Араси — новый герой?

      12 августа

      Выкарабкавшись из переворошенного одеяла, я замерла на краю кровати. Снова одна. Не то чтобы я жаловалась — просто пустота. Та самая, что за четыре дня успела въесться в кожу, вибрировала под ней, как натянутая струна. Воздух в комнате застоялся, тяжёлый, словно вода в забытом кувшине. Тоширо и Итачи растворились в гигантском городе, оставив после себя лишь призраки запахов: зимнюю свежесть одного и сухое, пряное тепло другого. Они обманывали память, проскальзывая, как тени.              Четыре дня. Четыре дня я не видела Итачи.              Я потянулась — сначала пальцами ног, нащупывая прохладу простыни, потом выгнула спину дугой, как кошка на солнцепёке. Напрягая каждую мышцу, ждала: вот-вот коснётся ледяная стопа Тоширо, вот донесётся сонное дыхание Итачи у затылка… Но нет. Лишь тишина, да простыни, пропахшие мной и одиночеством.              Сначала я дулась, как неразумный котёнок, обделённый вниманием. Потом пришла злость — острая, царапающая. Она шипела во мне, прямо как я на тех несчастных онигири, что в который раз пришлось съесть самой.              «Опять», — горько подумала я, и в горле защекотало — не от слёз, а от ярости, что скребла изнутри.              Я замерла посреди кухни, закрыла глаза, впитываясь в пространство. Ловила любой намёк, любой шлейф их чакры — ледяную метель Тоширо или ровный жар Итачи. Но моё сенсорное восприятие упиралось в сплошную, гулкую стену из тысяч чужих душ. Ничего.              — Мне тоже нужно больше тренироваться! — выдохнула я, тыча пальцем в собственный лоб.              Плюхнулась на прохладный пол, скрестив ноги, и попыталась медитировать. Вдох — выдох. Память услужливо подала образ Итачи: его бесконечное терпение, его неумолимая воля, возвращавшая меня к тишине снова и снова все эти два месяца. «Дыши. Не борись с мыслями. Позволь им утечь». Его молчаливое присутствие ощущалось почти физически: твёрдые тёплые пальцы между бровей, выпрямляющие спину; тихий, бархатный голос, направляющий блуждающее сознание.              Учитывая, как невыносимо тяжело мне давалась неподвижность — я же не статуя, а кошка! — его выдержка и впрямь была сродни подвигу.              Но сегодня даже медитация не стала спасением. Стоило открыть глаза — тишина наваливалась с новой силой. Лишь звенящее одиночество.              Я вскочила, сбрасывая оцепенение.              «Раз уж не чувствую чакру — значит, пора чувствовать землю».              Терпеть не могу эту тишину! Она гудела в ушах, как разъярённый шершень. Вспомнила про музыкальный центр — подарок Тоширо. «Чтобы не мурчала одна». Ага, вот именно что одна!              Дёрнула ящик, откуда торчал провод. Включила наугад первую попавшуюся кнопку.              Комната взорвалась. Не мелодией — ударом. Грохочущий бит, яростный ритм, от которого задребезжали стекла. Музыка была дикой, совсем не похожей на плавные напевы сямисэна. Она врезалась в тишину, как кулак в стену.              И что-то во мне щёлкнуло.              «Ну да, — подумала я, и улыбка сама расползлась по лицу, обнажая клыки. — Так даже лучше».              Эта бешеная дробь била в такт моему сердцу, моей злости, моему одиночеству. Она не утешала — она приказывала: «Двигайся! Ломай! Жги!»              И я послушалась.              Накинув фартук на голое тело и перчатки — ну а что, на улице жарко, — я ринулась в сад под этот оглушительный грохот. Музыка выплёскивалась из открытой двери, заполняла собой двор, билась о стены дома. Моё тело ловило каждый удар барабанов, каждый визг гитары. Я неслась, подхваченная этим потоком.              Воздух густо пах зеленью и влажной землёй. Куча сухих веток и сорняков ждала меня. Немое свидетельство моего плохого настроения. Идеально.              — Гори всё синим пламенем! — прошипела я, складывая печати. Огненный шар вырвался на свободу в такт музыкальному удару. Он не просто полыхал — он плясал. Пламя рвалось вверх, искры взвивались к небу, как фейерверк.              Я стояла перед костром, и жар бил мне в лицо, сушил губы. Смеялась, запрокинув голову, а музыка гремела, заглушая всё. Я сжигала не мусор, а свою тоску, свою злость, всё это варево из обиды и тревоги, что клокотало во мне последние дни. Пусть горит!              Я танцевала у костра — не изящный танец гейши, а дикий, неистовый твист всего тела. Прыгала, трясла головой, рычала в такт. Мои руки резали воздух, ноги вбивали ритм в землю. Я была сгустком ярости и энергии, которую наконец-то выпустили на волю.              Это был бунт. Его саундтреком был этот бешеный, оглушительный рок, подаренный моим ледяным капитаном, который знал меня лучше, чем я сама.              Пока костёр полыхал, я принялась за саженцы. Да, август — не лучшее время для такой дерзости. Солнце беспощадно, а шансы прижиться без щедрого полива и заботы призрачны. Но мне нужно было сейчас. До дрожи хотелось, чтобы наши яблони, клубника, груши и смородина росли здесь с самого начала — вместе с нами.              «Ничего-ничего, — мурлыкала я, закапывая нежные корни в тёплую землю, — я вас так выхожу, что приживётесь, как миленькие».              На мгновение меня охватила ностальгия по моему саду в Конохе, по тем редким, капризным травам для противоядий, что росли назло всем правилам и суровым сезонам. Я ухаживала за ними, как за детьми. Может, и тут получится? Наверное, коты-ниндзя и сейчас наведываются туда по старой памяти, угощая Некобаа моим урожаем. Эта мысль согрела душу лёгкой теплотой.              «Как-нибудь привозу сюда котиков, пусть побродят по Сейрейтею. Им точно-точно понравится, ня-ха-ха!»              Когда костёр догорел, я раскидала пепел по грядкам — для витаминов, как учила Некобаа. Сама же измазалась в саже и почве с головы до ног. Фартук почернел, а кожа стала тёплой и пепельной.              «Слава кошечкам, что на мне ничего не было, кроме этого фартука. Его не жалко».              Пошла мыться. Вода была прохладной на обожжённой костром и солнцем коже. Она смывала не только грязь, но и часть злости. А внутри пустота отзывалась ровным урчанием, обнажая то, что пряталось под ней, — тревогу.              Мысленно я уже выстраивала план мести:              «Вернёшься — исцарапаю. За эти долгие, пустые дни. Чтобы надолго запомнил!»              Погружённая в мысли, я и не заметила, как дом наполнился звуками: зашипело масло на сковороде, застучал нож, заклубился пар от риса. Руки сами нарезали овощи, лепили рис, выводили на тарелках улыбающиеся рожицы и сердечки. Лишь когда кухню наполнили ароматы — жареной рыбы, имбирного супа, — я очнулась. На столе уже дымился ужин — снова пиршество на троих.              Я уставилась на свежих онигири-котов. Мордочки у них вышли с такой обидой, что их жалко было есть. Очень недовольные котики. Для Итачи.              — Сами виноваты, — пробормотала я, поддевая одного палочками. — Пришлось есть вас самой.              Молчаливые, грустно-злые котики смотрели на меня, и я в ответ надула губы.              Да, я обиделась. Серьёзно.              Но если он думал, что может вот так взять и исчезнуть — пусть знает. Кошки умеют ждать. И царапаться. Очень больно.       

* * *

      Я расставляла миски, и каждая звеняще кричала о моей обиде, когда на улице послышались шаги. Сердце ёкнуло, узнав поступь, но я не обернулась. Всё ещё дулась. Всем существом — от кончиков ушей до самого хвоста, которого, увы, не было.              Из прихожей донёсся глухой стук. Он разулся с привычной аккуратностью и поднялся. Возник Тоширо бесшумно, но ощутимо, словно сгустившийся морозный воздух. Подмышкой он держал коробку, от которой тянуло запахом официальной бумаги и скуки. Настоящий капитан, даже здесь, в нашем убежище, не мог до конца сбросить форму: спина — струной, плечи напряжены, будто он нёс не коробку, а весь груз ответственности Сейрейтея.              Он поставил её у столика, пальцы на мгновение прикоснулись к виску, будто отгоняя навязчивую мысль о недописанном отчёте. Тихий выдох. И я ощутила, как ледяное напряжение стекает с его плеч. Когда его взгляд упал на меня, всё это — холод, долг, усталость — мгновенно растаяло, словно иней под солнцем.              Он подошёл сзади, обнял, пока я с подчёркнутой небрежностью расставляла тарелки, и губы его коснулись самого чувствительного места на шее, у ключицы. Я вздрогнула, захихикала и откинулась на его грудь, впитывая исходящую от него прохладу.              — Я дома, — тихо сказал он, и в этих словах не было ничего, кроме облегчения.              — Совсем незаметно, — проворчала я, но сердиться уже не хотелось. Гнев таял, как снежинка на коже.              — Пахнет… домом, — прошептал он, и это было мягче любого прикосновения.              Я подняла на него взгляд — и забыла про обиду. Он выглядел измотанным: тени под глазами, волосы взъерошены сильнее обычного, но в уголках губ пряталась тёплая улыбка.              Я не успела издать ни звука — его тяжёлая ладонь легла на затылок, а губы нашли мои. Это было молчаливое: «Я вернулся. Я скучал».              — С возвращением, — выдохнула я, едва переводя дух.              Пока я хлопотала у стола, он уже переоделся — сменил строгий хаори на мягкую бежевую юкату, и теперь от него пахло только чистотой и собой, этим свежим, холодным ароматом.              — Ты опять не ужинала? — спросил он, усаживаясь за стол. В голосе знакомая укоризненная нота.              — Только готовлю, — ответила я, изображая трагическую героиню. — Без вас даже еда кажется пресной.              Он усмехнулся и, приподняв крышку с блюда, кивнул:              — Ладно, разберёмся.              Мы ели в тишине, уютной, как тёплое одеяло. Потом я поведала о кострище, и мой смех прорывался между глотками чая, а он слушал, кивал, и в его глазах теплилось безмолвное, довольное: «Вот так. Теперь всё на своих местах».              Пока я мельтешила по кухне, прибираясь, Тоширо раскрыл коробку — и я заметила: внутри, под стопкой бумаг, лежали два новых телефона. Один — для меня, другой, наверняка, для Итачи. Чтобы мы всегда были на связи. Чтобы я не томилась в одиночестве. Но он забыл их достать. Забыл всё, кроме долга. Лишь сложил бумаги в ровную стопку и отодвинул её на почтительное расстояние. И в глубине души я поняла: даже этот жест заботы был поглощён его службой.              Он уткнулся в отчёты, сидя с прямой спиной и хмурясь так, будто слова на листах лично ему угрожали. Воплощение сосредоточенности.              Я мыла посуду под монотонное шелестение страниц. Чем дольше оно длилось, тем сильнее во мне бунтовала кошачья натура.              «Бумажки лучше меня? Ни за что!»              Когда я закончила, даже переставила три банки — а он всё ещё читал. Серьёзный. Неподвижный, как ледяная глыба.              Терпение лопнуло.              Я подкралась бесшумно, как полагается охотнице, и вероломно забралась к нему на колени, нагло перекрывая обзор ненавистным бумагам.              Он даже глаз не поднял.              — Я занят, — пробормотал он, блуждая взглядом по строчкам.              Я возмущённо боднула его головой в подбородок. Щёлк! И снова — упрямее, настойчивее. Потом впилась ноготками в его грудь через ткань.              Тоширо зашипел, выгнулся, как разъярённый кот, и всё его тело на мгновение стало твёрдым, как сталь.              — Араси-чан... — начал он, но осёкся.              Пауза.              И в бирюзовых глазах вспыхнуло озарение.              — Вот я дурак… Привычка… — сквозь зубы пробормотал он, откладывая отчёты. — Прости, киса. Больше в жизни подобной тупости не совершу.              Я прищурилась, оценивая, и кивнула. Для убедительности дважды — строго и требовательно.              — Обещаешь? — протянула капризно.              — Обещаю, — твёрдо ответил он, но в глубине глаз уже плясали озорные искры.              — Тогда извиняйся! Гладь меня! Гладь! — упрямо вздёрнула подбородок и выпрямила спину, требуя должного внимания.              Он усмехнулся.              — М-м… как прикажете, капитан, — его тяжёлая, прохладная ладонь скользнула против шерсти, от поясницы вверх, заставляя кожу покрыться мурашками.              Я захлопала ресницами, нарочно надув губы:              — Ещё!              — Где тебя погладить, киса? — с откровенным восторгом пророкотал он, разглядывая меня.              — Везде-везде!              Он гладил медленно, с ленивой небрежностью. Но недолго. Его пальцы, уже согревшиеся, нагло и стремительно скользнули под юкату, и с моих губ сорвался предательский стон. Воздух в комнате мгновенно сгустился, стал тяжёлым и сладким.              Я всё ещё хотела дуться, но его руки разжигали во мне другой огонь. Обида испарилась. Я не заметила, как оказалась спиной на татами, с распахнутой тканью. Всё тело дрожало, пока его озорной, безжалостный язык исследовал самые чувствительные точки.              Я вцепилась пальцами в его белые волосы, держала, пока он не заурчал в ответ на мою буйную ласку, — низкий, довольный гул, от которого внутри всё отзывалось вибрацией.              Мир сжался до точки — до прохлады его кожи на пылающих бёдрах и прерывистого дыхания между ног.              Потом — вспышки жара, скользящие от низа позвоночника. Стон, переходящий в смех, учащённое дыхание. Я выгнулась, содрогнулась в немой судороге и замерла, беспомощная и разбитая.              Тишина. Только биение сердца в ушах и мелкая дрожь в коленях.              — Ещё, киса? — он прикусил нежную кожу на внутренней стороне бедра, и по телу пробежала новая волна огня.              — Хочу… на кроватке… — простонала я, пытаясь поймать дыхание.              — Понял тебя, — ухмыльнулся он и поднял меня на руки. Я вся безвольно повисла на его шее, хихикая сквозь истому, пока он нёс меня в спальню.              Воздух там был плотным, пульсирующим между нашими телами. Его ладонь поползла вверх по животу, ведомая тем самым первобытным «хочу». Пальцы протиснулись между грудей, и кожа под ними вспыхивала. В его прикосновениях не было спешки — лишь ненасытное, хищное внимание к каждой моей реакции.              Его ладонь скользнула вбок, сжимая мягкую грудь в собственнической хватке. Дыхание опалило кожу, и я застыла, пытаясь сдержать дрожь. Но тело выдало. Сердце колотилось в горле, сосредоточенность таяла. Он растапливал во мне лёд, который я сама же наморозила за эти дни.              Его пальцы дразнили, и резко сомкнулись на соске — от этого властного прикосновения перехватило дыхание.              Я шагнула навстречу, оказавшись между его ног. Колени вжались в матрас. Я оседлала его, не оставляя шанса на отступление, прижавшись влажным теплом к его обнажённой, готовой твёрдости. Сознательным, плавным движением бёдер я вызвала у него не привычный смешок, а хриплый выдох. Звук оголённого желания.              Моя ладонь легла на его горло, прижимаясь к коже, под которой трепетало адамово яблоко. Тоширо тяжело вздохнул. Я чувствовала его яростный пульс, его потяжелевший взгляд, его желание. Бирюзовые глаза вспыхнули так ярко, что в них можно было утонуть.              — Можешь сильнее, я выдержу, — прошептал он, подталкивая к краю.              Я без колебаний сжала основание его горла и резко, жадно качнула бёдрами, лишая нас обоих терпения. На его лбу проступили вены, но это зрелище лишь подстёгивало.              — Сядь на меня, киса, — прохрипел он.              Мой взгляд прилип к его губам — манящим, вызывающе влажным. Я наклонилась, коснулась языком. Коротко лизнула, почувствовав солоноватый привкус, а потом мой язык скользнул в его рот. Я жадно целовала его, не в силах остановиться. Сходила с ума, глухо стонала, отдаваясь каждому мгновению.              Его ладони сжали мои ягодицы с нетерпением. Пальцы вжались в плоть, приподняли меня. Дыхание окончательно перешло в сбитый ритм.              Я подалась вперёд, ослабив хватку на его шее, и, не отрывая взгляда, повела рукой вниз по линии его пресса, сквозь напряжённую дрожь в мышцах. Мои пальцы нашли его и направили внутрь себя. Медленно. Смакуя каждую каплю растущей близости. Впитывала его в себя, растягиваясь в оглушительных ощущениях.              Когда я опустилась до конца, наш мир сузился до шёлкового скрипа под нами и двух тел, сплетённых в одно. Его пальцы вплелись в мои волосы, надавив на затылок, а другая рука легла на моё горло, притягивая к себе в жадном, глубоком поцелуе.              Вес ладони пронзил позвоночник теплом, в котором смешались тревога и восторг. Этот властный жест оказался глубже любых слов. Мне это было необходимо.              — Сильнее, — выдохнула я, толкнув бёдрами и насаживаясь глубже. — Держи меня.              Он ответил таким же резким движением навстречу. Дыхание застряло в горле. Вся моя сущность сконцентрировалась в двух точках: под его ладонью и в глубине, где наши тела соединялись.              Не было ни капли страха. Только жар, гулкий пульс и трепетное ощущение, будто он держит в руках меня всю. И от одного этого осознания я добровольно растворялась.              Тишину рвали лишь стоны и ритмичный шорох простыней под моими коленями.              Я была сверху, чувствуя власть над ним. С наслаждением наблюдала, как он стискивает челюсти в сопротивлении. Мои бёдра скользили по нему в плавном, вязком ритме. Каждое движение вдоль его пульсирующей длины отзывалось глухим ударом сердца. Каждый новый толчок был выдохом: «ты мой».              Его пальцы впивались в бёдра, будто он боялся, что я исчезну. И он входил в меня с таким послушанием, будто исчезал внутри. Его руки сжимали, оставляя отпечатки на покрасневшей коже — метки зависимости.              Я блаженно запрокинула голову, растворяясь в сладкой наполненности. Сквозь полуприкрытые ресницы я видела его взгляд — пристальный, интенсивный. Он ловил каждую эмоцию на моём лице, словно боялся упустить момент, когда маска полного контроля наконец дрогнет.              — Тоширо… — губы разомкнулись в немом крике.              Он резко сел. Вошёл глубже и впился зубами в изгиб шеи. С одержимостью коллекционера, ставящего клеймо. Боль была острой и сладкой. Я выгнулась, прижимаясь мягкой грудью к его твёрдой, сжимаясь вокруг него в спазме.              Его зубы вгрызались, оставляя следы, которые невозможно было спутать ни с чем. Чтобы доказать, кому я принадлежу.              Когда я сильно прикусила губу, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, он оторвался от моей кожи, вдыхая мой приторный запах, и провёл по укусу языком, — неторопливо, с собственнической жадностью.              Моя власть над ним была иллюзией, которую он мне позволял. Я думала, что веду его, а на самом деле следовала за ним в бездну.              Я склонилась к нему, пропустила пальцы сквозь белые волосы на затылке и оттянула. Позволила своим бирюзовым прядям скользнуть по его лицу, едва щекоча. И без жалости впилась зубами в его плечо, чувствуя под губами напряжённую мышцу. Его ответный шипящий выдох смешался со стоном, а руки сжали бёдра так, что наутро обязательно останутся синяки.              Боль и удовольствие переплелись в безумном ритме, став неразличимы. Каждый укус был иероглифом нашего общего языка. Мы писали на друг друге историю нашей одержимости.              Мы не искали нежности. Мы искали самих себя. Истину, запечатанную в укусах: «Ты часть меня. Ты — мой, а я — твоя».              Когда я вскрикнула, заливаясь дрожью, он снова накрыл моё горло губами — чтобы продлить моё удовольствие. Чтобы я помнила: это не просто наслаждение. Это я сама. И в этот момент я поняла, что это не было победой или поражением. Это было возвращением — к себе, к нему, к тому, чем мы стали друг для друга.              Его движение внутри меня не останавливалось, пока он, вновь опустившись на спину, не пульсировал во мне, изливаясь с глухим вздохом. Мои бёдра дрожали, двигались ему навстречу медленно и тягуче, вытягивая каждую каплю блаженства.              Он смотрел на меня затуманенным взглядом. Его шея была покрыта следами, губы припухли. Но всё равно тянулись ко мне. Снова и снова. Я была огнём, который не смог потушить даже ледяной капитан. Он рассматривал моё исписанное укусами тело всё ещё голодным взглядом. Его тело кричало, что он не может насытиться. Ему было безумно мало. Так же, как и мне.              Он приподнялся, и его губы коснулись свежего укуса на моей ключице.              — Хорошая моя, ещё раз осилишь? — его голос звучал глухо и ласково.              Его на удивление мягкий язык осторожно скользнул по укусу. Слишком заботливо. Эта ласка ранила глубже зубов.              Я только кивнула, жмурясь от наслаждения, и его руки вновь обхватили мои ягодицы.              Он снова толкнулся, вопреки недавнему оргазму. Заставляя тело отозваться новой волной. Каждый новый укус жёг не только кожу, но и рассудок.              Все было слишком: движения, дыхание, мы. Но именно это вело к освобождению, к самой грани, где хотелось кричать от наслаждения. В этом всём была особая сладость.              Он перевернул меня, прижав к матрасу. Вошёл резко. Глубоко. Его ритм не оставлял места для мыслей — только жар.              Его ладонь лежала на горле, сжимая в утешающем жесте. Он удерживал меня на грани, где рождается чистое удовольствие.              Всё сплелось в вихрь: сладкое удушье, напряжение, закручивающееся в тугой, живой клубок внизу живота, и волна эйфории с каждым его точным, выверенным движением. Он находил отзвук в каждой клетке, заставляя всё моё существо вибрировать.              Я прикрыла глаза, отпуская контроль. Позволила себе тонуть.              И когда я почти достигла дна, ощутив, как всё внутри сжимается в предвкушении разряда, он оторвался от моих губ. Его пальцы разжались, впуская в мои лёгкие воздух. Взрыв был оглушительным — тело выгнулось в судороге, и мир обратился в ослепительную вспышку.              Я чувствовала, как моё тело ломит от приятной боли, как мышцы ноют от сладкого перенапряжения, как внутри всё пульсирует и медленно, нехотя отпускает. А он, почувствовав эту волну, на несколько последних, настойчивых толчков поглубже уходя в меня, наконец замер, издав сдавленный стон у моего уха. Его вес, внезапно ставший тяжёлым и уютным, придавил меня к матрасу.              Сознание поплыло. Я смутно почувствовала, как Тоширо уложил меня на подушки, накрыл одеялом и своей тяжёлой рукой притянул к себе. Его дыхание уже выравнивалось, становясь глубоким и ровным, как вдруг он тихо хмыкнул в темноту:              — Опоздал, Учиха.              В дверном проёме замерла фигура Итачи. В белом косоде и синих хакама он был похож на призрака. От него тянуло холодом ветра и одиночеством.              — Ты что, решил облазить каждый закоулок? Дурак… — сквозь наступающий сон пробормотал Тоширо, так и лёжа спиной к двери и ещё крепче прижимая меня к себе. В его голосе не было злобы, лишь усталое, почти братское раздражение. — В холодильнике… Чтоб всё съел.              Итачи не ответил. Бесшумно скользнув, он присел на край кровати. Его пальцы на мгновение коснулись спутанной бирюзовой пряди. Прикосновение было лёгким, как падающая снежинка, но под кожей оно разожгло знакомое тепло, которое могло исходить только от него.              Он растворился в темноте и вернулся через несколько минут, в домашней юкате, с распущенными влажными волосами. Его тёмный силуэт, казалось, впитал в себя весь свет. Взгляд скользнул по нам, и губы дрогнули в едва заметном движении, в чём-то среднем между улыбкой и выдохом.              Мы развалились по кровати с той хаотичной грацией, что свойственна только кошкам. Казалось, наша возня перед сном была неистовым поединком за территорию, и теперь победитель занимал всё завоёванное пространство. Итачи же всегда втискивался на оставшийся островок, обволакивая меня своим теплом, словно тень, наконец нашедшая тело.              Можно было подумать, что Тоширо, мощнее и шире костью, должен был доминировать. Но моей дерзости не было предела — я давно и бесповоротно завоевала место поверх них обоих. Как и сейчас: из одеяла торчала моя обнажённая нога, ступня которой указывала строго перпендикулярно остальному телу, упираясь прямо в бок Тоширо. А тот, словно послушный пёс, охраняющий свой пост, не смел пошевелиться. Привык.              Итачи бесшумно скользнул на шёлковые простыни, устроившись за моей спиной вплотную, вливаясь в наш причудливый узор. Его тело прильнуло ко мне, и я сквозь сон почувствовала, как его дыхание изменилось. Оно стало чаще и глубже, теряя свой привычный, безупречный ритм.              Он уткнулся лицом мне в затылок, с тихим, одержимым стоном. Он утопал в этом аромате — сладком, пьянящем запахе спелой клубники, который въелся в кожу и смешался с моим собственным. Это сводило его с ума.              Его пальцы медленно, с благоговейным трепетом погрузились в спутанные бирюзовые пряди. Он перебирал их, чувствуя текстуру, запутывал и снова распутывал. Он соскучился. За эти четыре долгих дня. До боли. Но не посмел разбудить меня. И он просто наслаждался. Безмолвно, трепетно. Дышал мной, как целебным воздухом после долгого удушья.              Его ладонь скользнула по плечу — я была горячей, пропитанной солнцем. Потом ниже, коснувшись холодного металла обручального кольца на безымянном пальце — подарка Тоширо. Он задержался на нём, и под прикосновением металл постепенно начал согреваться, впитывая его жар, становясь частью этого момента. Ни слова не было сказано. Только его дыхание в моих волосах, и рука, плетущая узоры на коже.              Тоширо — нерушимый лёд. Итачи — безмолвная тень. А между ними — я.              И под этот немой, ласковый ритм, под этот беззвучный гимн тоске и обретению, мы все трое уснули. Мои мысли растаяли, и впервые за эти долгие дни я почувствовала — дом, наконец, полон.