Глава 55. Новоселье
24 октября 2025 г., 18:02
14 августа
Меня мягко вытолкнуло из сна, будто волна выносит на песчаный берег. Я открыла глаза в предрассветной синеве, в тот загадочный час, когда мир замирает на грани ночи и утра. Воздух в спальне был густой, тёплый, пропахший сном. Я лежала без движения и наблюдала. Рядом спали двое моих терпеливых, невозможных, прекрасных мужчин. Два полюса моей вселенной. Итачи — с выпрямленной спиной, ровным и глубоким дыханием, напоминающим шелест страниц. Тоширо — на краю, придавленный мною, сбросивший одеяло, с чуть нахмуренным лбом, будто даже во сне отражавший атаки. А между ними — я. Проселок между вулканом и айсбергом. В этой точке равновесия пульсировало тихое, почти звериное счастье, похожее на мурлыканье, идущее из самой глубины грудной клетки. «Вот оно. Настоящее. Не выжженное болью, а простое, как хлеб. Как утро». Я скользнула с постели, стараясь не взволновать воздух. Пятки коснулись пола — знакомый холодок пробежал вверх по ногам. Каждый шаг был ритуалом, прикосновением к дому-крепости. Где-то уже шуршали рыбы в пруду. Курочки ещё дремали. На кухне пахло вчерашним чаем, древесиной и едва уловимым духом нори. Медовый свет светильника выхватил из темноты глиняные горшки. Мир сузился до этого золотого круга. Нож пел на разделочной доске, ритмично шинкуя зелень. Под аккомпанемент пыхтящего риса я напевала, отбивая такт ложкой. Хотелось устроить пир, некий благодарственный ритуал, даже если на деле это был лишь завтрак. Я не могла иначе — готовить мало, скромно, звучало как приговор. Нет. Теперь я готовила, потому что была в состоянии это делать. Для них. «Приготовлю нечто достойное... и они проглотят каждую крошку». На столе один за другим вырастали онигири-котики с ушками, данго с кошачьими мордочками выстроились в круг, словно маленький отряд охраны нашего счастья. Первым появился Итачи. Бесшумно, но воздух вокруг изменился — стал плотнее, наполнился той особой тишиной, что он всегда приносил с собой. Он возник в дверном проёме, тень с тёплыми глазами. — Рано, — его голос прозвучал низко, бархатно, пропахшим сном. — А ты — слишком тихо, — улыбнулась я, не оборачиваясь, чувствуя, как спина сама невольно тянется к его приближению. Он подошёл вплотную. Его пальцы, горячие и удивительно нежные, коснулись моего лица. — Веснушки, — прошептал он и провёл вдоль скулы. — Опять? — притворно вздохнула я, приподнимаясь на носочки. Щёки мгновенно нагрелись. Моё тело потянулось к нему само, подобно растению к свету. Я вытянула губы, инстинктивно зажмурилась, ожидая... Он склонился. Его поцелуй был медленным, обволакивающим. Тёплые губы коснулись моих с такой нежностью, будто стирали с них всю накопленную боль. В этом прикосновении не было страсти, лишь тихое, всепонимающее участие, безмолвное подтверждение: «Я здесь». У меня внутри всё дрогнуло, и я ощутила, как по спине пробежала волна мурашек, а воображаемый хвост, о котором он и не подозревал, радостно и бессознательно завилял. — Они тебе к лицу. Красивая, — произнёс он, коснувшись лбом моего, и без лишних слов принялся накрывать на стол. Он двигался так же беззвучно, как дышал — словно каждое его действие было выверено заранее. Расставил чашки для чая, разложил миски, поправил салфетки. И всё это время его взгляд был прикован ко мне — взгляд, который говорил больше слов. Я поймала его на этом. — Не пялься. — Я запоминаю, — спокойно ответил он, и я не сдержала хихиканья. Но тут же замерла, уставившись на его запястье. Глаза мои расширились, а «ушки» на макушке дёрнулись от внезапного любопытства и вспыхнувшей искры ревности. — Ня? — выдавила я. — Тоширо... покусал? Ревнует? Итачи не отвёл взгляда. — Подтвердил факт моего присутствия, — ответил он ровно, но в бархатной глубине его голоса послышались лёгкие нотки усмешки. — Что ж это за метка на моём кошаке? — мой голос понизился до хищного ворчания. Я стремительно схватила его руку и, не дав опомниться, впилась зубами в запястье, аккуратнее, но с не меньшим чувством собственности. Рядом со свежим синяком от Тоширо отпечатался мой чёткий, мелкий след. — Чтобы не забывал, кто тут главная! — провозгласила я, зализывая ранку. — Это невозможно, — Итачи тихо выдохнул, и его грудь вздрогнула от беззвучного смеха. В этот самый момент кухню заполнил свежий буран по имени Тоширо. Он ввалился, зевнув так, что, казалось, мог проглотить весь утренний воздух. Его волосы были мокрыми, от него пахло морозной свежестью и мятой. Он отряхнул пряди, словно пёс после купания, и на пол посыпались брызги. Одним взглядом, острым и цепким, он мгновенно оценил обстановку — мои подрагивающие ресницы, довольную ауру вокруг Итачи и новый след на его запястье. Не проронив ни слова, он стремительно пересёк кухню. Грубовато, но беззлобно, скорее дразняще, отодвинул его плечом. Взял моё лицо в свои прохладные ладони и звонко, с влажным звуком чмокнул в губы. От неожиданности и контраста по моей спине побежали уже другие мурашки, будоражащие и щекотные. — Мой кошак! — не сдавалась я, тыча пальцем в свежую метку. — А ты — моя, — оскалился Тоширо, его бирюзовые глаза сверкнули. — Оба мои. Вернее, — его взгляд скользнул по моему животу, — все четверо. — Жадина! — ахнула я, потирая плечи и пытаясь скрыть дрожь. — Конечно, — проворчал он, сгребая мокрые волосы со лба. — Вы двое устроили здесь не только тропики, но и слюнявую сентиментальность. Невыносимо. «Кошечки мои! Какой же он крутой... Моё сердечко...» — Это называется «уют», — парировала я, облизываясь. — Попробуем согреть твою вечную мерзлоту. Он скривился, но в уголках его глаз заплясали знакомые смешинки, а рука сама потянулась к чашке с чаем, которую Итачи уже молча пододвинул ему через стол. Мы уселись. Итачи налил мне молока. Тоширо с откровенным подозрением разглядывал онигири в форме кошки, глядя на него, как на диверсанта. — Это... существо должно быть съедено? — С почтением, — подтвердила я. Он фыркнул, но откусил голову «котика» с видом главнокомандующего. И в этот самый миг я поймала состояние полной, безоговорочной гармонии. Солнечный луч лёг на стол, на их руки, на края наших таких разных чашек. Воздух был густ от запахов еды и их близости. Это был мой собственный, маленький, идеальный мир. Тоширо, отпив чаю, бросил просто, словно сообщая о погоде: — Кстати, к обеду придёт твоя семья. Я замерла. Молоко фонтаном брызнуло у меня изо рта. Итачи исчез и тут же вернулся с полотенцем. — Вся? — выдохнула я, и слово повисло в воздухе хрупким кристаллом. — Вся, даже Йоруичи-сан с компанией, — кивнул Тоширо, и кристалл упал и разбился. Итачи глянул на него. Не спрашивая, не уточняя. Всего один, быстрый, как удар клинка, взгляд. И в ответ — короткий, почти незаметный кивок. Всё. План утверждён. Итачи — снабжение, Тоширо — оборона кухни от моего хаоса. Миссия ясна. А где-то глубоко внутри меня с оглушительным грохотом рухнула стена. Безмятежное спокойствие рассыпалось, словно тонкий лёд под лапой. Я вскочила. — Что?! — Что? — непринуждённо оскалился Тоширо. — Почему ты говоришь об этом только сейчас?! — Вчера ты спала, киса. — Ня-я?! — мой голос взлетел на октаву. Я уже металась по кухне, как тигр в клетке. — Мне нужно готовить! Убирать! Украшать! Испечь торт!.. Нет! Моти! С персиками! Мой взгляд упал на Итачи. Он уже стоял. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах я прочла полное понимание и непоколебимую готовность. Он видел начинающийся шторм и был готов стать моим штурманом. И буря началась. Но это была моя буря. Я кипела, металась, шипела от адреналина и смеялась сквозь панику. Потому что я собиралась встретить свою стаю, вооружившись не мечом, а поварёшкой, и выиграть эту битву до последней крошки. Слова Тоширо сработали во мне, как щелчок когтя по камню — не тревогой, а яростным, ликующим вызовом. Я превратилась в вихрь. Фартук взметнулся крыльями, а волосы вырвались из ленты и взъерошились гордой гривой. — Пир! — выкрикнула я, одновременно распахивая шкафы и холодильник. — Не просто еда. Им нужно увидеть, понюхать, попробовать — я жива. Что я не голодаю! У меня есть дом! Мужья! И пруд с наглыми карпами! И даже курочки-подружки! — Куры кисе не друзья, — пробурчал Тоширо, но его плечи уже напряглись, а ноги твёрдо встали, будто перед решающим сражением. — Они — мои подчинённые! — отрезала я, кидаясь к кастрюлям. Итачи растворился. Исчез. А вернулся, обременённый дарами земли и моря — с корзиной овощей и персиков, мешком риса, свежими яйцами и пакетом рыбы, которая, казалось, ещё не поняла, что её поймали. Он читал карту моих желаний быстрее, чем я успевала её нарисовать. — Ты невероятен! — поразилась я. Он лишь молча кивнул и отправился за следующими припасами. Кухня загудела, как улей перед роем. Я двигалась на инстинктах — пластично, бешено, точно. Воздух заколебался от жара — тут закипала вода, там булькал бульон, а здесь я месила тесто. Пар обжигал лицо, а я хихикала, напевая себе под нос. Тоширо встал к свободной конфорке, его обычно ледяная аура сгустилась до состояния щита, отражающего жар пламени и моего рвения: — Где масло? Куда дели? — Рядом с твоей вечной серьёзностью! Слева! — прошипела я. — Ты всё переставляешь! — Высоко! И чтобы ты не заржавел в своей дисциплине! Он фыркнул, сдерживая смех, но рука его уже тянулась к полке. Итачи в этот момент проходил мимо с мешком риса. Он бросил вопросительный взгляд на Тоширо: «Справишься?». Тот, шипя, лишь резче тряхнул головой: «Не отвлекай». Этого хватило. Итачи двинулся дальше, получив исчерпывающий отчёт. Мой нож отплясывал с точностью хирурга. Сердечки из моркови, цветы из редиса, огуречные звёздочки. На подносе уже выстраивались новые онигири-котики — рыжие, белые, чёрные. Я не просто готовила — я творила. Каждое блюдо вызовом кричало: «Смотрите. Я не только выжила. Я расцвела». «Вот, — твердила я про себя, крутя в ладонях тёплый рис. — Нате. Смотрите, сколько у меня еды. Сколько жизни. Мне есть что терять. И что защищать». Жар от плиты пышным цветом расцвёл у меня на щеках, дыхание сбилось от беготни. Вдруг в поле зрения возникла рука — ни капли не дрогнув, Тоширо подставил мне к губам стакан с молоком, а ладонью обхватил затылок, заставив сделать глоток. Пальцы его были прохладными, будто кусочек мороза, и так властно прижимались к пылающей коже, что я на миг замерла. — Пей, — велел он. — И не вались в обморок от своего же энтузиазма. Я сделала глоток. Его ледяная ладонь легла на шею, заставляя волну прохлады скользнуть вниз по спине. — Не упаду, пока ты тут ворчишь, — выдохнула я. — Надейся, — он отпустил меня, но его взгляд на секунду задержался, проверяя, отошла ли. И лишь тогда он развернулся к плите. Итачи возникал снова — то с гроздью лесных грибов, то с банкой мёда, то с пучком зелени. Он был идеальным снабженцем. — Собираешься накормить армию? — поинтересовался он. Приблизился ко мне и ненавязчиво заскользил пальцами по растрёпанным волосам, заплетая косу. — Моя семья — это и есть армия, — парировала я, сгребая в миску чищенные персики. — А я — их ненасытный генерал! Он влился в мой безумный поток без сучка без задоринки — его руки ловко заворачивали нори, счищали чешую с рыбы, расставляли посуду с безупречной точностью. Тоширо, стоя у сковороды, ворчал: — Если ты сейчас добавишь ещё одно блюдо, кухня взорвётся. — Она выдержит! — огрызнулась я, засыпая в кипящую воду горсть сахара. — Это испытание на прочность! И тут меня осенило. Я замерла как вкопанная, опустив нож. Внезапная, непреложная потребность, рождённая из глубин, заставила сглотнуть. От приторного аромата сиропа потекли слюнки. — Мне нужно что-то ... острое или солёное. И... сладкое. Тоширо уставился на меня, бровь поползла вверх. — В одном блюде? — Нет. В душе. Одновременно. Маринованный имбирь или огурцы. И варенье… клубничное. Он поперхнулся воздухом. — Ты хочешь это смешать? — Я хочу это ощутить... Прям сейчас! — с непоколебимой серьёзностью заявила я. — А, твои беременные капризы... — с облегчением выдохнул он. Итачи уже обувался. Через десять минут послышался шелест листьев во дворе. Он вернулся с четырьмя баночками: имбирь, огурцы, варенье и, про запас, маринованная слива. — На случай, если потянет на кислое, — тихо сказал он, ставя их на стол и откупоривая. Я взвизгнула от восторга, вцепилась в него, вжалась щекой в грудь. Он пах ветром и безмятежностью. — Ты — мой гений снабжения! Мой ангел-хранитель! Мой герой! — Ерунда, — отозвался он, и в его глазах промелькнула тёплая молния. Тоширо закатил глаза к потолку, но я уловила — уголок его рта дёрнулся. — После этого тебя придётся отпаивать успокоительным чаем. — После этого, — прошептала я, жуя, — мы все уснём счастливыми, пахнущими имбирём и клубникой. — Приторно, — скривился Тоширо, но облизнулся, уставившись на мои губы. — Но я всё равно тебя съем. — Потом! — пискнула я, краснея. Итачи только резче выдохнул, что можно было счесть за дикий хохот. Пока я металась между столом и шкафом, выискивая ту самую чашку с рыбками, мои руки дрожали от спешки. — Да где же она?! — бубнила я от натуги, встав на цыпочки и отчаянно шаря лапой по самой дальней полке. Внезапно край соседней чашки дрогнул, сорвался вниз — прямо в меня. Тоширо, не прерывая помешивания, ловко поймал её на лету и поставил обратно. Прежде чем я успела ахнуть, его прохладная ладонь легла мне под ягодицы. Он легко приподнял меня одной рукой. Я пискнула, но тут же увидела заветную кружку в самом углу. — Нашла! Ты потрясающий! Ня-ха-ха! От восторга я непроизвольно заелозила задом у него на ладони, чувствуя, как напряглись стальные мускулы его предплечья. Он коротко усмехнулся, оскалился в свою хищную ухмылку и так же плавно опустил меня на пол. — Теперь хватит вертеться под ногами, — буркнул он, но я успела поймать в его глазах довольную искорку. Я снова ринулась в бой. Мир сжался до звуков ножей, потрескивания масла, запаха жареного лосося и хрустящих овощей. Я парила в этом потоке, пока рука не потянулась за перцем. Время споткнулось. Горячий суп плеснул мне на пальцы, и лишь тогда осознала — в правой руке всё ещё сжимала поварёшку. Резкий разворот — и тяжёлая кастрюля поползла с конфорки прямо на пол. В мозгу ударила сирена. Уже видела лужи кипятка и своё разбитое пиршество. Рука сама метнулась наперерез. Ладонь сгребла воздух, пытаясь поймать ускользающую ручку. Чакра вспыхнула щитом — лишь бы успеть! Но я не успела. Сильная рука обвила меня под грудью, вжала в твёрдое тело и мягко, но неумолимо оттащила назад. Итачи. Он втянул меня в свою тень, и мир снова обрёл скорость. Я зажмурилась, ожидая грохота, но услышала лишь глухой стук — Тоширо уже был там. Его рука схватила раскалённую ручку. Шипение было коротким и злым. Он и бровью не повёл, просто поставил спасённую посуду обратно на плиту с таким видом, будто поправил вазу с цветами. — Нья-я-я! — вырвался у меня панический визг. Адреналин ударил в виски, сердце колотилось. — Твоя рука! Но пальцы Итачи уже скользили по моим рукам — тёплые, невероятно нежные, смывая липкий страх. Одна ладонь легла на вздымающуюся грудь, другая — на солнечное сплетение, заставляя сделать дрожащий вдох. — Спокойно, — его голос прозвучал прямо у уха. Якорь в этом внезапном шторме. — Всё в порядке. Тоширо, тем временем, показал руку, покрытую тончайшим панцирем льда, не покрасневшую от нагрева. — Успеем, — добавил Итачи. — Дыши. А я всё ещё стояла, вжавшись в него, слушая, как бьётся его сердце — ровно и спокойно, словно ничего не произошло. Его дыхание было тёплым у меня в волосах, а рука не отпускала, продолжая держать, постепенно усмиряя моё бешеное трепыхание. Тоширо скинул лёд с руки и провёл ладонью по моей щеке, задевая мочку уха. Его прикосновение было прохладным и бодрящим. — Следующий рекорд по скорости — не в твоём списке задач на сегодня, — проворчал он, но в его ворчании не было ни капли злости. — Ты цела. Суп и я целы. Продолжаем. И я сделала вдох. Глубокий. И ещё один. Потому что под их защитой даже самая неистовая буря была безопасна. Поместье наполнялось, как бокал, — сытными, праздничными ароматами. Солнце уже пробивалось сквозь окна, ложилось золотыми полосами на вспотевший лоб Тоширо и на ловкие пальцы Итачи. Один — недвижимый утёс. Другой — ледяная крепость. А я — само цунами, бьющееся в их надёжные берега. Дом дышал. И я вместе с ним — полной грудью, счастливая, дикая, живая. Итачи вошёл бесшумно. В его руках была та самая ваза — та, что он подарил вместе с нарциссами. Но сейчас в ней жила иная история. Я замерла, заворожённо глядя на композицию. Он поставил вазу на стол. Мозг, привыкший читать скрытые послания, тут же принялся расшифровывать. Это была не икебана. Исповедь на языке тишины. Каждый стебель и лепесток складывался в хрупкую, но несокрушимую карту нашего общего мира. Белая хризантема — наше общее солнце, чистота пути, который мы выбрали. Пылающие георгины — прочность уз, не нуждающихся в словах. А тот единственный гладиолус-клинок — стальной хребет нашей защиты, незыблемая воля Тоширо. И среди этой строгой красоты — нежные астильбы и лилейники, мимолётные и вечные, как каждый миг, что мы дарим друг другу. В горле встал сладкий ком. Сердце не ёкнуло — оно замерло, а затем рванулось вперёд, навстречу этому безмолвному признанию, навстречу ему. С визгом я сорвалась с места и врезалась в Итачи, вцепившись так, что он на шаг отступил. И тут случилось чудо. Его тело, всегда собранное и непоколебимое, дрогнуло. Он не просто поймал меня — он впитал удар, и его руки сомкнулись на моей спине с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Он глубоко вдохнул, погружаясь в мой запах — клубники, солнца и домашней еды. Обычно расправленные плечи, на мгновение обмякли. Он не просто держал. Он тонул во мне. — Поняла? — его шёпот был низким и срывающимся у меня в волосах. — Поняла! — пискнула я, уткнувшись лицом в его грудь. — Всё-всё-всё поняла! Такая прелесть! С другой стороны комнаты раздалось ворчание. — Опять цветы, — буркнул Тоширо. — Завянут через неделю. Совершенно непрактично. Лучше бы орхидею в горшке подарил. Или кактус. Я оторвалась от Итачи, и мои слёзы растаяли в смешке. Уже собралась огрызнуться, но увидела, как Итачи медленно перевёл взгляд на Тоширо. Ни тени обиды или раздражения. В тёмных глазах читалось нечто вроде усталой снисходительности, почти понимания. Он посмотрел на него, потом на меня, и в уголке его рта дрогнула та самая, невидимая никому больше, нить улыбки. Он не спорил с ледяным капитаном. Он просто давал мне насладиться моментом. И Тоширо, фыркнув, отошёл к столу, будто признавая за ним это право. Он стоял с видом сурового критика, созерцая вазу. Видел лишь букет — красивый, но мимолетный. Он дарил практичные вещи: дом, музыку, связь, чистую одежду — весомые, осязаемые доказательства заботы. А Итачи вкладывал душу в безмолвный язык лепестков. Их любовь говорила на разных наречиях, и я была счастлива, что понимаю оба. Мой взгляд скользнул обратно к Итачи. Его лицо снова стало невозмутимым, но в чёрной глубине глаз, там, где никто, кроме меня, не умел читать, тлела та самая, редкая искорка. Тихий салют. И в этой тишине между нами прозвучала целая симфония.* * *
Последняя пылинка покорно опустилась на тряпку. Я застыла, окидывая взглядом наше царство. Полы сияли, воздух был напоен ароматом еды и свежести. Новые шторы колыхались в такт лёгкому ветерку. Казалось, всё было готово. Или нет? — Всё готово, — спокойно заверил Итачи, словно прочитав мои мысли. — Нет-нет-нет! — вырвалось у меня. — Я же забыла табличку «Добро пожаловать»! Где она?! — На курятнике, — раздался из кухни мрачный голос. Тоширо появился на пороге с оранжевым полотенцем. — Вместе с твоей белой курицей, которая возомнила себя главной по приёму гостей. Я рассмеялась, представив Снежку, важно восседающую на нашей табличке. Именно таким и должен был быть этот день — идеальным в своём домашнем безумии. Солнце щедро заливало двор. Куры суетливо бегали по траве, размахивая крыльями, рыбы в пруду всплёскивали водой — даже они, казалось, чувствовали приближение хаоса. Я стояла на пороге, вся в рисовой муке, с выбившейся из косы прядью. Кожей ощутила знакомую вибрацию — их чакра приближалась стремительной рекой. И тут пространство взорвалось бирюзовой молнией. Он возник из ниоткуда — не человек, а ураган из смеха и радости. — Сестрёнка! Я так скучал! — Братик! Радостный писк вырвался сам собой. Я сорвалась с места, как птенец из гнезда. Земля промелькнула под босыми пятками, и вот уже мир смешался в вихре. Его руки, запах — родной аромат детства. Он подхватил меня, закружил в безумном вращении. В ушах зазвенело. Смех рвался непослушными переливами. — Сейчас в пруд кувыркнёшься! — резко прозвучало сбоку. Тоширо стоял на краю веранды, скрестив руки на груди. Его бровь нервно дёргалась. В глазах читалась знакомая тихая тревога. Он зорко следил, чтобы Юу в своём порыве не закрутил меня до обморока. Но я увидела, как уголок упрямых губ дрогнул — почти улыбка, тут же подавленная. «Наш гордый командующий. Ему полагается ворчать, когда я резвлюсь, как котёнок на кошачьей мяте». Юу, послушавшись, мягко опустил меня на землю. Я ещё на секунду прилипла к нему. — Как ты загорела, сестрёнка! Даже веснушки проступили! — Его фиолетовые глаза с нежностью оглядели меня. Он склонился и принялся усыпать моё лицо звонкими поцелуями, под мой восторженный писк и счастливое хихиканье. А потом глубоко вдохнул, прижав к плечу. Он словно проверял... всё ли со мной в порядке. «Да. Всё. Теперь точно всё». — Вот гад, — недовольно прошипел Юу. Его ладони засветились тёплым зелёным сиянием. Он приложил их к моим плечам. — Ня? — И здесь... — Юу сдвинул ладони ниже, на грудь. Я смущённо покраснела, разглядев следы укусов, выглядывающие из-под ворота. Тут же припомнила, как они появились — страстные отметины, которые я сама подставляла, мурлыкая от удовольствия. Я не хотела, чтобы они исчезали. Каждый был драгоценным воспоминанием... Но сейчас мне ужасно хотелось провалиться сквозь землю. — Тут тоже, — уже сердясь, проворчал он. Опустился на колени и провёл ладонями от поясницы по бёдрам, безжалостно выявляя все следы. — Д-да всё в порядке, братик, — промямлила я, пытаясь развернуться, будто ловя собственный хвост. — Он же тебя всю искусал, животное! — оторопел Юу. Он легко исцелил всё, но вдруг замер. Резко поднялся и развернул меня. — Какая ты... — он не договорил, торопливо вытащил телефон и щёлкнул. — Милашка! — Ня? — я скептично разглядывала свою покрасневшую физиономию на снимке. — Тоширо не купил тебе мобильный? — Я пока не научилась... — Точно, нужно взять твой номер! — его взгляд загорелся озорными искорками. — Юу-у! — яростно прорычал над нами Тоширо, появившийся из ниоткуда. Одной рукой он схватил брата за шиворот и оторвал от земли. — Какого чёрта? — Мы играли в доктора, — счастливо улыбаясь, заверил тот. — Ты доигрался, — тихий голос капитана был страшнее любого крика. Итачи появился за моей спиной и принялся поправлять мои растрёпанные пряди. Юу увидел синяк и укусы на его запястье. — Тоширо, ты дурак! Дикий! Чего натворил? — его руки вновь засветились. — Итачи-сан, я сейчас всё исцелю! Тот только отрицательно мотнул головой, с достоинством принимая свою участь. — Только попробуй, балда! — рыкнул Тоширо. — И я отморожу твою башку! Теперь мне придётся начинать всё сначала. У меня ёкнуло внизу живота от сладкого предвкушения. «А что... с чистого листа... даже интереснее...» И тут земля дрогнула. Мелкая галька заплясала под тяжёлыми шагами. — Это Има-сан, — безмятежно констатировал Итачи. Отец возник у ворот, словно внезапно выросшая гора. На его плече красовался тунец-чудище. Заброшенный туда с лёгкостью букета цветов. — Принимайте дары! — прогремел его голос. — Папулечка?! — пискнула я, и «кошачьи ушки» дрогнули, но я тут же расцвела, оскалив клыки. — Настоящего тунца?! Моё сердце замерло, а потом забилось вновь, переполненное нежностью. Вот они. Все. Мой прайд. Моя стая. — Котенька! — заликовал папа, кидаясь с распростёртыми объятьями. Он подхватил меня одной рукой и взметнул вверх. — Ты так загорела! Теперь ещё больше похожа на мамулю! — счастливо проворковал он, теребя щекой мою. — Задушишь! — жалобно пискнула я, урча от ласки. — Не могу остановиться! — Дорогой, не жадничай, — мягко, но твёрдо прозвучал голос мамы, подходившей бесшумной поступью. — Добрый день, — поприветствовал Тоширо всех разом. Папа нехотя отпустил меня. Я тут же кинулась к маме, утопая в объятьях и знакомом аромате духов. В руке её была внушительная упаковка с витаминами. Рядом, словно надёжная скала, стоял Йоши, улыбаясь до самых ушей. На одном плече он держал плетёную корзину, от которой пахло перезрелой дыней, на другом — целый кабанчик. Замыкал шествие Юма, пытавшийся изобразить безразличие, но по взгляду было ясно — ему не терпится. Двор взорвался жизнью. Папа с грохотом водрузил тунца на подвернувшиеся доски. Треск дерева слился с визгом испуганных кур. — Смотри-смотри, он ещё дышит! — хохотал Юу. — Он свежий, — поправила его мама. Будто пытаясь доказать, тунец задёргался и ускользнул в пруд. Рыбки в ужасе засуетились, плескаясь в воде. — Йоши-нян! — крикнула я, кидаясь к нему. — Ты опять вымахал! — Это ты похудела, — усмехнулся он. — Или сияешь слишком сильно, что ничего другого не разглядеть. Я прыснула от смеха и вцепилась в его торс, ластясь щекой. Йоши на миг смущённо застыл. Папа рядом умилённо хихикнул, и из его носа потекла алая струйка. Обречённо выдохнув, Юу тут же принялся его исцелять. Пока я мчалась обнимать вспыхнувшего Юму, Йоши поставил корзину, полную арбузов, дынь, апельсинов — целой радуги лета. — Чтобы у вас было сладко, — пожелала мама, и её взгляд скользнул по моему животу. — И полезно. Я улыбнулась ей сквозь комок в горле, чувствуя себя маленькой девочкой. — Я хорошо кушаю, мамулечка! — За троих, — усмехнулся Тоширо. Его тяжёлая рука опустилась на мою макушку. — Знаю, но сейчас нужно не просто хорошо. Нужно — мудро. — В её руках уже был блокнот, который она достала из кимоно. — Больше жирной рыбы для ума малышей, молочных продуктов для их костей... и зелени, чтобы силы были у мамы. Тоширо-кун, Итачи-кун... — Добрый день, — бесшумно возник он рядом. — Проследите за диетой? — её голос был нежным, но со стальными нотками целительницы. — Это не ограничения. Это — стратегия. Она открыла блокнот, где каллиграфическим почерком был выведен целый план на месяцы вперёд. Для меня, для малышей, для двоих моих гиперопекающих мужей. — Её метаболизм сейчас работает как печь, что отапливает два отдельных, быстро растущих дома. Голод — это сигнал бедствия. Никогда. Тоширо серьёзно задумался, склонившись ближе. Итачи сфокусировался, весь обратившись в слух, словно разрабатывал план боя. Она провела пальцем по списку, полному сытных, богатых белком и полезными жирами продуктов. — Пять-шесть приёмов пищи в день. Если она проснётся ночью от голода — накормить немедленно. Иначе организм начнёт черпать ресурсы из её собственных костей. Тоширо встретил её взгляд и решительно, по-военному коротко кивнул. Мама посмотрела на Итачи, и в фиолетовых глазах читалась не тревога, а суровая, опытная уверенность. — Ваша задача — не дать этой печи потухнуть. Справитесь? Итачи взял блокнот с таким почтением, будто это был древний свиток. В его тёмных глазах вспыхнула редкая искра — безмолвная, но безграничная признательность. Он видел в подарке мамы не просто тетрадь, а новое, продуманное оружие. Ещё один щит для нашего хрупкого мира. — Безусловно. Благодарю вас, Юкико-сан. Это бесценно. И тут нашу тихую сцену взорвал вихрь по имени Юу. — Сюрприз! — прокричал он, выскакивая с развернутой белой юкатой, на которой были вышиты озорные розовые рыбки. — У нас с братиком тоже подарки! Для тебя, сестрёнка! — Уо-о-о! Какая красота! — просияла я, беря в руки лёгкую, как пух, ткань. Юма молча протянул свою руку и разжал пальцы. На его ладони лежала изящная резинка для волос с нежным бантом и крошечным бубенчиком. — Кошечки мои! — я подпрыгнула от восторга, тут же завязывая высокий хвост. Бубенчик отозвался звонким «мяу». — Что это за прелесть такая! — Ты серьёзно... — пробормотал Тоширо, скептически оглядывая моё новое украшение. Но уголки его губ дёрнулись. — Ещё один источник шума. Великолепно. — Он оповещает о моём приближении! — подбросила я головой, и бубенчик снова весело звякнул. — Бойся! Ня-ха-ха-ха! — Я тебя сам на другом конце Сейрейтея отыщу, — оскалился он с напускной угрозой. Я хихикнула, заметив, как Юма отвернулся. В его обычно строгих глазах мелькнула лёгкая улыбка. Щёки слегка порозовели, и он поспешно сунул руки в карманы, делая вид, что с интересом изучает курятник. Моим взглядом завладел Итачи. Он наблюдал за нашей суматохой с безмолвной грацией. Его тёмный взгляд скользнул по моему лицу, по улыбнувшемуся Юме, остановился на Тоширо. В нём читалась не только нежность, но и бдительность хищника, охраняющего прайд. — Спасибочки, Юма-нян! — завизжала я, кидаясь обнимать его. Он лишь пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимость, но его напряжённые плечи под моими руками расслабились. Тут Юу, видя, что всё внимание переключилось на брата, надул губы: — И меня обними! Я тоже подарил! — с этими словами он с размаху налетел на нас. Но мощная рука Йоши легла ему на затылок, мягко оттягивая назад. — Уймись. Не души сестру. — Это несправедливо! — заворчал Юу. — Почему ему можно, а мне нет? Отец, увидев следы на руке Итачи, хмыкнул, затем хлопнул Тоширо по плечу, оглядывая на нём мои метки, нагло выглядывающие из распахнутого воротника. — Разборки хищников? Одобряю! Ха-ха-ха! Мама вздохнула, качнула головой, но с лёгкой улыбкой промолвила: — Мои дорогие дикари... Главное, чтобы дочурка была счастлива. Тем временем Тоширо не выдержал: — Вы тут рынок открыли или бойню? — раздался его раздражённый голос. Он окинул взглядом тушу кабанчика. — Если будем возиться тут, останемся без пруда. Или без кого-то из присутствующих, — он бросил выразительный взгляд на Юу, который вырвался и вцепился в меня сбоку. — Всё равно я тебя больше всех люблю! — провозгласил Юу, причмокивая щекой о мою голову. — Мечтай, — фыркнул Юма в ответ, но в его глазах мелькнуло глубоко запрятанное удовлетворение. — Нам нужно охотиться! И готовить! — оскалился отец. — Я сам разделаю! — Помогу, — Итачи уже прятал блокнот. — Сначала обед. Воздух вокруг мгновенно сгустился, наполнившись его спокойным присутствием. Я рассмеялась. Мой смех тонул в весёлых спорах и раскатистом хохоте отца. Тёплый ветерок шевелил белые занавески, доносилось мирное кудахтанье кур, гладь пруда поблёскивала цветной чешуёй. И в этот миг я осознала. Всё обрело завершённость. Дом был жив. Его сердце билось в такт нашему. Хаос. Прекрасный, оглушительный, живой. Мой хаос. — Ну, у вас тут идиллия! — раздался звонкий голос с забора. Йоруичи беззаботно развалилась на ограде, а рядом, словно из воздуха, возник Урахара — с веером и своей широчайшей улыбкой. Они, как две стороны одной медали — неукротимая стихия и расчётливый стратег. Йоруичи казалась воплощением бесшабашности, но её золотистые, глаза скользнули по мне с ног до головы с пронзительной внимательностью. Она проверяла, не перегрузила ли я себя. — Зона отдыха для кошек вон там, — Тоширо мотнул головой в сторону курятника. — Не вздумай сожрать. Йоруичи и папа закатились громовым хохотом. Юуширо тем временем, сохраняя церемонную вежливость, вручил мне пухлый конверт. — Подарок от клана Шихоин. На то, что сочтёшь нужным, сестра. — Вот спасибочки, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий трепет. — А это — от меня, — Йоруичи протянула целую канистру молока. — На вечер! Урахара же, сияя, вручил мне шкатулку. — Скромный сувенир для хозяйки дома, Араси-чан! Чтобы чувствовала себя комфортно. Я открыла крышку. Внутри лежало нечто струящееся и полупрозрачное, размером с носовой платок и разрезом в самом интригующем месте. Юу тут же прикрыл ладонью глаза Юме. — Это... платье? — недоверчиво выдохнула я. — О-хо-хо! — Урахара потёр подбородок с комичным смущением. — Кажется, я ошибся в расчётах растяжимости ткани и коэффициентах соотношения фигуры! — Да уж, «ошибся», — оскалилась Йоруичи, сжимая ладонь в кулак. — Твои «погрешности» всегда подозрительно направленные. Больной ты, маньяк! — Убери эту тряпку, — рявкнул Тоширо, и в его голосе зазвенели льдинки. Итачи не сказал ни слова, но аура вокруг него мгновенно стала густой и опасной. — Киске-сан, — холодно произнесла мама. — Моя дочь не кукла для переодевания. И тут, словно заряженная солнцем батарейка, появилась Рангику, с руками в боках и улыбкой во всё лицо. — Капитанчик! Твоя жена устраивает фуршет, а ты даже не позвал меня?! — Это не фуршет, это... — начал он, но я уже сорвалась с места. — Рангику-нян! И ты примчалась! — Ещё бы! Вот, держи, котёнок! — Она вручила мне две увесистые бутылки саке и гигантскую плюшевую акулу. Я ошеломлённо уставилась на мягкого хищника. — Это... вместо живой. Не хотела пахнуть рыбой! — подмигнула она. — Я в полнейшем восторге! — пискнула я, прижимая акулу к груди. — Она будет моей ночной стражей! Вместе с ледяным котом Тоширо! Я металась по двору, словно шальной шмель, с гордостью показывая гостям каждую частичку нашего мира. Пруд с наглыми карпами, сад, засаженный мной, собранные Тоширо и Итачи курятник и качели. — Это всё моё! — восклицала я, и сердце пело в груди. — Мы построили это сами! Но папины медвежьи лапы подхватили меня ввысь. — Котенька! Показывай своё логово! Он нёсся по комнатам, подобно тайфуну, внося хаос в мой идеальный порядок. Его любопытство не знало границ: он заглядывал в каждый шкаф, проверял прочность стен и едва не сорвал дверь в спальню, куда я только что застелила постель. Вслед за ним, будто тихий лунный свет, вошла мама. Её фиолетовые глаза скользнули по интерьеру, по моему лицу, по Тоширо и Итачи. Одним взглядом она поняла и чистоту, и уют, и ту стальную уверенность, что исходила от моих мужей. Когда папа попытался заглянуть под кровать, её тихое «Дорогой...» прозвучало тише шёпота, но остановило его мгновенно. А из окна бесшумно перевесилась Йоруичи с игривой ухмылкой: — Кровать-то прочную выбрали? А то на троих, знаешь ли... От неожиданности я издала звук, средний между чихом и мявом, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Итачи лишь глубоко вздохнул. А в уголке губ Тоширо дрогнула хищная усмешка, и его взгляд встретился с моим — такой горячий и обещающий, что я тут же опустила глаза. В этот момент Урахара возник в дверях с подозрительно невинным видом. — Говоря о спальне... — протянул он, доставая из складок кимоно милую лампу-котика. — Поставь ночник у кровати! Он мурлычет, когда его гладят! — Уо-о-о! — протянула я. Тоширо подозрительно нахмурился, а Итачи молча взял лампу, осмотрел и коротко кивнул. Между ними пролетела искра понимания. — Обалдел? — взревел Тоширо. Лампа мгновенно покрылась острым льдом. Но прежде чем я успела ахнуть, Итачи собрал чакру. Ледяная фигурка рассыпалась на тысячи искрящихся пылинок. — Но он же такой ми-илый! — пискнула я. — Я тебе всё что угодно куплю, — твёрдо сказал Тоширо. — Только не бери ничего у него. Итачи встретил мой взгляд, и в чёрных глазах я прочитала безмолвное подтверждение. Некоторые подарки не просто опасны — они не должны существовать в принципе. Я мельком поймала взгляд Урахары. На мгновение его маска спала, и я увидела тихое, но искреннее одобрение. Он проверял бдительность моих защитников. Его провокации всегда имели двойное дно — сегодня он тестировал прочность нашей крепости. — Котёнок! Пойдём, покажешь мне всё! — впорхнула Рангику, развеивая напряжение. Она схватила меня за руку и потащила прочь. И мы пошли. Я вела их из комнаты в комнату, чувствуя себя полновластной хозяйкой. Папа и Юу, словно два любопытных котёнка, заглядывали в каждый угол, громко комментируя каждый предмет. Но мама замерла у стены, увешанной деревянными рамками. Там висели два снимка бок о бок. На одном — я и Тоширо в храме. Он в своём официальном чёрно-сером наряде, лицо было серьёзным, но в бирюзовых глазах, устремлённых на меня, читалась сокровенная мягкость. А рядом... вторая фотография. На ней — я и Итачи. Снято было явно на мобильный. Итачи был полностью в чёрном. А я в широмуку с вышитыми серебром журавлями, с белоснежной косынкой, скрывавшей волосы. Мой облик был обликом Акане, его выдавали голубые глаза — они должны были быть холодными и отстранёнными, но на снимке они сияли безграничным счастьем, глядя на него. Мама молча протянула руку и кончиками пальцев коснулась холодного стекла. В её глазах стояли слёзы — не печали, а счастливого, гордого понимания. Тоширо тихо подошёл. — Юкико-сан, — сказал он мягко. — Если какие-то из этих фотографий вам понравились, могу сделать для вас копии. Выбирайте любые. Мама обернулась к нему, и слёзы покатились по её щекам, но она улыбалась. — Все, — выдохнула она. — Я хочу копии всех. Мне нужно наверстать пропущенное время. Тоширо кивнул, ничуть не удивлённый. — Хорошо. Я позабочусь об этом. И тут мой желудок предательски заурчал. Громко и требовательно. В наступившей тишине это прозвучало оглушительно. — Хочу кушать... — прошептала я виновато. Мама мгновенно преобразилась. — Родная, тебе давно пора перекусить, — объявила она. — Всё, к столу, — раздался голос Тоширо. Он стоял в дверном проёме, и его слова прозвучали как приказ, после которого все послушно начали перемещаться в сторону, откуда тянуло умопомрачительными запахами. Пока мы шли, Юуширо промолвил как бы между делом: — Кстати, о делах клана. Старейшины были уведомлены. О возвращении сестры, о её положении и о браке. Воздух стал плотным и тяжёлым. — Ну что, — фыркнула Йоруичи. — Рассказывай, Юуширо. Сколько старых хрычей с кондрашкой отправилось? Тот тяжело вздохнул. — Были и возмущённые голоса. Но большинство увидело в этом стратегический союз. — Его взгляд остановился на мне. — Моей сестре не о чем переживать. Ты под моей защитой и под защитой клана. От этих слов в груди что-то затрепетало. Я метнулась к нему и стиснула в объятиях так, что зазвенели косточки его позвоночника. — Юуширо-нян! Мой хороший! Он сначала застыл, потом его ладони неуверенно похлопали меня по спине. — Сестра... дышать... — А их бы и не посмели тронуть, — раздался сдержанный голос с порога. Тоширо стоял, прислонившись к косяку. — Совет Сорока Шести уже рассмотрел и одобрил наш брак. — Он сделал паузу. — Как акт политической доброй воли. Одновременное перемирие со Страной Земли и с Конохой. Воздух в кухне застыл от шока, переходящего в глубочайшее уважение. Мама замерла. В уголках её губ заплясали одобрительные морщинки. — Вот это да, — с изумлением выдохнул Йоши. — Что и следовало ожидать от капитана! — заликовал папа и сгрёб в охапку попавшихся под руку Юму и Юу. Чистый восторг бил во мне фонтаном. Я посмотрела на Тоширо — на этого вечно ворчащего капитана, который в одиночку провернул такую сложную политическую многоходовку. С визгом я рванула к нему. — Тоширо-о-о! — Что ты... — он попытался уклониться, но я уже вцепилась в него, осыпая его лицо быстрыми, звучными поцелуями. Он бурчал, но его сильные руки сомкнулись у меня на спине, прижимая так плотно, что хрустнули рёбра. — Мне этого мало, — прошипел он мне прямо в губы, но в его голосе не было ни капли раздражения, лишь сдавленная нежность. Итачи наблюдал. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользнул по разыгравшейся сцене, и в глубине его чёрных глаз вспыхнула искра молчаливого одобрения. Он медленно, почти церемониально, склонил голову в сторону Тоширо. Это была дань уважения стратегу, который блестяще провёл свою партию на политической шахматной доске, обеспечив нашей семье неприкосновенность высочайшего уровня. Их взгляды встретились на секунду. Ни слова не было произнесено. Но в этой тишине промелькнул целый диалог. Взгляд Тоширо говорил: «Я сделал то, что должен был. Для нас». А во взгляде Итачи читалось: «Я знаю. И это делает твой поступок ещё более весомым». И когда я, закончив душить Тоширо, развернулась в сторону Итачи, их глаза встретились снова. В них вспыхнуло братское, почти уставшее понимание: «Готовься». Итачи не стал отступать. Он принял устойчивую позу. И когда я врезалась в его грудь, он лишь открыл руки. Его большие, тёплые ладони легли мне на затылок и спину, мягко гася инерцию. Он стоял, как скала, пока я трясла его, бормоча что-то радостное. Его пальцы вплелись в мои волосы, а взгляд поверх моей головы снова встретился со взглядом Тоширо. И в этот раз в нём читалась ясная мысль: «Это наша общая буря. И она прекрасна». — Ничего себе... Тоширо, ты снова бесил Совет Сорока Шести? — едко подколола Йоруичи. — Называй как хочешь, — отмахнулся он. — Я из-за этого толком дома не был. И садитесь уже, всё остынет. Казалось, напряжение спало, но Урахара не удержался. — Интересно, — протянул он, и в его голосе заплясали хитрые искорки, — каковы правила наследования в таком браке? Ваши дети будут Учиха или Хитсугая? Воздух промерз насквозь. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Первым взорвался Тоширо. От него пахнуло зимним ветром. Чашка рядом с ним примёрзла к столу. — У них будет фамилия Хитсугая! — выдохнул он. — Малыши будут расти здесь! Если захотят, когда вырастут, смогут жить и в Конохе! Я поймала его взгляд — и всё поняла. Они уже обсуждали это. Заранее. Без меня. Чтобы обеспечить детям спокойное будущее в Сейрейтее, оградить их. — А ты уже составил генеалогическое древо? — язвительно бросил он Урахаре. — Оставь манипуляции. Здесь — семья. Я обвила его напряжённую руку. Другая моя рука вцепилась в край рукава Итачи. Он не шелохнулся. Его тёмные глаза медленно скользнули с Урахары на меня. В них не было гнева — лишь тяжёлая, безмолвная лавина понимания, готовая погрести под собой любую глупость. Затем его ладонь легла на мой живот, на тёплый холмик, где зрела новая жизнь. Его прикосновение растопило лёд страха. — Наследник клана Учиха уже есть, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл любой шум. — Мой младший брат достоин этого наследия. А наши дети будут свободны выбирать свой путь. «Саске-нян...» — что-то сладко сжалось у меня внутри. Итачи произнёс это без боли, с лёгкой грустью, будто наконец поставил точку в той старой истории. Его слова упали в гробовую тишину, как гладкие речные камни, — твёрдые, не оставляющие зазубрин для споров. Тоширо не дрогнул, но в его позе появилось странное уважение. И тогда из глубины моей груди вырвался ответ. — Они будут нашими котятами, — прошептала я, и мой голос запрыгал, наполняясь мурчащим звуком. — Моими дикими, любимыми хищниками. А разве у котят бывают другие имена? Они просто есть. И мы их любим. Всех. Из-за стола донёсся одобрительный смешок Йоруичи. — Наконец-то в нашем роду появился кто-то, не обременённый глупыми условностями, — сказала она, и в её голосе звучала странная гордость. — Я же говорила, моя племяшка всем покажет! Настоящая Шихоин! Юуширо молча кивнул. Я прижалась щекой к плечу Тоширо, чувствуя, как его ярость тает. А мои пальцы всё так же цепко держались за рукав Итачи. Урахара смотрел на нас. Его вечная улыбка не исчезла, но в ней появилась новая нота — почти уважение. За шутовской маской я увидела аналитический блеск. Он изучал почву для будущих союзов. Мой взгляд встретился с маминым. В её фиолетовых глазах стояли слёзы гордости и узнавания. Она, когда-то нарушившая правила клана ради любви к простому офицеру, теперь смотрела на дочь, выбравшую свой, ещё более сложный путь. Её губы дрогнули в беззвучном слове: «Умница». — КОТЕНЬКА! — внезапно проревел папа, смахивая слёзы. — Ты вылитая мамуля! Его медвежьи лапы подхватили меня, и вот я уже сидела у него на коленях, прижатая к его груди. — Мы... мы ведь тоже... — он не смог договорить и просто разрыдался. Я обняла его за шею. Мама нежно положила руку ему на плечо, а сама смотрела на нас с той самой усталой мудростью, что приходит лишь к тем, кто сражался за своё счастье против целого мира. Её пальцы сплелись с его — точно так же, как десятилетия назад, когда они бросили вызов традициям. В их глазах читалось лишь одно: «Мы с тобой. Всегда». Рангику мягко вмешалась: — Ой, хватит вам политику разводить за столом! — её голос прозвучал весело, но глаза были серьёзны. — Капитанчик и так бумагами завален! И если котёнок сейчас же не перекусит, то покусает нас! Она искусно сменила тему, начав расспрашивать маму о рецепте моти. Наш дом снова наполнился звуками — гулом голосов, звоном посуды, запахом еды. Ледяные иглы растаяли. Мы были разными — огонь, лёд и ветер между ними. Но вместе мы были целым. Нерушимым, как сама земля. Когда гости расселись за длинным столом, пространство взорвалось восхищенными возгласами. Каждого ждала не просто тарелка, а маленькая история, бережно подобранная моими руками. — О-хо-хо! Какое проникновенное гостеприимство! — Урахара с наслаждением вертел в руках свою кружку — хитрую лисицу с хвостом-ручкой. Рядом Рангику звонко рассмеялась, поднимая массивную кружку в виде развалившейся на боку кошки. — Котёнок, да это же твой портрет после тренировки с капитанчиком! Я гордо вздёрнула нос, принимая комплимент. Папа сразу пригрел у своего блюда могучего керамического льва, а мама выбрала себе стройную гепардиху. Йоруичи, увидев чашку в виде гибкой пантеры, готовой к прыжку, так залилась смехом, что едва не опрокинула соседние приборы. — Егоза, это просто гениально! — прокричала она, давясь от хохота. Но настоящий фурор произвели тарелки. Йоруичи, получив блюдо сашими, на котором застыла упитанная керамическая мышь, вцепилась в Юуширо, пытаясь удержаться. — Ну всё, я теперь кошка! — провозгласила она, давясь от хохота. А мой вечно хмурый Юма... его щёки вспыхнули, когда он взял в руки маленькую, но свирепую кружку с ощетинившимся котёнком — вылитую его копию. Тишину нарушил Тоширо. С видом человека, несущего вселенскую ответственность, он поднялся разливать чай. В его руке была лаконичная кружка холодного голубого оттенка. — Спасибо, капитан! — пропел Урахара. — Не думал, что в вашей ледяной цитадели возможен такой... температурный диссонанс. — Умолкни и пей, — бросил Тоширо, но я поймала, как его взгляд на секунду коснулся моей тарелки с онигири-котиками. Бесшумно поднялся Итачи. Его чашка из грубой, почти чёрной глины была такой же прочной и неброской, как он сам. Он наполнял стаканы молоком. Лёгкий наклон головы в мою сторону был красноречивее любых слов: «Хорошая работа». И тут начался пир. Я устроилась на коленях у отца, словно птенец, нашедший гнездо. С одной стороны мама, с другой — Йоши, не давая Юу подступиться. Меня пичкали со всех сторон, и я тонула в этой заботе. Сквозь сладкий водоворот я видела их. Итачи ел с той же безмятежной грацией, что и сражался. Его палочки ритуально отсекали кусочки мяса на край тарелки. А Тоширо... Мой вечный ворчун наблюдал за безумием с видом полководца. Его взгляд скользнул по моей переполненной тарелке, и рука с палочками метнулась вбок. Быстро, точно, он подцепил с края тарелки Итачи тот самый ломтик и отправил его себе в рот. — Эй, Тоширо! — взвизгнул Юу. — Ты чего воруешь? — Это не воровство, а утилизация, — его голос прозвучал ровно. — Он мясо не ест, а вы, — он кивнул в нашу сторону, — отобрали её. Итачи невозмутимо продолжал есть свой рис. Лишь почти неуловимый кивок в сторону Тоширо выдал молчаливое одобрение. Йоруичи громко рассмеялась: — Ну что, Киске, всё ещё сомневаешься в их «нетрадиционном браке»? По-моему, традиционнее не бывает! Рангику фыркнула в саке, давясь от смеха: — Капитанчик, это уже превышение полномочий! — Жуй, Мацумото, — скомандовал он, продолжая «утилизировать» мясо с тарелки Итачи. Я не сдержала счастливого хихиканья. Отец, рыдая от умиления, прижимал меня к груди. — Папулечка, покушай! — потребовала я, вырываясь из его объятий и хватая с тарелки кусочек. — Давай я тебя покормлю! Его глаза округлились, и тут же из обеих ноздрей фонтаном хлынули алые струйки. — Дорогой! — вздохнула мама, и её пальцы, озарённые мягким светом, мгновенно устранили последствия. — Родная, кушай сама, папуля справится. — Нет, я хочу! — упрямо тряхнула я головой, заставляя звякнуть бубенчик. — Моя котенька! Я так счастлив! — протараторил он, покорно раскрывая рот. Я прижалась щекой к его плечу, чувствуя, как смех и слёзы пузырятся во мне одним сладким клубком. Мой прайд. Мой безумный, шумный, бесконечно родной прайд. И двое моих тихих стражей, которые без единого слова нашли способ стать его неотъемлемой частью. Папа рычал от удовольствия, мама с закрытыми глазами и блаженной улыбкой пробовала персиковое моти, а Йоруичи и Рангику наперебой, с полными ртами хвалили каждое блюдо. Юу что-то громко и возбуждённо доказывал Йоши, размахивая своей кружкой-рысью, а Юма, уже заметно расслабившийся, сосредоточенно и быстро уплетал свою порцию, будто боялся, что её отнимут. Я сидела, впитывая эту живую, шумную картину, и всё во мне ликовало. Мой дом, моя семья — всё слилось в один идеальный, оглушительный, наш миг. Счастливый миг, который, я знала, будет согревать меня всю оставшуюся жизнь.* * *
После пира сытые гости растеклись по саду, словно вода, нашедшая удобные русла. Мужчины — папа, Итачи, Тоширо и Йоши — погрузились в разделку кабана и тунца. Это был их особый ритуал, молчаливая мужская медитация с ножами вместо мантр. А на просторах сада рождался совершенно иной, шумный и дикий ритуал. Всё началось с того, что Юу, словно рысёнок, увлёкся погоней за курицей Снежкой, желая «проверить её боевой дух». Возмущённая Снежка, отчаянно кудахтая, взметнулась на забор, а за ней — и Юу, подняв целый фонтан пыли и перьев. — Не так! — взвизгнула я, подобрав полы юкаты, и ринулась в погоню, с лёгкостью кошки, взбегающей по занавескам. — Надо с фланга! И тут что-то щёлкнуло в Юме. Его показная взрослость испарилась, стоило моему дикому, заразительному хихиканью прорезать воздух. Словно котёнок, увидевший солнечного зайчика, он сорвался с места за Ночкой: «Я помогу!» — и погоня стала всеобщей, стихийной. Три вихря носились по двору, вытаптывая траву и доводя кур до исступления. Мы не бежали — мы летели, петляя между яблонь с грацией диких хищников. Мой бубенец звенел в такт безудержному смеху, а я пыталась вскарабкаться на спину к Юу. Мы были как три перевозбуждённых котёнка, позабывшие о возрасте и рангах: толкались, кувыркались в мягкой траве, а наш смех — три разных тембра — звенел под небом, самый искренний звук на свете. Наше безумие не осталось без внимания. Папа, отложив тяжёлый нож, застыл как вкопанный. Его грудь вздымалась от беззвучного смеха, а по лицу катились слёзы. — Смотри, мамуля! — прохрипел он, смахивая влагу рукавом. — Наши котята... совсем как в старые времена! Мама не отвечала. Скрестив руки на груди, она молча наблюдала. Её лицо, годами хранившее печать тревоги, наконец расслабилось, помолодев. Она поднесла руку к губам, но глаза сияли безудержной нежностью: — Да... как в детстве. Йоруичи, развалившаяся на перилах веранды, хохотала так заливисто, что едва не свалилась в клумбу нарциссов. — Да вы только гляньте на них! — кричала она, задыхаясь от смеха. — Прямо как щенки, которых впервые выпустили на волю! Добежав до воды, мы не остановились. Юу, присев на корточки, принялся с азартом шлёпать ладонями по гладкой поверхности, пытаясь обрызгать меня. Я тут же ответила ему тем же, и через мгновение мы оба были промокшими до нитки, а перепуганные рыбы в ужасе разбежались по дну. Йоши, прервав беседу с Тоширо, наблюдал за нами с мягкой, снисходительной усмешкой. — Бестии, — произнёс он с неожиданной теплотой, глядя, как мокрый Юу пытается взгромоздить меня себе на плечи. Тоширо стоял рядом, скрестив руки на груди. Маска капитана не дрогнула, но уголки его губ предательски дёргались. — Полнейший бардак, — проворчал он, но его взгляд поймал моё сияющее лицо. В ледяных глазах на миг вспыхнула тёплая, почти беззащитная нежность, и он отвёл взгляд, сделав вид, что изучает разделанное мясо. Урахара, прикрывшись веером, тихо хихикал. — Потенциал зашкаливает, — прошептал он. — И скорость... Интересно, как бы они справились с моими новейшими разработками... А в стороне от всеобщей суматохи, на краю веранды, сидел Итачи. Его плечи, всегда собранные и незыблемые, наконец обмякли. Рядом стояла чашка с недопитым чаем. Он не улыбался. Его лицо оставалось спокойным и невозмутимым, будто высеченным из камня. Но когда мой смех, смешанный с визгом братьев, прокатился по двору, его длинные ресницы дрогнули. И тогда Итачи закрыл глаза. Всего на несколько секунд. В этот миг его строгие черты смягчились. Глубокие складки у рта, хранившие память о перенесённых тяготах, чуть разгладились. Он не спал — он слушал. Впитывал каждый звук нашего счастливого хаоса. И на его лице появилось выражение такого глубокого, безмятежного покоя, что это было красноречивее любой улыбки. Это был тот самый свет, ради которого он был готов на всё. С разбегу, с общим криком «Ня-ха-ха!», все трое рухнули в прохладную воду, поднимая фонтаны брызг, будто котята, гоняющиеся за хвостами. Тоширо пробурчал что-то вроде «Простудитесь», но в его ворчании не было и тени раздражения, лишь странная, тихая гордость. Юу снова попытался подхватить меня, но я с кошачьей гибкостью вывернулась и, хихикая, спряталась за спину младшего брата. — Спасай, меня догоняют, Юма-нян, — прошептала я, цепляясь за его одежду и взбираясь ему на спину. Юма застыл, но его руки инстинктивно поддержали меня. Юу с весёлым возгласом бросился к нам, и мы, смеясь, закружились вокруг него. Погоня сама собой угасла у качелей, гордо висевших под сенью тёмных, шепчущих сосен. — Братик Юма, — прошептала я, всё ещё вися у него на спине, — а пошли на качели? Ты же меня покачаешь? Он не ответил. Молча, с сосредоточенной серьёзностью взрослого воина, он понёс меня к ним. Я устроилась на отполированном сиденье, а он встал сзади, взявшись за верёвки своими уже почти взрослыми руками. — Выше-выше! — попросила я, и он послушно, с силой оттолкнул. Качели взмыли вверх, и ветер радостно засвистел в ушах, вырывая мокрые пряди волос и высушивая капли на щеках. Я зажмурилась, чувствуя, как невесомость наполняет каждую клеточку. — Ня-ха-ха-ха! Ещё! Ещё! Юу, наблюдавший за нами с видом обиженного котёнка, затопал босыми ногами: — Нечестно! Я хочу качать сестрёнку! Юма, уступи! Но мощная рука Йоши легла ему на затылок, мягко, но неумолимо прижимая к месту. — Хватит с тебя утреннего вихря. Дай другим получить свою порцию ласки. Юу брыкался и ворчал, словно пойманный за загривок рысёнок, но его сопротивление было уже чисто ритуальным. Тоширо, наблюдавший с крыльца, лишь тяжело, по-хозяйски вздохнул. А я в это время снова взлетела к самым ветвям. Сердце пело, распахнувшись навстречу вечеру. Я окинула взглядом двор: мужчины у пруда, мама с девочками на веранде, братья вокруг. Это был мой мир, выстраданный и вымоленный. И под аккомпанемент смеха и звона бубенца я чувствовала себя самой счастливой кошкой на свете. Позже, когда первые звёзды зажглись на небе, Йоши лениво потягивал саке. Его взгляд упал на Тоширо, чей профиль казался высеченным изо льда. — Слушай, Тоширо, — раздался его хриплый бас. — А помнишь, как мы в детстве на турниках соревновались? Тоширо медленно обернулся, его бровь едва заметно дёрнулась. — Помню. Ты сорвался на сорок восьмом. — А ты — на пятидесятом! — парировал Йоши, и в уголках его зелёных глаз заплясали озорные чёртики. Има, услышав это, оживился, словно медведь, учуявший мёд. — Да что вы словами меритесь?! — прогремел он, с силой ударив кулаком по деревянному столбу. — Дело делайте! Старая добрая схватка! Армрестлинг! Началось мгновенное разделение на лагеря. Юу вскочил, как ошпаренный: — Папуля, да он ему кости переломает! Йоши — наш титан! А этот… ледышка! — Балда, — фыркнул Тоширо. — Лёд выдерживает любое давление. В отличие от некоторых горячих голов. Я тут же вцепилась в его рукав. — А мой муж самый сильный! Самый-самый! — Я за такое и убить готов, киса, — хищно ухмыльнулся Тоширо. Мама, сидевшая рядом, лишь молча вздохнула, подливая себе чай. В её глазах я прочитала: «Дикие. Но мои». Йоруичи с весёлым азартом расчищала место на столе. — Ставлю свою лучшую бутылку молока на белоснежного! — объявила она, подмигнув Тоширо. — У него взгляд убийцы! Урахара, тихо хихикая, достал из складок кимоно блокнот. — О-хо-хо! Уникальные данные! «Влияние эмоциональной привязанности на мышечный тонус»! Продолжайте! И они сошлись. Рука Йоши — мощная, загорелая, в паутине шрамов. Рука Тоширо — уже, но со стальными шнурами мышц, от которых струилась лёгкая, морозная дымка. — На старт... внимание... МАРШ! — проревел папа. Стол жалобно затрещал. Мускулы вздулись буграми. — Жми его, сын! — гремел отец. — И я хочу! — взвизгнула я, запрыгивая к ним и накрывая своими ладонями их сцепленные руки. — Я вас обоих победю! Воцарилась ошеломлённая тишина. И тогда сзади, бесшумно появился Итачи. Прежде чем кто-либо успел моргнуть, он мягко, но с железной силой разжал мои пальцы. В другой его руке, будто материализовавшись из ниоткуда, возник идеальный онигири в форме котика. — Поешь сначала, — его голос прозвучал тихо и глубоко, как шёпот ночи. — Они никуда не денутся. Он провёл ладонью по моей спине, от шеи до копчика. Внутри всё дрогнуло и затрепетало. — Мр-р-ня… Я забыла про всё и уткнулась носом в ароматный рис. Вселенная померкла перед волшебством еды и ласки. Пока я погружалась в нирвану, Тоширо и Йоши, ошарашенно глядя на Итачи, по инерции продолжили борьбу. Их руки, потеряв вектор, с оглушительным грохотом рухнули на стол одновременно, уничтожив его в щепки. — Победа капитана! — захлопал в ладоши Урахара. — Блестящий результат! Йоши фыркнул, потирая запястье. — Чёрт, Тоширо, а ты крепкий. Не ожидал. Тот, пряча лёгкую улыбку, кивнул. — Ты тоже неплох. Отец, рыдая от умиления, обнял их обоих своими медвежьими лапами. — Мои мальчики! Настоящие воины! Итачи стоял за моей спиной, удовлетворённо наблюдая, как я доедаю, сметая с пухлых губ крупинки кунжута. Он не выиграл это соревнование. Он выиграл всё, даже не вступив в бой. Пока другие мерились силой, он, одним точным движением, укротил цунами моего энтузиазма, спас мужскую гордость и чьи-то запястья. Гений, знающий — истинная победа в том, чтобы твой прайд оставался невредимым, сытым и счастливым.* * *
Вечерняя прохлада заставила нас потянуться в дом, как усталое племя, возвращающееся в логово. Мягкий свет заливал гостиную, поглощая нас тёплым, уютным мраком. Мы стихийно расположились на татами, разбившись на маленькие островки — каждый нашёл свою гавань. Воздух стал густым и сладким, вобрав в себя аромат цветочного саке, звонкий смех и терпкие духи. В самом тёплом углу, отгородившись от мужского гомона баррикадой из пёстрых подушек, устроили свой штаб три шикарные катастрофы. Йоруичи развалилась с видом полновластной хозяйки положения. Рядом, с невозмутимостью королевы, восседала Юкико, но в уголках её глаз прятались озорные искорки. А между ними, словно живое осеннее пламя, сияла Рангику — её глаза горели ещё ярче от выпитого саке. — Ну и? — наклонилась Йоруичи. — Как ваше путешествие? — Без подробностей, а то капитанчик мне голову оторвёт, — Рангику залилась счастливым смехом, запрокинув голову. — О, это было нечто! Ледяная глыба, грозовая туча и наше солнышко между ними! Капитанчик ворчал, как лев, Итачи молчал, как рыба, а котёнок вертелась вокруг, словно смерч! Юкико тихо фыркнула, с изяществом поднося чашку к губам. — Звучит... энергозатратно, — произнесла она, но в голосе слышалось скрытое одобрение. — Ещё как! — Рангику захлебнулась от восторга. — Но чертовски мило! Особенно когда они синхронно хмурились, стоило кому-то чужому приблизиться. Я уже несла в их круг тарелку с идеальными, почти прозрачными ломтиками сашими. Рыба таяла на языке, пахнув океанской свежестью. Как вдруг на мою голову легла рука. — Ах, какая плотская энергетика! — Урахара умилённо потрепал мои волосы, другой рукой доставая странный блестящий аппарат. — Позволь запечатлеть этот миг, Араси-чан! Раздался щёлк. И в следующее мгновение его голова с глухим стуком встретилась с летящей подушкой. — Руки прочь, извращенец! — Йоруичи, даже не оборачиваясь, попала в цель. — Ой, простите! — мама, оказываясь рядом, «случайно» наступила Урахаре на ногу, вращая пяткой. — Я, кажется, поскользнулась. Идём, родная. — Да, мамулечка! Урахара, потирая ушибленные места, лишь счастливо ухмыльнулся: — Какая слаженная работа... За версту видны общие доминантные гены. Восхитительно! — В следующий раз я ударю, — донёсся из угла голос Тоширо. — Обещаю. — Держите, кушайте, — хихикнула я, ставя тарелку. Йоруичи с грацией большой кошки утащила самый жирный кусок. — Умничка, племяшка! Има хоть в чём-то толк знает! Я не ушла. Повинуясь внезапному порыву, я прилегла и устроила голову на коленях у мамы. Её пальцы мягко погрузились в мои волосы, расчёсывая их медленными, гипнотическими движениями. Всё остальное отошло на второй план — голоса стали приглушёнными, убаюкивающими, а мир сузился до этого островка спокойствия. А потом мой нос уловил соблазнительный аромат. Сладкий, медовый. Я приоткрыла глаз. Рядом стояла вазочка персиковых моти. Мамины пальцы продолжали своё неторопливое шествие. Она была поглощена беседой. Идеальный момент. Я затаила дыхание. Моя рука потянулась вперёд, изящно, как лапка кошки. Пальцы обхватили одно моти. В тот же миг пальцы мамы на секунду замерли. Она всё видела. Но не остановила. Лишь продолжила гладить, будто ничего и не произошло. С драгоценной добычей я бесшумно откатилась и поднялась. — Всё, я побежала! — бросила я, отскакивая. Сзади донёсся раскатистый хохот Йоруичи: — Вся в мать! Наглая и очаровательная! Пробегая через гостиную, я застыла у окна. Там сидели двое — тёмная статуя и пёстрый вихрь. Итачи был воплощением невозмутимости, но в складке у губ таилась тень интереса. Взгляд, обычно неподвижный оживился, словно он нашёл новый, сложный пазл, который стоило разгадать. Урахара хихикал в свой веер, и его глаза под полосатой шляпой смеялись. Мой внутренний котёнок насторожился. Два хищника в одной комнате, и пахнет не ссорой, а... интеллектуальной пыткой. Я метнулась к ним, проигнорировав все приличия. Забралась на колени к Итачи, устроившись поудобнее, будто так и надо. Он не дрогнул. Его согревающая рука автоматически легла мне на спину, а пальцы принялись выводить успокаивающие иероглифы вдоль позвоночника. — А мы тут о погоде беседуем, — пропищал Урахара. — О духовных течениях и... архитектурных особенностях Сейрейтея. Мне стало любопытно, и я прислушалась. И тут же пожалела. — ...стабильность континуума зависит от решений Совета, основанных на свитках, игнорирующих квантовые колебания... Мой мозг начал закипать. Я уткнулась носом в воротник Итачи, втягивая знакомый запах. Чувствуя мою тоску, его пальцы стали гладить увереннее. На столике перед ними стояла тарелка с моими онигири-котиками и данго, которые Итачи, судя по идеальности, приготовил сам. И что поразительно — он незаметно пододвигал сладости в сторону Урахары. Тот брал их с тем же интересом, с каким, должно быть, разбирал чужие мысли. Это была не беседа, а поединок. Тихий, вежливый, где вместо клинков скрещивались намёки, а вместо ударов паузы. Аналитический ум против изобретательного хаоса. Итачи, как шахматист, выстраивал стратегию, чтобы обжиться в этом новом мире. Урахара, как учёный, с наслаждением подкидывал ему переменные, наблюдая за реакцией. Оба наслаждались этой игрой. В воздухе висело почти осязаемое напряжение — не враждебное, а уважительное. А я сидела между ними, как живой талисман. Пока их умы парили в заоблачных высях заумных рассуждений, я методично опустошала тарелку. — Всё, я сдаюсь! — объявила я, сползая с колен. — Мой череп трещит! Они оба повернулись ко мне. Урахара захихикал, а уголок глаза Итачи дёрнулся — его версия улыбки. Я помчалась прочь, оставив гениев доигрывать партию. Мой хитрющий кошак знал, что делал. Взгляд скользнул по комнате и нашёл Тоширо. Он стоял у стола, поправляя вазу с цветами, которую в порыве энтузиазма сдвинул папа. В этот миг его взгляд встретился со взглядом Итачи. Ни слова. Лишь короткое, почти незаметное кивание, молчаливый знак уважения, прошедший через всю комнату. Воздух в доме гудел, словно растревоженный улей. Я была его центром — маленький вихрь, порхающий между островков родного тепла. То подкладывала Рангику закуски к саке, то поправляла салфетку у разгорячённого отца. Девушки ушли в обсуждение жизни в Сейрейтее, а Тоширо с отцом и братьями ввязались в шуточное состязание. Я металась между ними, как пчела, опьянённая цветением — они понимали эту мою жадную потребность быть рядом с каждым. Сделав дрожащий вдох, я подошла со своими фотоальбомами. — Хотите увидеть? — мой голос прозвучал тише обычного. — Моё прошлое. То, что было до того, как я... вернулась. Воцарилась тишина, полная внимания. На фотографиях застыли моменты другой жизни: я в образе Акане, в форме Чуунина, с Какаши, с товарищами, чьи лица стёрлись в памяти. Мама прикрыла рот рукой. — Ты столько прошла одна... — И выстояла, — мягко, но твёрдо произнёс Итачи. — Всё это сделало её сильнее. Настоящей. Я улыбнулась, проводя пальцем по снимку, где я смеялась, запрокинув голову рядом с Цунаде. — Это всё — моё. И вы — тоже часть этой истории. Самая важная. Фонари, развешанные Итачи, зажглись, отбрасывая на траву золотистые круги. Рангику подняла тост за «самую кошачью семью во всём Сейрейтее!». Я сидела на ступеньках, прислонившись к Итачи. Он был безмолвен, как сама ночь, но его спокойствие было осязаемым, словно тёплое шерстяное одеяло. — Ну что, — тихо произнесла я, глядя на освещённые огоньками лица. — Теперь это точно дом. — Не «теперь», — его голос был глубже наступающего вечера. — Он стал домом в тот день, когда ты в него вошла. Тоширо, стоявший неподалёку, обернулся. Его лицо освещала ухмылка, от которой моё сердце ёкало. — А когда мы этот курятник строили — он стал неприступной крепостью, — проворчал он, и в голосе звучала отчётливая нота гордости. Раздался общий, мягкий смех. Я закрыла глаза, впитывая этот момент. Запах вечера, смеха и цветущего сада. Дом больше не был убежищем. Он был наполнен жизнью. Позже мой взгляд упал на Юму. Он сидел, сгорбившись, с самым суровым лицом и методично уничтожал свой десерт. Что-то во мне дрогнуло. Я подкралась сзади и обвила его руками. — Не шевелись, — прошептала я, принявшись тереться щекой о его плечо. — Мой братик. Мой суровый, хороший братик. Юма застыл. Его уши залились багрянцем. Но он не оттолкнул. Только сидел, тяжело дыша, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. — Смотри, мамуля! — прохрипел папа. — Наш воин! Оттаял! — А МНЕ ТО ЧТО?! — взвыл Юу. — Почему ЕМУ можно, а мне нет?! Но рука Йоши легла ему на затылок, прижимая к татами. — Сиди смирно. Юу, шипя, пытался вырваться. Тоширо вздохнул и накрыл своей прохладной ладонью его голову. — Успокойся, балда. Под тяжестью ладони Юу осел. А я вдохнула родной запах брата и прошептала: — Мой. Юма, всё такой же красный, наклонил голову, едва заметно прижавшись к моей щеке. К вечеру хаос постепенно сменился умиротворённой усталостью. Я стояла на пороге, прислонившись к столбу, и смотрела на них — на своих. Прайд. Настоящий. Мой. Когда гости начали расходиться, мои ноги наконец подкосились. Мир поплыл перед глазами, и пол пошёл навстречу. Но меня тут же подхватили. Одни руки — сильные, пропахшие морозной свежестью. — Всё, хватит, киса, — велел Тоширо мягко. — Спящий режим. Я приоткрыла глаза и увидела Итачи, шагающего рядом. Потянулась к нему. — Приласкать тебя хочу… — Завтра, — его ответ прозвучал твёрдо, как обет. Я улыбнулась, прижалась щекой к прохладному шёлку кимоно Тоширо и провалилась в сон. Сквозь пелену сна до меня донёсся уставший ворчунливый голос: — Тебе конец, Учиха. В словах не было угрозы — только усталое, почти братское веселье. И тишина в ответ, красноречивее любого согласия.
