Араси — новый герой?

      11 августа

      На следующее утро — вернее, уже ближе к полудню, ведь я известная соня — я открыла глаза в полном одиночестве.              Тишина в доме была густой, звенящей, нарушаемой лишь биением моего собственного сердца. Простыня с его стороны лежала холодным, гладким снежным полем. А от подушки слабо веяло знакомым ароматом — смесью зимнего ветра и чего-то неуловимого, что было сутью Тоширо. Пустота, тяжёлая и ощутимая, отзывалась сосущей болью под рёбрами, настоящей физической тоской.              Рука сама потянулась к безымянному пальцу, и подушечки наткнулись на твёрдый, прохладный ободок. Кольцо. Я сжала его, вжимая металл в кожу, пока он не начал отдавать моим собственным теплом. Это было маленькое, молчаливое заземление. Напоминание: «Ты не одна. Ты дома».              Но ни Тоширо, ни Итачи рядом не было. Плоть — предательница — тосковала по их теплу, по их весу, по ровному звуку их дыхания.              В поисках утешения, я вцепилась в белого плюшевого кота, втянув в себя его сладковатый, пыльный запах — аромат прошлого, другого счастья. Я оседлала его, бессознательно начала ёрзать, вжимаясь в мягкий искусственный мех, пытаясь заполнить пустоту, что давила на грудь. Тесно. Удушающе. Вероломно — потому что он не отвечал. Не тискал в ответ, не обвивал меня стальными руками, не шептал на ухо ничего ледяного и будоражащего. Он был всего лишь памятью, и от этого одиночество становилось только острее, ядовитее.              На кухне меня ждало молчаливое упрёком воплощение моих же глупых надежд — аккуратная тарелка с кошачьими онигири, накрытая прозрачной плёнкой. Итачи так и не появился. Я достала их и с досадой вгрызлась в рисовую мордочку. Колобок был чуть подсохшим по краям, но всё ещё сохранял нежный вкус.              — Дура! — прошипела я, хотя ругала в первую очередь саму себя, своё нелепое ожидание. — Сама же видела, какой он огромный, этот город! У него же ещё Академия… Ему учиться…              После обеда, подкрепившись решимостью и чаем с мятой, я понеслась на разведку. На этот раз мои лапки уже увереннее находили дорогу по лабиринту белых улочек Сейрейтея, а нос вёл к самым свежим прилавкам — будто на ступнях проступали невидимые карты.              Я снова вынырнула на шумный рынок, но на этот раз покупала не только необходимое, а то, что радовало глаз и душу: пёстрые салфетки, душистое мыло с ароматом жасмина, пакетики с травами и сушёными цветами.              Однако главной целью моего похода был сад. Пришла пора покопаться в грунте по-настоящему.              Я закупила лопаты, грабли, перчатки, натянувшиеся на мои лапки, и семена зелени: укроп, петрушку, салат, лук. Всё это точно успеет взойти до первых заморозков.              Затем остановилась у прилавка с саженцами. Продавец, седой старик с лицом, исчерченным морщинами, как кора древнего дуба, терпеливо ждал, пока я разглядывала молодые деревца.              «Тоширо не любит сладкое… — пронеслось у меня в голове, и взгляд упал на аккуратные ряды яблонь. — Но что, если взять зелёные? Твёрдые, с освежающей кислинкой… Такие он точно будет есть!»              Я выбрала три самых крепких саженца, с набухшими, живыми почками. А следом, тёплая и трепетная, ко мне подкралась мысль об Итачи.              «Клубника… Ему обязательно понравится. Он ведь всегда говорит, что я пахну вкусно, когда пользуюсь клубничным гелем для душа или укладываю волосы маслом с этим ароматом…»              От этого воспоминания по коже пробежали приятные мурашки, и я вся встрепенулась. На моей макушке из волос подскочили «кошачьи уши», внутри всё затрепетало, как крылья мотылька в ладонях. Не медля ни секунды, я набрала несколько кустов разных сортов, чтобы уж на следующее лето наш сад утопал в сладких ягодах. И по инерции — добавила сладкую грушу, куст смородины и пару кустиков малины.              Сделав выбор, я с кошачьим торжеством запечатала все приобретения в свиток. Продавец откровенно обомлел, наблюдая, как его товар исчезает в клубе дыма. Я хвастливо задрала нос, понимая, что такие техники ниндзя для здешних жителей — настоящее чудо, и мы с Итачи, должно быть, казались им ходячими диковинками.              — Молодая, не по средствам, поди, тратишься! — покачала головой проходившая мимо старушка, прищурившись на образовавшуюся гору моих покупок.              Я же, вместо оправданий, сияюще улыбнулась ей во весь рот, переполненная счастьем:              — Это для моего дома! Для моей семьи! Мне муж купил!              Оставила её в недоумении и упорхнула. Пусть думает, что хочет. Я больше не та одинокая девочка из Конохи. Теперь у меня есть дом. И двое любимых мужчин, ради которых стоит выращивать целый сад.              Я хмыкнула и собиралась идти дальше… но внезапно мой взгляд зацепился за соседнюю лавку. Там, в тени навеса, размеренно покачивались от лёгкого ветра несколько юкат. Не те строгие, официальные одеяния, что полагалось носить по службе, а лёгкие, домашние, дышащие беззаботным отдыхом. Я замерла у входа, точно кот, заворожённо уставившийся на новую игрушку.              — У-о-о… — протянула я, уже протягивая руку к ткани. Пальцы скользнули по мягкой поверхности — нежной, будто сама просила, чтобы её гладили.              Ткань была бежевой, спокойного, умиротворяющего оттенка. В её простоте скрывалось что-то до дрожи уютное.              «Эта для Тоширо. Точно. Он в ней будет похож на… тёплый песок у реки. Сохранит свою прохладную сущность, но снаружи станет мягким, домашним. Моим».              Я прижала ткань к щеке, тихо мурлыкнула от удовольствия и тут же заметила рядом чёрную. Глубокую, плотную, с лёгким блеском.              «А эта… для Итачи. Как ночь, как бездонная глубина его взгляда. В ней он будет чувствовать себя собой. Только… разве он и так не всегда в чёрном?»              Я прикусила губу. В голове нарисовалась картина: двое моих мужчин за одним столом. Оба — в одинаковых бежевых юкатах, расслабленные, домашние. И я между ними, довольная, счастливая. Но тут же другая мысль, более трезвая и верная:              «Нет… они разные. Тоширо — солнце и лёд. Итачи — тень и огонь. Я не хочу, чтобы они были одинаковыми. Они нужны мне разными».              Я провела ладонью по обеим тканям, чувствуя, как сердце колеблется.              — Или… обе взять? — пробормотала я, нахмурившись. — Пусть будут. Дом у нас немаленький.              Торговец лишь удивлённо приподнял брови, когда я решительным жестом указала на юкаты. Шелестя шёлком, он бережно упаковал мою прихоть.              — Нежные, — шепнула я, запечатывая покупку в свиток. — Такими же должны быть и наши вечера. Тёплыми, мягкими.              Я вышла на улицу, снова в суету рынка, но теперь на душе стало уютнее. Я не просто купила ткань — я выбрала будущее для нашего дома. Для нас троих.              Обратная дорога заняла у меня вдвое меньше времени, чем вчера. Гордость за это небольшое достижение заставила расправить плечи, а внутри — мысленно и радостно поднять хвост трубой, совсем как это делают довольные кошки, когда чувствуют себя по-настоящему дома.              Но на этом моя энергия не иссякла. Призвав все свои садовые сокровища прямо перед верандой, я надела фартук и перчатки и с диким кошачьим азартом разрушения набросилась на сорняки. Я выдёргивала их с корнем, с наслаждением слыша хруст стеблей. Вырывала один за другим, складывала кучи, расправлялась с ними, как с врагами на поле боя. Подрезала лишние ветки у старой сливы и юной сакуры, засаживала грядки ровными рядами. Земля пахла сыростью, будущим, жизнью — и я мурлыкала, закапывая в тёплую почву не только семена, но и надежды на наши общие дни.              «Прочь отсюда! Здесь будут царствовать укроп, петрушка и лучок!» — бормотала я, безжалостно изничтожая зелёных захватчиков.              Я смеялась, вся перепачканная землёй, щёки пылали от усердия, хвост мысленно вилял в такт работе, а сердце отстукивало лихую дробь, словно я возвела не грядки, а целый дворец.              Солнце припекало спину, и, я с наслаждением растянулась на ещё нескошенной траве, чувствуя приятную, заслуженную усталость в каждой мышце.              К вечеру передо мной возвышалась гора сорняков — выше меня самой. Завтрашний костёр сулил быть по-настоящему впечатляющим.              Закончив, я стояла на пороге, тяжело дыша, с землёй на коленях и счастливой улыбкой на лице. Дом больше не был пустым. Он пах едой, свежестью, чистотой и… жизнью. Нашей жизнью. И я не могла дождаться, когда они вернутся и увидят, какое уютное гнёздышко я для нас свила.              Когда начало темнеть, я помчалась в ванну, где отмокала в горячей воде, распевая свои мурлыкальные песни. Взбила столько сладкой, клубничной пены, что, казалось, половина поместья утонула в этом приторном, блаженном аромате.              С распущенными мокрыми волосами, и в удобной новой голубой юкате с жёлтыми цветами принялась за ужин. Снова устроила пир — как будто могла этим приманить Тоширо, измотанного бумажными отчётами, и Итачи, который был слишком занят, чтобы просто прийти домой. Новые онигири-коты вышли ещё более жалобными, с трогательно поникшими ушками и глазами-бусинками.              «Итачи должен есть только свежее», — твёрдо решила я, укладывая их на тарелку. Но вечер снова наступил, а его всё не было.              Когда солнце, растекшееся по небу алым вареньем, коснулось края крыши, с веранды донёсся низкий, узнаваемый голос:              — Я дома.              Сердце ёкнуло, выпрыгивая из груди.              «Наконец-то!»              — С возвращением! — сорвалась я с места и влетела в коридор на босых ногах, словно подхваченная вихрем собственной радости.              Тоширо стоял на пороге, залитый закатным светом, который окрашивал его белые волосы в медовые оттенки. В его руках был чёрный, продолговатый ящик, усеянный блестящими кнопками и тонкими, как паутина, проводами. Любопытство взметнулось во мне, выпрямив «кошачьи уши» в волосах.              — Это тебе, — коротко бросил он.              — Что это? Что это? — пискнула я, уже обнюхивая незнакомый предмет, словно поймав странную, но многообещающую добычу.              — Музыкальный центр.              Он опустился на колени, и его пальцы — обычно сжимающие рукоять меча — с непривычной сосредоточенностью принялись подключать провода. Он был похож на сапёра, обезвреживающего хитрое взрывное устройство. Щёлк — и комната взорвалась не огнём, а весёлой, ритмичной мелодией. Звук ударил мне в уши, пополз по коже, заставляя клетки вибрировать в такт.              — Чтобы не мурчала одна, — усмехнулся он, довольный, наблюдая, как я замираю, а потом вся трепещу, подчиняясь зову этого нового чуда.              — Му-зы-ка! — пискнула я и чуть не подпрыгнула до самого потолка от восторга.              Он терпеливо показал, как включать, как листать песни, как регулировать громкость. Музыка взвилась в комнате дерзким вихрем, и я не устояла — пустилась в неистовый пляс посреди гостиной. Подпрыгивала, кружилась, взмахивала руками, запрокинув голову, — импульсивно, с кошачьей грацией, позволив ритму вытягивать из меня всё напряжение долгого дня.              Тоширо стоял, скрестив руки, и наблюдал — с тем самым выражением, где холодная сдержанность таяла, уступая место тихому, опасному обожанию и чувству полной принадлежности этого дикого зрелища ему одному.              «Хоть бы присоединился...» — мелькнуло в голове.              — Что, капитан, даже лапой не двинешь? — дразня, я прижала ладони к щекам, делая вид, что обижена.              Он с опасным прищуром сорвался с места. Не плавно, а с резким, хищным движением, как на поле боя. И прежде чем я успела пискнуть, прохладная ладонь схватила меня за запястье — рывок, шаг, и я врезалась в его твёрдую грудь. Воздух вылетел из лёгких с коротким смешком.              — Не мурчать, а танцевать, — прошипел он у меня над ухом, и его низкий, с хрипотцой голос прозвучал как вызов.              Мы закружились — босые ноги по татами, дыхание сбивалось. Он прижимал меня к себе так сильно, что я чувствовала каждый мускул его торса через ткань, почти лишаясь дыхания. Его ладони твёрдо держали мои пышные бёдра, с жадностью мяли их. Пальцы впивались в кожу почти грубо, как когти, с хищным аппетитом, направляя каждое моё движение.              Я пыталась выкрикнуть: «Так не танцуют!», но вместо этого залилась счастливым хихиканьем. Он не следовал музыке — он играл с ней, как с противником. То замирал, заставляя меня выдохнуть и потерять равновесие. То снова подхватывал, кружа вихрем, будто хищник, отпускающий добычу лишь на пару вдохов, чтобы вновь настичь её в стремительной атаке. То с силой прижимал к себе, стискивая так, что из груди вырывался жалобный, кошачий «ня!».              — Ты дерёшься, а не танцуешь! — выдохнула я, запыхавшись.              — Какая разница? — усмехнулся он, глядя сверху вниз тем самым взглядом, от которого кровь закипает. — Ты всё равно попалась.              Он крутил меня, словно игрушку. Я смеялась, задыхаясь, пытаясь угадать его следующий ход, но это было невозможно. Он был непредсказуем, как метель. Голова кружилась, пряди волос били по лицу, но страха не было — только чистый восторг. Он наклонил меня назад, в опасном, почти падающем доверии, и комната перевернулась.              — Доверяешь? — оскалился он, наслаждаясь моим звонким смехом и гибкостью спины в его объятиях. Его дыхание обожгло ухо, холодное, как зимний ветер.              — Всегда! — выдохнула я.              Его руки вновь подхватили меня, возвращая в вертикаль. Я успела лишь взвизгнуть. Он закружил меня резко, стремительно, словно в центре внезапно налетевшего смерча. Комната поплыла перед глазами, а сердце билось где-то в горле.              Я захлёбывалась этим безумным ритмом, его дыханием, его внезапностью, этой сладкой, опасной свободой в чётко очерченных им границах.              Музыка и смех слились, и на мгновение я перестала смеяться — просто смотрела на него. Между нами щёлкнуло током. Он не улыбался. И я вдруг поняла, что это уже не игра.              В следующее мгновение он просто поймал меня — крепко, окончательно. Его ладони легли на мои бёдра, дыхание сбилось, и музыка будто отступила на шаг.              — Конец танца, киса, — хрипло прошептал он, коснувшись губами макушки.              Я хихикнула, уткнувшись лбом в его шею, туда, где бился чуть учащённый пульс.              — А я думала, это я тебя пригласила!              — Ошибаешься, — его голос стал ниже, почти рычанием. — Это я тебя поймал. И отпускать не собираюсь.              Когда музыка сменилась на медленную, его движения стали плавнее, но не менее властными. Он прижал меня к себе и замер, слегка покачиваясь. Его ладони неторопливо скользили по моей спине, и я чувствовала, как под ними тает тревога, уступая место тяжёлому, сладкому умиротворению. Его уверенность была ледяной крепостью, и внутри её стен я была в полной безопасности.              Я прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — учащённо и громко.              — Ну что? — его голос прозвучал прямо над ухом, с привычной усмешкой. — Выдохлась, киса?              В ответ я лишь мурлыкающе вздохнула, слишком опустошённая и переполненная для слов. И я поняла. Для него танец всегда будет поединком: резким, властным. Но в этом и заключалось всё моё счастье — быть его «добычей», которую он будет ловить снова и снова, и которую никогда и ни за что не отпустит. Это была его любовь — резкая, требовательная, хищная и безгранично надёжная.              — Кушать? — опомнилась я, когда мелодия сменилась на новую, а голова ещё приятно кружилась.              — Ага, — хрипло согласился он.              Пока он переодевался в ту самую бежевую юкату, которую я выбрала для него сегодня на рынке, я, словно проворная воришка, упорхнула с его формой, чтобы бросить её в волшебный ящик-стиралку.              Когда вернулась, он уже сидел на татами, лениво поигрывая рукавами. Ткань мягко облегала его плечи, и в этом простом одеянии он выглядел иначе — менее капитаном, более… собой. Домашним. Моим. Поднял на меня взгляд — с прищуром, в котором угадывалось довольство, но и привычная резкость.              — Удобная, — признал он нехотя, хотя уголки губ всё равно дёрнулись. — Ты хитрая. Подбираешь так, что и возразить нечего.              Он чуть дёрнул ворот, оголив ключицу, и добавил, уже мягче, почти задумчиво:              — В ней… тепло. Почти слишком.              От этих слов по моей коже пробежал тёплый, счастливый трепет. Это была маленькая победа. Ещё один кирпичик в стене нашего общего дома.              Поздний ужин оставил после себя тепло и лёгкую усталость. Я собрала тарелки, а потом отнесла свежие онигири в форме котиков — и аккуратно убрала их в холодильник. Для Итачи. Он снова не пришёл.              «Опять. Он где-то там, в тени, а я здесь, с этой сладкой, колючей надеждой под сердцем».              Тоска накатила тихой волной, но почти сразу сменилась знакомой, едкой злостью. Я с силой захлопнула дверцу.              «Почему он не приходит? Почему я должна ждать?»              Чтобы прогнать горечь, я принялась за работу. Когда стол был чист, я сложила знакомые печати. В лёгком облачке дыма перед нами появились два фотоальбома, пыльных и потрёпанных временем.              Тоширо застыл. В бирюзовых глазах мелькнуло узнавание — он вспомнил моё обещание, данное ещё в Ивагакуре, перед той самой фотографией в кабинке.              — Хочешь посмотреть? — спросила я.              Он сидел, скрестив ноги, и его пронзительный взгляд поймал мой. Ответом был короткий, почти небрежный кивок, но в глубине его глаз читалась та самая память: шумная улица, тесная фотокабинка, моё смущённое бормотание.              Я уже намеревалась пристроиться рядом на татами, собираясь открыть первую страницу, как он вероломно скользнул ладонью мне под бёдра и в одно мгновение пересадил к себе на ноги. Я пискнула от неожиданности, но он уже прижал меня спиной к своей прохладной груди, лишив всякой возможности к бегству.              Его острый подбородок мягко упёрся в мою макушку, не давая ёрзать, а сильные руки обвили талию, прижимая к себе так плотно, что сквозь тонкую ткань юкаты я чувствовала стук его сердца.              — Так лучше, — его голос урчаще пророкотал у меня в затылке, и по спине побежали мурашки. Его ладони сомкнулись на моём животе, создавая ощущение прочной клетки — самой надёжной и желанной в мире.              Я открыла первый альбом, и пыльный запах старой бумаги смешался с его прохладным дыханием у моего виска. И начала листать. Медленно, с почтительным трепетом, показывая на каждой странице всего по одной, редко — две фотографии. В Конохе не было таких совершенных технологий, как здесь. Каждый снимок был уникальным, ценным, добытым почти что подвигом. Каждая страница была не просто картинкой, она была историей, застывшим мгновением моей жизни, которую я теперь, затаив дыхание, вверяла ему.              — Смотри-смотри! — торопливо шептала я, перелистывая шуршащие страницы. — Вот, мне восемь. Первая причёска в школе гейш. И новое кимоно…              Я замерла. На пожелтевшей фотографии маленькая девочка с огромными, полными надежды глазами смотрела в объектив, вся сияющая. Шёлк кимоно небесного цвета блестел под вспышкой, и я вдруг, с резкой ясностью, вспомнила, как оно попало ко мне.              — Тогда Некобаа передала. Сказала — от щедрого клиента… Но у меня не было клиентов. Я была всего лишь ребёнком...              Пальцы дрогнули на глянцевой поверхности. Горло сдавило тугим кольцом.              Я прикусила губу, и разрозненные кусочки пазла наконец сложились в целостную, щемящую картину.              «Он всегда был рядом. Всегда. Невидимой тенью, без лишних слов, без намёков на признание. Подталкивал, прикрывал, одаривал мелочами, будто невзначай. А я? Я скользила по поверхности, радуясь нежданным подаркам, как неразумный котёнок, не ведающий о руке, что его прикормила».              — Это… он, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Итачи. Это он купил его. Для меня.              Тогда, в детстве, я не задумывалась, была просто счастлива обладать такой красотой. Сейчас же сердце сжалось от внезапно нахлынувшей нежности — острой, болезненной, до самой глубины души.              Тоширо молчал. Но я почувствовала, как его ладони чуть сильнее прижали меня к себе. И услышала его короткое, обрывистое:              —Я знал.              — Да как ты догадался?.. — я запрокинула голову, пытаясь разглядеть его лицо.              Он смотрел сверху вниз — взгляд был спокойным и уверенным, будто это была самая очевидная истина на свете.              — Только он мог. Никто другой не стал бы так скрываться.              Я снова опустила взгляд на фотографию. Сияющая девочка в кимоно цвета незабудок… и где-то в тени, за кадром, — тот, кто всегда оставался невидимым защитником.              — Божечки кошечки… а я даже не поблагодарила его… — мой голос дрогнул и сорвался на шёпот.              — Он и не ждал благодарности, киса, — тихо, но твёрдо ответил Тоширо. — Он просто хотел, чтобы у тебя было что-то хорошее.              Я зажмурилась, уткнулась лицом в складки его одежды, пытаясь спрятать навернувшиеся предательские слёзы. Внутри всё переворачивалось от осознания той тихой, бескорыстной заботы, что все эти годы я принимала за простую случайность, за удачу.              «А Тоширо… он другой. Совсем. Он не прячется в тени. Его любовь — это прямая линия, ясная и чёткая, даже когда она обжигает холодом. Он говорит то, что думает. Его уверенность — как ледяная крепость, внутри которой я нашла своё пристанище».              В мыслях я сжалась между ними, как кошка, зажатая с двух сторон, но не в ловушке, а в полной безопасности. Я наконец-то поняла: у меня есть два крыла, два плеча. Одно — светлое, ясное, прямое, как лезвие меча. Другое — тёмное, невидимое, но от этого не менее прочное.              «И как же мне невероятно повезло… Они оба… мои. Такие разные, но оба — часть меня. И я… я навсегда ваша...»              — Ня-я… вы оба… такие одинаковые в этом… — я не договорила, сбившись, но он понял с полуслова.              — Ты упрямая, как чёрт, — в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, — и всегда смотришь только вперёд. Пришло время оглянуться назад.              Я лишь кивнула, проводя пальцем по улыбке маленькой себя, и мы перевернули страницу.              Дальше мелькали кадры жизни в Конохе. Поступление в Академию ниндзя, с заветной банданой Конохи на лбу. Вот я на экзамене на Чуунина — щеголяю в новом жилете, с сияющим от гордости взглядом. Танцующая «Акане» с веером, пустая, как фарфоровая кукла, застывшая в идеальной, вымученной позе с расписным веером. Редкий снимок, где я перебираю струны кото. А вот — уже Джоунин, стоящая плечом к плечу с Какаши, и его единственный видимый глаз прищурен в подобии улыбки. И та самая, пьяная до беспамятства ночь с Цунаде: мы, краснолицые и растрёпанные, дико хохочем над чем-то, обнявшись, как сестры.              Я тараторила без остановки, вкладывая в слова всю боль, гордость и нежность, что копились годами. Выкладывала перед ним свою душу, страницу за страницей. А он слушал. Молча. Его дыхание было ровным, урчащим и прохладным у моего уха, самый спокойный звук в мире.              Но голос мой постепенно сбивался, становясь тише шуршания страниц, слова путались и расплывались. Утомлённая двумя бешеными днями, трепетом откровения и крепкой хваткой его рук, я незаметно для себя погрузилась в сон. Доверив ему своё спящее, беззащитное тело. Прямо на последней, так и не перевёрнутой странице. Где была наша свежая фотография. Та самая из фотокабинки.              Последнее, что я почувствовала — как Тоширо мягко забрал у меня альбом, бережно подхватил на руки и понёс в спальню, убаюкиваемую тишиной и музыкой, что всё ещё лилась из подаренного им центра.              Где-то на грани сна я услышала, как в гостиной сменилась мелодия — теперь она лилась тихо, задумчиво, словно тень. И в этой новой музыке, и в прохладе Тоширо, и в сладком воспоминании о кимоно цвета неба — во всём теперь был он. Наш дом понемногу учился хранить не только свет, но и тишину.