Глава 54. Всё на своём месте
11 октября 2025 г., 20:17
13 августа
Сознание вернулось ко мне не через образы, а через запах. Сладкий, маслянистый аромат жареного риса и овощей с яйцом, тонкие нотки соевого соуса и... что-то ещё, едва уловимое, от которого сердце ёкнуло и забилось чаще. Я лежала, свернувшись клубочком в одеяле, словно обиженная кошка, у которой украли самую тёплую подстилку. Вдыхала этот родной аромат. Не только запах Тоширо, а ещё... И тогда я почувствовала. Он здесь. Его присутствие ощущалось как тень, упавшая на солнце: сначала — тяжесть, потом — жар. Я узнала его чакру. Ровную, глубокую и тихую, словно тлеющие угли под слоем пепла. Здесь, в нашем доме, на кухне. Всё внутри застыло на секунду, а потом сорвалось с места. Во мне забурлила обида — тихая, упрямая, как ручей, размывающий берег. «Целых четыре дня!» Я кинулась с места, как бешеная, не обращая внимания на наготу. Не бежала — летела, снося всё на своём пути. Дверь в кухню распахнулась с таким грохотом, что даже Тоширо, сохранявший ледяное спокойствие, дёрнул плечом. Но мой взгляд приковался только к нему. Он стоял у плиты. Совершенно невозмутимый. В тёмной юкате, бесшумно помешивая сковороду. Длинные чёрные волосы привычно собраны в низкий хвост. Спина — прямая, выправка такая, будто он разрабатывал стратегию боя, а не жарил завтрак. Из горла вырвался рык — не человеческий, а дикий, тигриный, и я рванула вперёд. Итачи начал оборачиваться на звук — его тело мгновенно напряглось, готовясь парировать атаку, но вдруг... он замер. Не просто замедлился, а будто врос в пол. Его цепкий взгляд застыл на моём лице. Глаза расширились, тело оцепенело. Он не двинулся, чтобы остановить меня. Просто стоял, заворожённый. У меня не было времени гадать, что он там увидел. Его внезапная неподвижность стала моим шансом. Я оттолкнулась от татами, подавшись вперёд — резкий бросок дикой кошки. В следующее мгновение мои бёдра обхватили его шею. Всё моё тело, словно туго сжатая пружина, рывком перевернулось через его голову. Мы рухнули на пол с глухим стуком. Он принял удар на себя, смягчив падение. Я оказалась сверху, оседлав его, вцепившись пальцами в ткань его юкаты. Грозно уставилась на него, пытаясь понять причину паралича. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, будто он не спал все эти дни. — Дурак! Глупый кошак! — зашипела, тыча ему пальцем в грудь. — Где ты был?! Я думала, ты потерялся! Ты не бродячий! Я... Слова перехватило в горле. Гнев выплеснулся наружу беспорядочными ударами по его плечам и груди. Он не сопротивлялся. Лежал и смотрел на меня своими глазами — глубокими, как ночное небо. В них не было ни укора, ни оправдания. Лишь тихое, всепонимающее принятие. Его спокойствие взбесило меня ещё сильнее. Я наклонилась и впилась зубами в его ключицу. Он не издал ни звука, лишь его веки дрогнули. Провела ногтями по его шее, оставляя на бледной коже алые полосы. Я была бурей, бушующей на его невозмутимой глади. И так же внезапно, как и началась, буря утихла. Силы оставили меня, и я обмякла. Моё обнажённое тело прижалось к его груди, впитывая знакомый жар. Лицо уткнулось в изгиб его шеи. Из горла вырвался горловой, жалобный звук. — ...Я так скучала, дурак, — прошептала я, и голос дрогнул. Его руки, до этого лежавшие по швам, наконец поднялись и мягко обняли меня. Одна ладонь легла на затылок, вторая — на спину, прижимая так крепко, будто хотела вдавить в себя. И вдруг стало тихо. Только его дыхание над макушкой — ровное, уверенное. Всё остальное выгорело. А потом он медленно опустил ладонь мне на живот. Пальцы, тёплые и твёрдые, обвели невидимую пока ещё округлость, будто прикасаясь к хрупкому и священному. — Доброе утро, — прошептал он у самого уха, обжигая. — Вам троим. Я вздохнула. Глубоко, всхлипывая, но с улыбкой. Его ладонь зашевелилась, скользнула чуть ниже, к бокам, вверх — обнимая мой живот. Круговое, медленное движение. В нём было всё: тепло, нежность, защита. — Ты делаешь это нарочно... — прошептала я, накрывая его руку своей. — Да, — честно ответил он, и его дыхание сдвинуло прядь моих волос. — Чтобы ты запомнила: ты не одна. И никогда больше не будешь одна. «Ах ты хитрый кошак! Знаешь, как подобраться к самой сути...» Я сделала усилие и приподнялась, чтобы посмотреть ему в лицо, собирая вокруг себя рассыпавшееся достоинство. — Ты знаешь, какое наказание положено за такие провинности? — я подбоченилась, глядя на него сверху вниз. Внутри всё ещё дрожало — дикая смесь злости, облегчения и пьянящей радости от того, что он здесь. Подо мной. Мой. Его взгляд скользнул по моему обнажённому телу — медленный, изучающий. Он прошёлся по плечам, ключицам, задержался на дрожащей коже груди, словно впитывая каждую деталь. Он не отводил взгляда. В нём не читалось ни протеста, ни страха — лишь тихое приятие своей участи и странная готовность. — Говори. Я хищно оскалилась. — Ты будешь меня гладить. Долго. И много. Пока я не скажу «хватит». Пока каждая клеточка моего тела не почувствует, что ты вернулся. Он кивнул без колебаний. Его пальцы начали медленное, гипнотическое движение по моей обнажённой спине. Сначала — лёгкие поглаживания, потом — глубже, увереннее, разминая застывшие узлы напряжения. Моё тело ответило низким вибрирующим гулом, нараставшим с каждым движением. Я вжималась в него, как котёнок в печку, чувствуя, как мышцы плавятся под его ладонями. — И здесь, — боднула я его подбородок. Он послушно перенёс внимание на мои волосы. Его пальцы распутывали бирюзовые пряди с такой бережностью, словно зашивали раны, оставленные одиночеством. Это было так блаженно, что я готова была простить ему всё. — Если ещё раз исчезнешь так надолго, я... я привяжу тебя к нашей кровати, — пробормотала я, упрямо ворочая носом. — Согласен, — отозвался он, без промедления. «Ну я тебе устрою...» С другого конца стола раздался сдержанный хмык. Тоширо, до этого глубоко занятый своей пиалой, поднял взгляд. В его глазах — насмешка, но под ней читалось что-то другое: спокойное одобрение. — Вставайте, пока завтрак не остыл, — сухо заметил он, отодвигая пустую чашу. — И прекратите валяться на полу. Вы же не котята. — А мы и есть котята! — возразила я, сильнее прижимаясь к Итачи. — Самые настоящие. И наш большой тёмный кошак теперь никуда не денется. Правда? Итачи не ответил. Просто обнял крепче. Молчание было красноречивее любых клятв. Прежде чем я опомнилась, он уже поднялся со мной на руках и понёс к столу. Тоширо с обречённым вздохом принялся накладывать мне завтрак — видимо, понял, что из этих объятий я не выберусь добровольно. Итачи усадил меня к себе на колени, и его пальцы вновь легли на мои плечи. В их прикосновении читалась лёгкая дрожь — усталости или сдерживаемого волнения. — Продолжай, — велела я, закрывая глаза. Его руки скользили по моей коже, вылепливая новую, целую меня. Но в его прикосновениях была странная избирательность — будто читал невидимую карту на моём теле. «Почему он так мягко касается именно этих мест? Может из-за укусов Тоширо?» Пальцы вплелись в волосы, распутывая прядь за прядью. Каждое движение было молитвой: «Я здесь. Я вернулся. Я твой». — Слишком мягко, — проворчала я. — Гладь как хозяйку, а не котёнка. Нажим послушно усилился. Его пальцы стали твёрже, увереннее, спускаясь к пояснице. Тепло растекалось по телу, вытесняя последние ледяные остатки одиночества. — Так лучше, — пробормотала я, чувствуя, как тает обида. В этот момент Тоширо поднёс ложку с рисом к моим губам. Его взгляд на мгновение задержался на моей груди, в глазах мелькнул хищный блеск. — Открывай, киса, — сказал он с привычной суровой нежностью. Я послушно раскрыла рот, не сводя с него глаз, чувствуя, как Итачи пальцы замирают на спине — тёплые, почти горячие точки. — Этого здесь не было, — его шёпот обжёг мне ухо, — и здесь... тоже. Он смотрел на меня так, будто я совершила чудо, предназначенное только для него. Тоширо фыркнул и протянул мне чашку с чаем. — Солнце слишком поцеловало? Мордашка как переспелый персик в крапинку. Просто прелесть, — он грубовато-нежно ткнул пальцем в мою щёку. А гортанное «р» прокатилось урчащим языком прямо по сердцу. Что-то щёлкнуло в сознании. Я сорвалась с места и подбежала к полированному шкафу. И увидела. Россыпь золотистых веснушек на носу и скулах, которых ещё вчера не было. Я обернулась к Итачи, широко улыбаясь: — Ня-ха! Так вот что ты там разглядывал! Когда я вернулась, началась игра контрастов. Руки Итачи разминали мои мышцы, а взгляд благоговейно изучал новые веснушки, словно звёзды на ночном небе. Тоширо тем временем с детской непосредственностью тискал мои щёки: — Мягкая, помню тебя в детстве летом, вся пятнистая! Обожаю, когда ты как булка с корицей. Аппетитная, так и хочется съесть. Я смотрела на них и понимала: один любил меня как вечную тайну, другой — как родной дом. Мой взгляд упал за тонкую книжечку, лежавшую рядом с чёрной чашкой Итачи. «Инструкция по эксплуатации. Мобильный терминал». Я представила, как он штудирует её от корки до корки. Он же не мог просто включить и разобраться — нет, Учихе Итачи требовалось досконально изучить теорию, прежде чем переходить к практике. Уголки моих губ дрогнули в коварной ухмылке. — Что? — тихо спросил он. — Что? — я блаженно потянулась. — Просто представляю, как ты тут осваивал премудрости цивилизации. Тоширо усмехнулся, указывая на свою пустую тарелку. Итачи, наверняка, приготовил и для него. Слаженно, молча, как две шестерёнки в одном механизме. — Он не только инструкцию изучил, — ввернул Тоширо, отламывая кусочек омлета. — Вчерашних онигири-котов тоже съел. Всех до единого. Итачи сохранял каменное спокойствие, но его пальцы на моей талии слегка сжались. Уголок его глаза дёрнулся. — Они были очень... выразительные, — тихо, почти формально произнёс он, и в его ровном голосе я уловила самые настоящие, глубокие извинения. Тоширо оскалился, явно получая удовольствие. — Учиха тут сам чуть не разревелся, пока их ел. Смотрел на эти несчастные мордочки с таким видом, будто совершает ритуальное харакири. Я чувствовала, как по моей спине пробежала волна сдавленного смеха Итачи. Гордо вздёрнув нос, я сделала вид, что страшно обижена. — Сам виноват! Нечего было пропадать. Пусть теперь знает — мои онигири-коты хоть и грустные, но справедливые. Итачи молча склонил голову, его губы прикоснулись к моему плечу. Это было и «согласен», и «прости», и «благодарю». Позже, Тоширо сидел слева в почтительной тишине. Он уже прибрался и теперь не вмешивался, лишь наблюдал. Я приоткрыла один глаз и поймала его взгляд. Он ответил мне лёгким движением брови — знак, что видит всё, понимает и... одобряет. «Ты права. Он заслужил. Пусть потрудится», — читалось в его молчании. Это придало мне сил. Я прикрыла веки, полностью отдавшись ощущениям и тихо, протяжно замурлыкала, смакуя каждую нотку наслаждения. Ёрзнула, устраиваясь удобнее, но предательское порхание в животе не давало сосредоточиться. Итачи не сбавлял темпа. Напротив, его прикосновения стали настойчивее, будто он хотел доказать не только мне, но и Тоширо, что знает моё тело наизусть. — Не останавливайся, — прошептала я, и слова повисли в воздухе, горячие и влажные. Его пальцы поползли ниже — к бёдрам, к икрам. Он массировал, разминал, поглаживал, как самый нежный кот в мире. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, кровь приливает, а всё тело становится мягким и податливым, как хорошо замешанное тесто. Его руки помнили, где чесать, где гладить, где просто лежать тяжёлым, успокаивающим грузом. — Довольна, киса? — голос Тоширо вдруг прозвучал прямо у моего уха, прохладный и хриплый. — Мр-р... Почти, — выдохнула я, чувствуя, как всё наполняется сладкой истомой. — Пусть продолжает... Ещё немножечко... Тоширо кивнул. — Справедливо. Нарвался, Учиха. Они переглянулись без слов. Воздух наэлектризовался. Всё началось с затылка. Чуткие пальцы Итачи погрузились в мои волосы, продвигаясь от затылка к макушке, заставляя каждый нерв встрепенуться. Они расходились веером, а затем плавно стискивали пряди у корней, сметая пелену напряжения. Я вздохнула, чувствуя, как дрожат веки. От копчика по позвоночнику заскользили мурашки, я выгнулась, сжимая бёдра. Потом его ладони легли на шею, терпеливо, не спеша, растворяя узлы напряжения своим жаром. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным, нажим был идеален. Он не пропускал ни сантиметра, заставляя меня постанывать от нахлынувшего облегчения. «Вот бы эти пальцы... больше...» — мысль заставила меня сглотнуть. Когда его пальцы коснулись ушей, я вздрогнула. Они с непозволительной нежностью, погладили мочки, прошлись по завиткам раковин — запретный приём, отозвавшийся тугим клубком в самом низу живота. Это было так интимно, что я застонала. Взгляд поплыл, а дыхание перехватило. И в этот момент Тоширо приблизился. Его ледяные пальцы легли на мои стиснутые бёдра, составляя контраст горячим ладоням Итачи. Он начал мять сначала осторожно, потом властно, почти хищно. Большие пальцы впивались во внутреннюю поверхность, близко к самому сокровенному, вызывая нарастающую, томительную пульсацию. Я застонала уже по-другому — не от расслабления, а от возбуждения. Две пары рук работали в унисон, доводя до исступления. — Я вернулся, — прошептал Итачи в ухо. — И я весь твой. Рука Тоширо скользнула выше, между ног, уверенным и твёрдым движением. Он не гладил, а тискал, создавая необходимое, безжалостное давление, и меня накрыла волна жара. Это был не танец двоих — это было возвращение третьего. Восстановление баланса. Их руки стирали не только обиду, но и память о пустых днях. Всё смешалось — дыхание, прикосновения, шёпот. Тело выгнулось в немом крике, смывая последние остатки гнева. Я лежала без сил, прерывисто дыша, чувствуя, как прикосновения Итачи стали нежнее, превращаясь в колыбельную. Сознание уплывало, а рука Тоширо мягко легла на низ живота, закрепляя победу. Веки налились тяжестью, тело стало невесомым. Взгляд Итачи на миг стал красным. В последние мгновения перед тем, как погрузиться в сон, я чувствовала, как палец Итачи проводит по веснушкам, а Тоширо с хищной жаждой впивается пальцами в подрагивающие бёдра. «Я — их. Карта звёздного неба и спелый персик. Одновременно...» Наказание было исполнено. И для нас троих оно оказалось сладким. И тогда мне приснился сон. Слишком реальный, наполненный до краёв ощущениями. Только он мог сотворить такое. Гендзюцу. «Я стояла на солнечной улице, одетая в голубое кимоно. Рядом стоял Итачи, но не усталый и виноватый, а спокойный и собранный. — Где мы? — оглянулась я. — Там, где тебе больше не будет страшно, — он мягко протянул руку ладонью вверх, приглашая. — Я покажу тебе наш дом. Весь. И началось наше путешествие. Он водил меня по городу, как по страницам книги, и учил читать его улицы. Мы шли медленно по главным улицам, и он указывал на ориентиры: — Запомни эту чайную с красным фонарём. Повернёшь за неё — попадёшь на рынок, где продают лучшие персики. Мы играли в догонялки по узким переулкам, как я любила. Он позволял мне догнать себя у стены, заросшей глициниями. — Вот видишь, ты уже запомнила, что этот тупик ведёт к саду старого храма. И я хихикала, довольная. — Смотри: патрули одиннадцатого отряда идут по этому маршруту каждый час. Их легко узнать... — Они похожи на свору собак, — заключила я, оглядывая офицеров-бандитов. — А это — студенты Академии. Если заблудишься, можешь спросить у них дорогу, они обычно помогают, — невозмутимо продолжил Итачи. С особой тщательностью он подвёл меня к трём местам. К поместью моих родителей: — Сюда ты сможешь прийти одна. Всего два поворота от главной улицы. К зданию Академии духовных искусств: — Я буду здесь. Эта дорога ведёт прямо к нашему дому. Никаких лабиринтов. И к казармам десятого отряда: — А здесь — он. Всегда. Дорога от нашего дома займёт не больше двадцати минут. Ты никогда не потеряешься. Никогда. Мы закончили прогулку на холме, с которого был виден весь Сейрейтей. Итачи стоял за моей спиной, обнимая. Его подбородок касался моей макушки. — Запомнила? — тихо спросил он. — Всё, — кивнула я, прижимаясь к нему. — Я всё запомнила. Спасибо. Я чувствовала, как иллюзия начинает таять. Последнее, что я видела, — это его улыбка, редкая и по-настоящему счастливая.»* * *
Пробуждение пришло ко мне не спеша, будто я всплывала со дна глубокого тёплого озера. Сознание медленно рассеивало остатки сна, и сквозь эту дымку пробивалось странное, почти забытое чувство — полный, всеобъемлющий покой. Тело было тяжёлым и ватным, но ни одна мышца не ныла от привычного затаённого напряжения. «Эти двое...» Я была в нашей спальне. Полуденное солнце, яркое и настойчивое, заливало комнату, а в голове моей лежала чёткая, ясная карта всего Сейрейтея — не просто знание дорог, а память о том, как мы с Итачи прошли их вместе. Игра в догонялки, запах жареной лапши, его рука в моей — всё это стало частью меня. Я знала дорогу домой. Ко всем моим домам. Кошмар заблудиться навсегда, стать ничьей, потерянной кошкой растворился, словно туман под лучами Шарингана. Я лежала, прижавшись к Итачи. Его палец скользил над моей кожей, очерчивая контуры веснушек. Когда он коснулся потемневшей родинки на плече, я окончательно пробудилась. — Проснулась? — его голос вибрировал в груди. Я открыла глаза и увидела их. Итачи сидел сбоку, на подушках, его профиль был отточенным и ясным. Тоширо стоял у края постели с подносом, ломившимся от еды. — Доброе утро, спящая красавица, — оскалился он. Итачи протянул чашку в виде рыжей кошачьей лапки. Аромат мяты и чего-то цветочного, окутал меня, как невидимая пелена. — Меня усыпили, — пробормотала я, садясь. — Без спросу. — Другой способ утихомирить тебя пока не найден, — сухо парировал Тоширо, укладывая передо мной поднос, где дымилась простая, сытная еда. Пахло рисом, рыбой и чем-то безмерно родным, от чего щемило под сердцем. Моё ворчание застряло в горле. Они действовали как единый механизм, где одна шестерёнка — нежность, другая — терпение. Пока я ела, чувствуя, как тепло разливается по жилам, Тоширо изучал меня взглядом. В бирюзовых глазах читалось странное сочетание насмешки и одобрения. С последним кусочком, ко мне вернулась энергия — незримые крылья, жажда движения, зуд в кончиках пальцев. — Так! — я отставила вылизанную тарелку с игриво-подмигивающей мышью, глядя на которую Итачи и Тоширо только вздохнули. — Я полна сил! Пора наводить тут красоту! И повела их по своим владениям с гордостью льва. Воздух в саду звенел от пчелиного жужжания и пах влажной, живой землёй. — Смотрите-смотрите! Это смородина, а здесь — лучок! А эти яблони... Тоширо осматривал грядки с видом командира, инспектирующего укрепления. Он ткнул ступнёй в рыхлую, тёмную землю. — Полив организован? Дренаж? Его скепсис был холодным морем, о которое разбивались мои восторженные волны. Но где-то в глубине, за этой суровой маской, я слышала скрытое участие, его странную, колючую форму заботы. Итачи же был безмолвным воплощением одобрения. Он шёл за мной по пятам. Глубокий взгляд скользил по каждому листку, по очищенной от сорняков земле. Один из саженцев стоял чуть криво. Он наклонился, поправил его с хирургической точностью. Мой взгляд скользил по саду, пока не упал на пустой, залитый солнцем угол, где трава была особенно сочной и густой. И тут меня осенило. Мысль ударила, как молния, зажигая всё внутри. — Курочки! — воскликнула я и даже подпрыгнула от собственной догадки. — Конечно! Во-первых, яйца! Всегда свежие, полезные! Во-вторых, тепло — пусть бегают, оживляют двор! В-третьих... — я нахмурилась, прищурившись в сторону дома, — будет неприкосновенный запас на чёрный день. И петух. Один. Большой. С характером! В груди разлилось тёплое чувство — то самое, когда сердце подсказывает, что поступаешь правильно. Я повернулась к ним, протянув палец к солнечному пятну. — Вот здесь, в этом углу, — не хватает курятника! А перед домом — пруда! Чтобы было совсем уютно, по-настоящему! Тоширо вздохнул — тот самый, долгий, предвидящий горы работы. — Я только приручил дикую кошку, а теперь у нас будет курятник. Великолепно. Но Итачи, не меняясь в лице, просто спросил: — Сколько кур ты хочешь? И в этой фразе прозвучало безоговорочное: «Идея принята. Приступаем к исполнению». Ошеломлённая такой поддержкой, я тут же загорелась. — Сначала пруд! Я стояла на отмеченном мной месте, сжимая в руках древко лопаты, чувствуя, как по пальцам бегут мурашки от предвкушения. — Ну что, мои хищники, пора творить цивилизацию! — объявила я, подбрасывая инструмент. — Будет у нас озеро! — Или живописное болото, — пробормотал Тоширо, скептически окидывая взглядом мою разметку. — Твой скепсис — это хорошо замаскированный оптимизм! — отозвалась я, хлопнув в ладоши и складывая печати. Земля под ногами дрогнула, послушно вздыбилась, а потом, как мягкое тесто, начала оседать внутрь. Я вела чакру легко, играючи, и вскоре перед домом зиял ровный овальный котлован — глубокий, но с плавными, пологими краями, чтобы можно было и купаться, и, если захочется, устроить бой на воде. — Вот так! — выдохнула я. — Просторно, красиво! — И место для головокружительных ныряний, — хмыкнул Тоширо, но в его глазах я ловила отблеск живого интереса. И тогда вперёд шагнул Итачи. Его пальцы уже складывали печати. Движение было столь же беззвучным и неотвратимым, как течение самой воды. Вскоре водная гладь, дрожа, застыла в чаше, превратив её в идеальное зеркало. — Теперь летом будем купаться! А зимой — каток! — обрадовалась я. — Каток я могу организовать хоть сейчас, — усмехнулся Тоширо. — Эй! — я замахала руками. — Рыбки замёрзнут! — Какие рыбки? — уточнил он, но по прищуру я поняла — он уже догадался. — Те, которых мы купим! Прямо сейчас! — хитро скалясь, ответила я и состроила самую невинную мордочку: — Сначала красивые, а потом... откормлю. Пусть пожирнее станут! «И этих двоих тоже, ня-ха-ха!» — Аквариум с прицелом на обед, — сухо диагностировал Итачи. — Я — дальновидная хищница. Еда — это самое главное! Итачи едва заметно качнул головой, и я поймала на его губах тень улыбки. — Главное, чтобы она не решила откормить и нас. «Вот, демон! Мысли мои читает!» — мелькнуло в голове. — Боюсь, уже поздно, — парировал Тоширо, бросая на меня исподлобья взгляд, полный мнимой суровости. — Она готовит на весь отряд. Я облизнула губы и позволила себе самую хищную ухмылку: — Твои мускулы стали ещё сочнее. Он моргнул, потом сощурился и, наконец, рассмеялся — с хрипотцой, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Коварная женщина, — в голосе звенела гордость и то самое, что я всегда чувствовала в его взгляде — обожание. Я прыснула от смеха, беззаботно и громко, откинув голову назад. Итачи провёл пальцем по поверхности пруда. Волна разошлась мягкими кругами. — Она просто создаёт мир, в котором всем есть место, — сказал он негромко. — Даже тем, кого потом съедят? — поддел Тоширо. — Даже тем. Они оба смотрели на меня. Один — с откровенным восхищением, другой — с тем спокойным, глубоким теплом, от которого внутри всегда всё тает. Довольная, я присела на корточки, заворожённо глядя на пруд. План был готов. — Мы идём на рынок, — заявила я, поднимаясь. — Мне нужны куры. И рыбки. И материалы для курятника. — Как дорогу найдёшь? — спросил Тоширо, скрестив руки на груди. В его глазах читался дразнящий огонёк. Я гордо вздёрнула подбородок. — Итачи научил! Я всё прекрасно запомнила! Мы будем там через пятнадцать минут! Тоширо перевёл на него заинтересованный взгляд и поднял бровь. Тот лишь кивнул. Опять безмолвный диалог, понятный только им двоим. — Быстрее! Быстрее! — я почти тащила обоих за руки. — Пока всех красивых курочек не разобрали! — Кто в здравом уме разбирает куриц? — пробурчал Тоширо, но шёл с видом обречённого командира. — Те, кто хотят завтрак с яйцами! — отозвалась я, подпрыгивая. — Или ужин, — сухо добавил Итачи. — Никто их не съест! — возмутилась я и обернулась на ходу. — Они — семья! Тоширо закатил глаза. — Ещё скажи, что назовёшь их по именам. — Уже! — я гордо выпятила грудь. — Спорим, что-то символично-кошачье? — оскалился Тоширо, кидая взгляд на Итачи. Тот и бровью не повёл. — Очевидно. Дорога на рынок стала чудом — карта в моей голове вела нас без ошибок. Это было похоже на врождённое знание, которое было во мне всегда. — Вот видите! — хвастливо задрала я нос. Тоширо громко, с оттенком гордости за обоих, произнёс: — Учиха невероятен. Такого топографического кретина заставить найти дорогу — действительно чудо. Я лишь фыркнула, уже увлечённая вихрем базарной жизни. Носилась между прилавками, как ураган, выискивая самых «сообразительных» кур, самого «мощного» петуха. Они терпеливо следовали за мной, как верные тени, принимая и неся многочисленные покупки. У прилавка с птицами я вытащила из клетки чёрную курицу и прижала к груди. — Вот эту! Смотрите, у неё взгляд умный! Это Ночка! — Они все одинаковые, — констатировал Тоширо. — Нет! — я уже держала вторую, белоснежную и пушистую. — А это Снежка! Смотри, как похожа на тебя! — Только не начинай, — мрачно предупредил он. — Малышам имя выбираешь не ты. Итачи сохранял каменное выражение лица, но плечи его чуть дрогнули — сдерживал смех. — Поддерживаю, — тихо произнёс он. С рыбами повторилась та же история — я выбирала самых ярких, рубиновых и золотых, представляя, как они будут сверкать в нашем пруду.* * *
Вернувшись, я сразу потащила всех к воде. Итачи создал идеальную гладь — прозрачную, неподвижную, готовую принять новых жильцов. Опустившись на колени, я выпустила разноцветную стайку в прохладную глубину. — Ну, встречайте, ваше царство, — прошептала я. Рыбки метнулись вниз, рассыпаясь серебряными искрами, и вода мгновенно ожила, заиграв бликами. Солнце вовсю пекло, обещая ещё более мощный загар, а я уже стояла посреди двора, уперев руки в боки и окидывая взглядом «стройплощадку». В руке я сжимала свиток с «гениальным планом»: — Так! Место идеальное! Солнечное, без сквозняков! В этот момент из дома послышался грохот, звон железа и сдержанное бормотание. На пороге возник Тоширо, весь вооружённый инструментами. На лице была написана мрачная решимость. — Ну что, — прохрипел он, бросая к моим ногам груду досок. — Начинаем строить этот... дворец. Где чертёж, инженер? Я ткнула пальцем в свиток. Тоширо наклонился, прищурился. — Киса, что это? Пятно от варенья? Или птичка? — Это вентиляция! — возмутилась я. Он выхватил у меня свиток и швырнул его Итачи. — Учиха, разбирайся. У тебя с головой порядок. Итачи поймал свиток, развернул, изучил. На его лице на мгновение мелькнула тень мягкой усмешки. — Концепция жизнеспособна, — заключил он и начал выводить на чистой части точные линии. Я подпрыгивала рядом, пытаясь заглянуть. Началось строительство. Тоширо был ураганом — рубил и пилил с яростью, будто возводил крепость. Стружки летели, доски скрипели и вставали на место. Мышцы на его голой спине и плечах играли под кожей, а на лбу выступили капельки пота, которые он смахивал одним небрежным движением. Итачи творил тихую магию. Он расчертил на земле безупречный контур. Его движения были выверенными до миллиметра. Он не пилил, а резал будто масло по ровной линии. А я... Я была их вдохновителем, дирижёром и главной проблемой. — Тоширо, левее! Нет, правее! Совсем чуть-чуть! Итачи, смотри, какая красивая доска! Сделайте окошко побольше! Им же нужен вид на сад! И насест! — Если ты не перестанешь мельтешить, я построю клетку и для тебя, — буркнул Тоширо, не отрываясь от работы. — Тогда и мне сделай насест! — фыркнула я, кружась вокруг него. — Буду самой продуктивной! Чтобы было много-много малышей! Тоширо остановился, молоток застыл в руке. Он повернулся, и в его глазах заплясали озорные, опасные огоньки. — Для этого, — сказал он с притворной серьёзностью, — нужно будет постараться. Итачи, стоявший спиной к нам, замер. Тишина длилась долю секунды, а потом его плечи дрогнули от беззвучного смеха. Жар поднялся к моим щекам, и я впилась зубами в мускулистое предплечье Тоширо. Он резко дёрнулся и зашипел, но не одёрнул руку, а лишь повернул её, чтобы тыльной стороной пальцев, пахнущих деревом и потом, коснуться моей пылающей щеки. — Кусаешься? Значит, согласна с планом. К вечеру весь двор был усыпан перьями, опилками и моим хохотом. Курочки вовсю осваивали территорию, а Снежка уже проверяла прочность забора. И тут меня осенила новая идея. Пока они заканчивали работу, я подбежала к оставшимся доскам и с помощью чакры легко вытащила длинную балку. Таща её в угол сада, где две сосны образовывали арку. Они обернулись синхронно. Тоширо, с молотком в руке, поднял удивлённую бровь. Итачи выпрямился, смахивая стружку с тёмного рукава. — Куда собралась, киса? — голос Тоширо звучал спокойно, но с цепкой ноткой. — Качели хочу! — объявила я. Они обменялись взглядами. Тоширо оказался рядом, его рука легла на балку. — Не отвлекаю? — попыталась я вырваться, но его хватка была несокрушимой. Итачи бесшумно подошёл с другой стороны. Его ладонь легла на мою спину, согревая и успокаивая. — Ты никогда не отвлекаешь, — тихо сказал он. — Но позволь нам. Тоширо вздохнул, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. Он бросил взгляд на почти готовый курятник, потом на меня с самым непоколебимым выражением лица. — Учиха, — коротко бросил он. — Держи. Итачи принял у меня из рук тяжёлую балку, будто это была пушинка. Его пальцы легли на шероховатую древесину, изучая текстуру. — Здесь, — я указала на две крепкие, параллельные ветви. — Чтобы качаться высоко-высоко! Началась новая симфония созидания. Итачи кончиками пальцев превратил балку в гладкое сиденье. Тоширо оценивал прочность сосен. Я наблюдала, затаив дыхание, как их столь разные силы сплетаются воедино ради такой простой, почти детской радости. Они работали в унисон, словно делали это вместе всю жизнь. Через несколько минут качели висели под сенью деревьев — прочные и манившие полётом. Я забралась на тёплое сиденье. — Качните! Тоширо толкнул, и я взлетела со смехом, вырвавшимся из самой глубины души. — Нья-ха-ха-ха! Выше-выше! Я летела, а внизу они стояли рядом — Тоширо с редкой улыбкой, Итачи с отражавшимся в глазах моим бирюзовым пятном. Я знала — они всегда будут внизу, чтобы поймать, если я сорвусь. — Надолго её отвлечёт? — нарочно громко и дразняще поинтересовался Тоширо, возвращаясь к работе. — Закончим, — с показной серьёзностью отозвался Итачи. — Ня?! Вот я вам устрою! К закату мы сидели втроём на веранде. В саду слышалось сонное квохтанье, в пруду плескались рыбки, где-то в кустах трещали сверчки. Тоширо растянулся на полу, устроив голову на моих бёдрах. Его лицо выражало редкое спокойствие. Итачи прислонился к моему плечу, как опора, его тёмный взгляд блуждал по клумбе нарциссов под ногами. — Теперь у нас полный комплект, — мурлыкала я. — Сад, пруд, качели. И рыбки будут плавать, и курочки кудахтать, и вы оба ворчать. Дом зазвучал как живой. — И шумный, — проворчал Тоширо. — Если пернатые разбудят на рассвете — сварю суп. — Не сваришь, — уверенно сказала я. — Ты их полюбишь. Они просто ещё не поняли, что ты — их альфа. — Альфа? — он усмехнулся. — Я — капитан, а не петух. — Не спорь с кошкой, — тихо вмешался Итачи. — Она счастлива. — Значит, спокойствия нам не видать, — добавил Тоширо. — А вы это любите, — оскалилась я. Воздух был напоён ароматом свежей древесины, вечерних цветов и влагой. Я смотрела на них — на ворчуна с горячим сердцем и на тихую тень с бездонной душой. Потом мой взгляд скользнул по нашему саду, по тёмному зеркалу пруда, по силуэту курятника. И почувствовала — полную, глубокую, выстраданную гармонию. «Всё на своём месте», — пронеслось в голове, и это была не просто мысль, а итог всего дня, всей нашей борьбы, всего нашего пути. Мой дом. Мои двое. И всё это — наконец-то моё. Тишина снова опустилась, но не тяжёлая, не пугающая — та, что бывает между теми, кто дома. Где каждый звук не мешает, а дополняет. В этот момент губы Тоширо коснулись моего предплечья, усыпанного веснушками. — Ты вся такая... тёплая, — его прохладное дыхание вызывало мурашки. — Пахнешь солнцем. Его руки скользнули под бедро, сжимая. Сердце ёкнуло. — И эти формы... на загорелой коже ещё вкуснее. Я зажмурилась от жара, и тут заметила Итачи. Его глаза были распахнуты широко, словно видел откровение. Он не сводил с меня пристального, почти гипнотического взгляда. — Началось, — беззлобно проворчал Тоширо. — Звездочёт примется за картографию. Итачи проигнорировал его. Рука медленно поднялась, и кончик пальца, лёгкий как пух, коснулся переносицы. — Новые, — прошептал он со сдерживаемым волнением. Его взгляд был так сосредоточен, будто мог подсчитать каждую веснушку. Тоширо покачал головой, затем повернулся и обхватил мою талию, прижавшись щекой к мягкому животику. — Опять копается? А мне нравится вот так. Целиком. Ты как налитый персик. Так и хочется укусить. Я оказалась между двумя полюсами вселенной. С одной стороны — благоговейные пальцы Итачи, вписывающие каждую деталь в вечный каталог. С другой — твёрдые объятия Тоширо, наслаждающиеся моей реальностью здесь и сейчас. — Я — практик. Он — теоретик, — усмехнулся Тоширо, его прохладная рука скользнула под юкату, и я вздрогнула. — Я делаю. А он наблюдает. Итачи медленно опустил на него глаза. В них вспыхнул не огонь ревности, а нечто более глубокое — принятый вызов. — И сохраняет, — поправил он. Его палец провёл по моей коже, от уголка губ к подбородку. — Чтобы ничего не забыть. Слово «сохраняет» повисло в воздухе тише поэзии и оказалось глубже любого прикосновения. Тоширо давал «здесь и сейчас». Итачи дарил вечность. И в этой хрустальной тишине мой желудок предательски громко заурчал. Тоширо встрепенулся, его объятия мгновенно ослабли. — Оголодала и молчишь? Ужин! Учиха! Итачи уже встал и, скользнув тёплыми ладонями мне подмышки, легко поднял на ноги. Прежде чем я успела что-то сказать, он бесшумно скрылся в доме. На кухне царил налаженный порядок. Итачи с математической точностью раскладывал ножи, будто готовился к хирургической операции. — Я резать, ты жарить, — коротко заявил Итачи. — Командуешь мной? — фыркнул Тоширо, но уже снимал с полки тяжёлую чугунную сковороду. — Распределяю ресурсы. — А я?! — хлопнула я по столу. — Я же главный повар! — Ты — хаос, — синхронно ответили они. Я возмущённо фыркнула, но смех всё равно прорвался наружу. Началась кухонная симфония. Тоширо жарил с хищной грацией. Масло шипело и стреляло, а он бросал в него куски мяса. Движения были отточенными, как в бою. Воздух быстро наполнился дразнящим ароматом пряностей. Итачи резал бесшумно в идеально ровные, тонкие ломтики, его спокойствие уравновешивало бурлящую энергию. А я... я пыталась руководить. — Тоширо, не так близко к огню! Кошака зацепишь! — Я не зацеплю, — буркнул Тоширо, — если кто-то не будет прыгать у меня под локтем. — Это моя естественная энергетика! — возразила я, пытаясь снять пробу. Он увернулся от моей ложки, на его лице мелькнула усмешка. — Естественная катастрофа, — пробормотал он. Когда всё было готово, стол ломился от яств. Золотистая темпура из курицы и овощей, дымящийся рис и — моя гордость — онигири-котики, на этот раз довольные и пухлые от начинки. Я уселась между ними, счастливая и умиротворённая. — Вот теперь — идеально, — выдохнула я, с наслаждением потягиваясь. — Никто не умер, ничего не сгорело, еда — на тарелке, а я — богиня кулинарного хаоса!* * *
Сытость и покой после ужина были почти осязаемы. Тоширо развалился на татами с видом выполнившего долг, Итачи бесшумно собирал посуду. Но мой покой длился недолго — воспоминание о том, что ждёт в той комнате, заставило всё внутри затрепетать. Я не могла ждать дольше. Вскочила и схватила их за руки. — Со мной! Сейчас же! Они обменялись взглядом над моей головой — Тоширо с недоумением, Итачи с едва заметной улыбкой, — но позволили мне повести их. Сердце колотилось в такт нашему топоту по коридору. В комнате воздух пах бумагой и застывшими мгновениями. Посередине стояли две коробки. Не в силах сдержаться, я подбежала и вытряхнула содержимое обеих коробок на татами. Из первой серебристый прилив фотографий разлился по полу, и комната мгновенно утонула в памяти. Другая оказалась с пустыми альбомами и фоторамками всех размеров. Но главным чудом было то, что запечатлела плёнка. Хроника нашей троицы, где взгляд Тоширо был неизменно прикован ко мне. — Божечки кошечки... — опустилась я на колени. Повсюду была я. Спящая, свернувшись калачиком с разметавшимися по подушке волосами. С набитыми до отказа щеками и широко распахнутыми от восторга глазами. Застигнутая врасплох. Он ловил меня повсюду — сзади, спереди, в прыжке, в полусне — как будто пытался запечатлеть саму душу этой «бури», что ворвалась в его упорядоченную жизнь. Даже были снимки Рангику: я мелькающая бирюзовым пятном где-то на краю кадра, пока Тоширо с Итачи о чём-то говорили. — Ты... это всё снял? — я подняла на него сияющие глаза. Тоширо стоял и смотрел на это бумажное цунами с нахмуренным лбом, но в его взгляде читалось смущение. — Ты всё время вертелась перед объективом, — пробормотал он. — Мешала снимать пейзажи. — Скажи ещё, для своих отчётов, — фыркнула я, хихикая. Мы опустились на пол, погрузившись в море воспоминаний. Я пищала, находя интимные кадры: вот я, мокрая выхожу из озера; вот я, дремлю, положив голову на колени Итачи, а его рука лежит у меня в волосах. — Эту — уничтожить! — с ужасом воскликнула я, пытаясь выхватить из рук Тоширо снимок, где я в разорванном кружеве. — Ни за что, — парировал он, легко удерживая фотографию вне зоны моей досягаемости. — Это исторический документ. Наша возня напоминала игру котят. Мы барахтались за очередной, по-моему мнению, особенно нелепый снимок, пока Итачи наблюдал за нами. Его пальцы в это время перебирали стопку снимков, распределяя в хронологическом порядке по очередному фотоальбому. Но вдруг он замер. Достал одну фотографию. На ней была я на бескрайнем поле, усыпанном нарциссами. Сидела по пояс в белых цветах, подставив лицо солнцу, и смотрела вдаль. Сияла счастьем, не знающая о камере. Он просто посмотрел на снимок, потом на меня, и его глаза смягчились. Молча положил фотографию рядом, заявив права без единого звука. Вскоре мы выработали ритм. Тоширо и Итачи, словно по безмолвному уговору, стали откладывать самые сокровенные фотографии в сторону. Я пыталась протестовать, краснея, но они были непреклонны. — Это только для нас, — тихо, но не оставляя возражений, сказал Тоширо, вкладывая в альбом с бордовой обложкой снимок, где мы все трое в одной кровати в отражении зеркал. Итачи лишь кивнул, его пальцы аккуратно разглаживали уголок очередной фотографии. Потом мы принялись за рамки. Я, как главный архитектор нашего уюта, с важным видом расхаживала по комнатам, указывая пальцем: — Эту — сюда! Эту большую — на эту стену! А этот альбом — на ту полку, чтобы всегда можно было достать! Они подчинялись моим командам с поразительным терпением. Тоширо ворчал, но чётко, забивал гвозди, а Итачи выверял по уровню каждую рамку. Комнаты преображались, наполняясь нашей историей. Это было не просто развешивание картинок — это было плетение паутины любви и памяти. Эмоции и смех, наконец, иссякли, я почувствовала, как подкашиваются ноги. Голова опустилась на плечо Итачи. Его мышцы на мгновение напряглись, затем приняли мою тяжесть. Последнее, что я помню, — запах его одежды, смешанный с ароматом чая и древесины, и ощущение полной, абсолютной безопасности.* * *
Тишина в гостиной была густой и тёплой, как свежий мёд. Её нарушало лишь ровное дыхание уснувшей на плече Итачи. В свете ночника её растрёпанные бирюзовые пряди образовывали сияющий, небрежный ореол вокруг загорелого лица. Итачи сидел недвижимо, высеченный из тени и покоя; одной рукой он бережно придерживал её у своего плеча, другой — медленно перелистывал страницы бордового фотоальбома. Его лицо было отрешённым, взгляд смягчённым, будто он созерцал не фотографии, а обретённый после долгой битвы мир. Тоширо, растянувшийся на циновке напротив, наблюдал за этой картиной через прищуренные веки. Выражение его лица было сложным коктейлем: привычная насмешка приглушалась чем-то более глубоким — умиротворённой усталостью, может быть, даже удовлетворением. Но в самых уголках его губ, как всегда, таилась неистребимая готовность к озорству. — Ты слишком вольготно устроился, — проронил он наконец, оскаливаясь в полуулыбке. Итачи медленно, чтобы не потревожить спящую, повернул голову. Его тёмная бровь чуть приподнялась в безмолвном вопросе. — Она сама выбрала, — тихо ответил он, и в его ровном голосе не было вызова, лишь констатация факта. И тогда Тоширо совершил стремительное, чисто кошачье движение. Он резко наклонился вперёд и... впился зубами в запястье Итачи, лежавшее на альбоме. Раздался глухой, мякотный звук, будто кто-то прикусил спелую грушу. Мышцы спины и плеч Итачи мгновенно стали твёрдыми, как сталь, но он не дёрнулся, не оттолкнул — тело среагировало чистейшим, животным напряжением, которое было тут же подавлено железной волей. Он беззвучно выдохнул. Его глаза, чёрные и бездонные, уставились на Тоширо, и в них читался не гнев, а чистое, нефильтрованное недоумение. — Что это было? — спросил он с привычной вежливой отстранённостью, будто спрашивал о погоде. Тоширо откинулся назад, демонстративно скрестив руки на груди. По его лицу расползалась торжествующая ухмылка. — Моя территория, — отрезал он. — Не вздумай лечить. Пауза затянулась. Поток тихого, шипящего звука, похожего на смех, вырвался из груди Итачи. Это было настолько неожиданно, что Тоширо на мгновение замер. — Ты невыносим, — произнёс Итачи, и в его ровном, глухом голосе впервые прозвучала тёплая, почти живая нота — не просто признание, а некое братское, усталое подтрунивание. — Зато честен, — парировал Тоширо, снисходительно фыркнул и — совершенно не по-капитански, по-детски — показал ему язык. — Кстати... Он потянулся к мобильному, лежавшему рядом. Царапая ногтем по пластику, он нашёл в памяти номер и нажал кнопку вызова. После второго гудка из трубки вырвался оглушительный рёв, от которого даже воздух дрогнул: — ЧЕГО ТАК ДОЛГО?! ГДЕ МОЯ КОТЕНЬКА?! Голос Имы был настолько мощным и насыщенным эмоциями, что казалось, будто сам его обладатель, огромный и неистовый, вот-вот материализуется из динамика. От неожиданности Тоширо отшатнулся, его взгляд застыл и расфокусировался. Итачи медленно поднял на него взгляд — его лицо выражало безмолвное и абсолютное предвидение грядущего хаоса. С того конца трубки донеслись приглушённые голоса. Юкико что-то говорила спокойно и увещевающе, а на заднем плане слышался одержимый, тоскливый скулёж Юу, который, судя по интонациям, был на грани помешательства от неизвестности. — Добрый вечер, — наконец выдохнул Тоширо, с опаской прижимая телефон к уху. — Завтра приходи... — ДА МЫ БЫ И БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ ПРИПЁР... ДОРОГОЙ! — Иму резко и властно перебил звонкий голос Юкико. Послышался треск, шуршание и неразборчивое бормотание, будто за трубку развернулась настоящая битва. Итачи и Тоширо перекинулись взглядом — на этот раз в нём читалось полное взаимопонимание насчёт бури, надвигающейся на их только что обретённый тихий причал. — Тоширо-кун, спасибо за звонок! — наконец раздался спокойный голос Юкико, за которым всё ещё слышалось ворчание Имы и жалобный вой Юу. — В какое время вам будет удобно? — К обеду, — невольно усмехнулся Тоширо, его взгляд прилип к безвольной фигуре на руках у Итачи. — Наша спящая красавица как раз должна очнуться. — Ох, она уже спит? — в голосе Юкико послышалась тёплая, материнская улыбка. — Прекрасно. Значит, все в сборе, мы будем. — Йоруичи-сан тоже не забудьте, — кивнул Тоширо, будто его могли видеть. — Она будет безумно рада! До завтра! Щёлк. Тоширо захлопнул раскладушку, и в комнате вновь воцарилась тишина, но теперь она была наэлектризованной, полной предчувствий. — Завтра будет жарко, — констатировал он, сжимая телефон в ладони. Его взгляд упал на альбом, лежавший на коленях у Итачи. — Прячь это сокровище подальше, Учиха. И идём спать. Нам понадобятся силы. Итачи лишь молча кивнул, и в его глазах мелькнула редкая, уставшая усмешка. Он аккуратно, с почти церемонной нежностью, перехватил спящую, подобрав её на руки так, чтобы ни один мускул не дрогнул и не потревожил её сон. Поднявшись, он двинулся следом за Тоширо, который уже брёл в сторону спальни, его плечи были слегка напряжены, будто он готовился не ко сну, а к очередному сражению. И впереди ждало самое сложное — битва с семьёй.
