонишься. Снова ёрзаешь, — усмехнулся он, укладываясь рядом.              Он не просто лёг — он навалился на меня всем своим весом. Мощно, без предупреждения. С той самой царственной небрежностью хищника, знающего свои права. Его рука легла мне на талию — тяжёлая, властная, но такая желанная, — и притянула так близко, что я почувствовала учащённый стук его сердца. Воздух с шипением вырвался из моих лёгких, но это было шипение чистейшего блаженства. Он прижал меня к матрасу так плотно, что я чувствовала каждый мускул его торса, каждый изгиб его тела, вдавливающийся в мои мягкие формы.              Его твёрдое бедро с нажимом протиснулось между моих ног, заставив меня непроизвольно выгнуться навстречу. Его руки обвили меня — не лаская, а сковывая в объятии, из которого не было ни малейшего желания вырываться. Он занял всё пространство, поглотил его, заполнил собой каждый сантиметр. Он накрыл меня собой целиком — его тяжесть, его прохлада, его запах стали моим единственным миром, успокаивающим и незыблемым, словно ледяное одеяло в летний зной.              — Тоширо-о… — сонно простонала я, но губы сами растянулись в улыбке.              — Тихо. Спи, — приказал он, и его низкий, ровный голос не допускал возражений.              Я не сопротивлялась. Прильнула к нему всем телом, почти зарылась, и тихо хихикнула, заурчала и ёрзнула, устраиваясь поудобнее в его железных объятиях. В ответ он лишь крепче прижал меня к себе, и его губы коснулись моей макушки в лёгком, почти невесомом поцелуе. Моё мурлыканье, убаюкивающее нас обоих, становилось всё тише и размереннее.              И в самом последнем проблеске сознания, на самой грани, мелькнуло:              «Игрушка мне больше не нужна. Теперь у меня есть он. Мой белый зимний лев. Настоящий».              Я уже почти провалилась в тёплую, бархатную темноту, как вдруг пальцы наткнулись на кольцо. Холодный ободок металла на коже словно ожёг — крошечное, ясное напоминание, что это не сон. Я прижала руку Тоширо к своей груди, и моя ладонь нащупала на его безымянном пальце ответный, ледяной ободок.              Металл чувствовался на его коже инородно, ново — не как украшение, а как клеймо. Как метка. Как самый важный приказ в его жизни, который он наконец-то отдал сам себе. Так же неоспоримо, как то, что снег — холодный.              «Он тоже надел его...»              Мысли текли медленно, как пушинки в безветренном воздухе, и каждая была наполнена таким бездонным теплом, что мурлыканье рождалось где-то глубоко внутри, даже в забытьи.              — Наш дом… — прошептала я, уже не разбирая, вслух или внутри. — Настоящее начало.              Тоширо, словно уловив шёпот моей души, чуть сильнее притянул меня. Его ладонь легла мне на затылок, окончательно пригвождая к себе, к этому мгновению, к этой кровати, что наконец-то стала нашим настоящим домом. И в её тяжести было больше нежности, чем в тысяче слов. И я, наконец, позволила себе раствориться полностью.              Веки слипались, дыхание выравнивалось, сливаясь с его дыханием. И в последнем проблеске сознания возник образ — тёмный силуэт в ночи, терпеливый и неумолимый.              «Он скоро вернётся. Обязательно. И тогда… мы будем втроём».              С этой последней, безмятежной мыслью я окончательно забылась во сне: прижатая к прохладной груди Тоширо, с кольцом на пальце и тихим кошачьим урчанием в груди, затихающим в такт его сердцу.